Бывает, внушительная плотина очень надёжна с виду. Зеркальная поверхность пруда спокойна, кротка и послушна. Откроют лоток – вода забурлит, ворочая жернова мельницы; закроют – река снова затихнет, присмиреет, и кажется, что она покорилась навеки. Но глаз и ухо мельника сразу увидят и услышат её глубинную, сдержанную ярость, тревожное вздрагивание и опасные донные шорохи. И мельнику ясно: река лишь ждёт первого грозового ливня.
Когда Мансур вернулся с Дальнего Севера, где работал в сравнительно небольшой больнице, он вскоре устроился в клинику Янгуры – в современное лечебное учреждение с большим коллективом и первоклассным оборудованием. Этот размах, широта и спокойный ритм деятельности напомнили ему водную гладь пруда, и он не переставал восхищаться слаженностью коллектива, согласованностью и взаимопониманием в каждом деле. В то же время ему нравилась смелость Янгуры, его уверенное руководство. Мансур от души радовался, что ему посчастливилось работать с таким волевым руководителем. Но вскоре его стали тревожить смутные мысли. Кто-то из коллег в разговоре обронил однажды:
– Не забывай, друг, – двух солнц в небе не бывает!
Мансур не сразу понял смысл этих слов. Кто первое солнце и кто – второе? И существует ли это второе?.. Во всяком случае, он сам был далёк от желания забраться в небосвод и светить миру.
Освоившись в коллективе, Мансур, сам неплохой специалист, начал внимательно приглядываться к людям, к обстановке и вскоре, как тот мельник, стал различать беспокойный донный рокот струй. То один, то другой способный хирург, плодотворно работавший до этого, вдруг покидал больницу. Одни уходили, покорно или безразлично опустив голову, уход других сопровождался немалым шумом. Мансур, как новый человек, вначале стоял в стороне, не участвовал в спорах – знал только свою работу. Янгура был с ним всегда приветлив, часто похваливал. Но чем больше хвалил его Янгура, тем острее чувствовал Мансур на себе недобрые взгляды коллег. Ему, как вполне порядочному человеку, далёкому от склок и интриг, нелегко было испытывать такое отношение к себе, и однажды, при деловом разговоре, он прямо спросил молодого хирурга Юматшу Ахметшина:
– Почему коллеги косятся на меня, как на белую ворону?
– Не торопитесь всё знать, – многозначительно ответил Юматша, – мне кажется, скоро и вы получите свою долю.
– Какую ещё долю? – недоумевал Мансур. – Неужели нельзя объяснить просто, по-человечески? Один намекает на какое-то солнце, другой – на долю.
– Те, кто говорят прямо и просто, Мансур, недолго держатся у нас.
Прошла неделя, другая – вдруг Мансура вызвали к Янгуре.
– Садитесь, – кивком головы через плечо Янгура указал на стул, а сам продолжал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.
Мансур, предчувствуя что-то недоброе, осторожно опустился на стул. Сгущались сумерки. И окна, и снег, и даже тени на снегу приняли фиолетовый оттенок. Где-то слышался гул самолёта. И по мере того, как удалялся этот гул, отчётливей слышалось тиканье больших часов в углу кабинета. И ещё время от времени поскрипывали ботинки ходившего из угла в угол Янгуры.
– Видел я ваше новшество, – произнёс наконец Янгура с едва уловимой усмешкой. – Это, оказывается, по вашей инициативе сделали надпись над дверью операционной: «Praesente aogroto, taceant coblogupa, effoqiat risus, dum omma dominat morbus»[28].
– Это не мной придумано, Фазылджан Джангирович. Такая надпись…
– …украшала двери многих операционных, в которых работали знаменитые хирурги, – закончил Янгура. – А я-то, по скромности своей, не делал этой надписи. Но коли вы сочли нужным, – поперечная складка на лбу Янгуры внезапно затрепетала, – что ж… Но мне кажется, что с больными следует быть сугубо осторожным не только в операционной, но и в любой палате. А что вы сказали больной Салимовой?
– О какой Салимовой идёт речь? – спокойно осведомился Мансур. – У нас их две…
Этот вопрос окончательно вывел из себя Янгуру, у которого всё уже кипело внутри. Вдобавок он не знал, что Салимовых в больнице две, и уж конечно не хотел, чтобы эта его неосведомлённость стала известна подчинённому.
– Вы прекрасно понимаете, о какой! – резко ответил он. – О той самой, которой вы самонадеянно заявили, что будете сами оперировать её!
– Никому ничего подобного я не говорил, Фазылджан Джангирович. И не в моём характере говорить это. Если до вас дошёл такой слух, это ложь. Можно спросить у больной…
– Мы не имеем права беспокоить больную, тем более – вмешивать её в наши дрязги, она и без того между жизнью и смертью, – жёстко произнёс Янгура, краешком глаза наблюдая за Мансуром. В его взгляде злость смешалась с подозрительностью.
Он снова прошёлся по кабинету, чувствуя, что раздражение в нём постепенно утихает. Но тут Мансур, сам того не зная, подлил масла в огонь.
– Врачебная этика, – сказал он, – предписывает считаться с волей оперируемого. Ведь Салимова не платье кроить пришла к нам. Она кладёт на весы свою жизнь, счастье своей семьи.
Янгура, разумеется, воспринял это как камень, брошенный в его огород.
– Вот как? – тихо произнёс он. – Сначала агитация исподтишка, потом… демагогическое напоминание о врачебной этике! Нет, не выйдет! Вы пытаетесь завоевать себе авторитет слишком лёгким способом. А я-то, рискуя восстановить против себя начальство и коллег, назначил вас, хирурга без опыта, без имени, – извините, мальчишку, – назначил своим ассистентом в то время, когда были врачи более способные и опытные. Я хотел научить вас работать по-настоящему. Надеялся и Абузару Гиреевичу сделать приятное. И вот благодарность!
За несколько месяцев совместной работы Мансур успел уже кое-что понять в характере и нраве Янгуры. Ему самому приходилось наблюдать, как во время работы Янгура ни с того ни с сего выходил из себя, кричал на подчинённых, даже швырял инструменты во время операции. Поэтому вызов в кабинет и разнос наедине, а не на людях, означал, что Янгура всё же сохраняет какое-то преимущество за Мансуром перед другими, в какой-то степени считается с ним. Но заискивать Мансур не собирался. Он счёл за лучшее промолчать.
По-своему объяснив его молчание, Янгура произнёс тоном приказа, даже с оттенком угрозы:
– Смотрите же! Не вздумайте со мной тягаться! Не советую. Если хотите набраться ума и опыта – шагайте в ногу со мной.
Янгура полагал, что теперь Мансур должен поблагодарить его и выйти из кабинета с опущенной головой. Но, видимо, Мансур был не из покорных.
– Фазылджан Джангирович, – спокойно произнёс он, – разрешите мне сказать несколько слов.
Янгура снисходительно кивнул.
– Если вы считаете, что допустили ошибку, назначив меня своим ассистентом, когда были более способные и опытные врачи, так ещё не поздно исправить эту ошибку, – проговорил Мансур так же спокойно.
– Вы всё же отдавайте себе отчёт в том, что говорите, – резко сказал Янгура, внутренне вздрогнув. – Мне ничего не стоит исправить ошибку. Но я – учитель. И если вы даже не цените этого, я обязан заботиться о вас… Я бы на вашем месте… если у вас есть хоть капля уважения ко мне, сейчас же пошёл к Салимовой…
– Это нетрудно, – ответил Мансур. – Я готов пойти. Но что я должен сказать ей?
– Что подскажут вам совесть и здравый ум, то и скажите.
Янгура отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. И напоследок заявил, даже не поворачиваясь лицом к Мансуру:
– Вы свободны. Но прошу учесть – завтра, когда я буду оперировать Салимову, можете не являться к операционному столу! Другие будут ассистировать.
Мансур попрощался и вышел.
В коридоре, отойдя в сторонку, закурил. Он был озадачен. Должно быть, что-то произошло во время утреннего обхода Янгуры, а Мансур после ночной срочной операции не был на этом обходе, явился в клинику несколько позже и ещё ничего не знал о последних событиях. Отстранение от завтрашней операции хотя и было неприятным, всё же не особенно огорчало Мансура, – он ведь и не собирался делать Салимовой операцию, да она и не просила его об этом. Заранее было известно, что операцию проведёт сам Янгура. И это в порядке вещей. Наиболее сложные операции всегда делаются более опытными хирургами. «Наверно, Фазылджан Джангирович вообще недоволен моей работой как ассистента», – подумал Мансур. Вот это было по-настоящему обидно. Он ведь отдавал работе все силы и способности. И вдруг впал в немилость. Женщине обычно легче в таких случаях – она поплачет, на том и успокоится или примирится с той или иной неудачей. Но мужские слёзы если и прорываются, то скупо, душевные раны мужчины долго не заживают. А Мансуру не хотелось загонять обиду и боль внутрь, – слишком тяжело приходится, когда копишь всё в себе, нужна была разрядка, надо поделиться с кем-то своими переживаниями. Но сейчас он одинок. Отца не следует ввязывать в это неприятное дело, да и самолюбие мешает. Ильхамия – что от неё толку, так, не светит и не греет. Вот если бы Гульшагида… Это совсем другое дело. Она поняла бы и разобралась. Но зачем думать о несбыточном, о потерянном? Надо полагаться на себя. Только на себя!
На следующий день он явился в клинику, как обычно, в девять утра, и сразу же прошёл к больным. В открытые двери палаты увидел – на каталке с мягкими резиновыми колёсиками повезли Салимову на операцию. В душе он пожелал ей счастливого исхода.
Но вскоре в коридоре поднялась непривычная суматоха. Выбежал в коридор и Мансур. Остановив сестру, спросил, что случилось.
– Ужас!.. Сказать страшно… Салимова встала и ушла с операционного стола. Фазылджан Джангирович швырнул инструменты, поранил руку операционной сестре Наталье Владимировне… Ругается… Ужас!..
Мансур оцепенел. Такого он не ожидал.