Если поэт в бессонную ночь напишет хорошие стихи, живописец после мучительных исканий создаст прекрасную картину, ваятель снимет с белого мрамора последнюю лишнюю выпуклость, композитор найдёт волшебный ключ мелодии, – каждый из них почувствует не передаваемую словами огромную творческую радость. В эту минуту они не мечтают ни о каком другом счастье, потому что величайшее удовлетворение, какое только может выпасть на долю человека, уже испытано, и художникам нет дела до всех остальных удовольствий и наслаждений, существующих на свете. На душе у них так светло, просторно и чисто, сердце бьётся так горячо, дышится так вольно и легко, глаза видят так далеко, – кажется, что полностью открылись красота и правда жизни.

Не меньше удовлетворения испытывает и врач, вырвав больного из когтей смерти, вернув его к радостям жизни. Результат его творчества в некотором смысле даже выше лучших произведений искусства, потому что он вернул к жизни и труду самое совершенное произведение природы – человека. И всё же… Лучшие образцы творчества поэтов, художников, композиторов, певцов, артистов выставляются на суд народа; отзывчивые и благодарные читатели, слушатели, зрители шумно одобряют творца искусства, преподносят ему большой, наполненный до краёв бокал сладкого шербета славы. А благородный результат труда и творчества врача, как правило, очень редко выставляется напоказ, не получает столь широкой известности, – врачу никто не аплодирует, не усыпает его путь цветами в знак победы над злым недугом. Впрочем, лучшей наградой для врача является признательность спасённого от смерти больного. И эта признательность рано или поздно распространится в народе, – это ли не лучшая награда борцу за жизнь, награда победителю смерти!

Теперь уже ясно – Абузар Гиреевич вернул здоровье Галине Петровне. Недавно она выписалась из больницы. Когда тётя Аксюша с Галиной Петровной в последний раз вышли из врачебного кабинета, Абузар Гиреевич почувствовал в душе прилив огромной радости и в то же время ощутил какую-то странную пустоту. В горле застрял горячий комок, на глазах выступили слёзы. Он знал, что через несколько часов снова увидит их у себя дома. Фатихаттай и Мадина-ханум, наверно, готовят прощальный обед. Как будто всё на месте. И всё же старому профессору было грустно. Встреча за стенами больницы – это уже совсем другое, это – иные чувства и мысли, а то, что было пережито в больнице, уже неповторимо.

Абузар Гиреевич сел было за стол, облокотился. И тут какая-то сила потянула его к окну. Ему казалось, что шиповник, растущий возле больничной ограды, продолжает ещё цвести. Он посмотрел в окно. Куст шиповника сплошь засыпан снегом, совсем не виден. Зато все другие деревья в саду казались унизанными крупными белыми цветами. Профессор долго смотрел на это изумительное цветение, и душа его освобождалась от щемящего чувства тоски.

А сегодня – ещё одни проводы. Перед профессором стоит Асия. Она уже не в больничном халате, на ней своя одежда. Девушка заметно осунулась, на лице – следы больничной желтизны. Но это скоро пройдёт. Уже и сейчас глаза её светятся счастьем. Она стоит перед профессором, чуть склонив голову набок, вид у неё словно бы немного виноватый, но улыбка – нежно-лукавая – заметно играет на губах. Больничный халат небрежно накинут на плечи. В этой небрежности, в улыбке, в бодром чувстве – во всём угадывается что-то новое, не свойственное больным: здоровая устремлённость к жизни. Выйдя из больницы и отдохнув, она снова похорошеет и станет похожа на только что расцветший бутон.

– Ну, Асенька, до свиданья. Никогда больше не хворай, – сказал профессор, впервые обращаясь к ней на «ты». С трудом найдя ключ к измученной болезнью и впавшей было в полное отчаяние девушке, он очень привязался к ней, полюбил её, а расставаться с любимым человеком всегда тяжело, особенно в больнице. – Смотри, не забудь пригласить на свадьбу! – сказал он и погрозил пальцем девушке.

– Была бы только свадьба, посажу на красное место! – ответила Асия, оправившись от смущения, и принялась благодарить профессора за всё, что он сделал для неё.

Абузар Гиреевич досадливо отмахнулся и продолжал уже серьёзно:

– Не вздумай, Асия, с первого же дня бегать на танцы, кататься с парнями на мотоцикле. Пока организм полностью не набрался сил, надо дать ему полный отдых. Потом будешь и танцевать, и кататься, сколько душе угодно. Договорились?.. Через месяц покажешься мне – так ведь мы условились. Не забудь… Побольше гуляй на свежем воздухе. – Профессор поднялся из-за стола, приблизился к Асие. – Ну, иди уж, иди домой, – сказал он каким-то странным голосом, чуть похлопал девушку по плечу и отвернулся, чтобы скрыть волнение.

Внизу заработал рентгеновский аппарат – доносилось его негромкое гудение; в коридоре послышались мерные, тяжёлые шаги, – должно быть, кого-то несли на носилках… Абузар Гиреевич, не оборачиваясь, ждал, когда девушка выйдет.

Минут через пять Асия, нерешительно потоптавшись и не сказав больше ни слова, покинула кабинет. Профессор вышел в коридор, остановился у окна, обращённого в парк. По ровной, расчищенной от снега дорожке, ведущей от главного подъезда больницы, уходили Асия с матерью. Девушка взяла мать под руку. «Неужели не обернётся?» – подумал профессор. И, словно почувствовав этот зов, Асия быстро обернулась, с улыбкой помахала рукой. Профессор тихо улыбнулся, кивнул в ответ.

Вот и опустела снежная дорожка. Шумят в саду голые деревья, стелется по земле позёмка.

* * *

И ещё одно расставание.

…В большой, опустевшей комнате общежития нет никого, кроме Гульшагиды. Сейчас и она покинет эту комнату – осталось уложить вещи в чемодан. Большинство её подружек уехали сегодня, Гульшагида уедет завтра утром. Она печальна и задумчива, движения её медленны. Она помнит, как, бывало, любовалась из окна этой комнаты видом Казани. Особенно запомнилось одно утро ранней осени. Только что приехал Мансур. Впереди у Гульшагиды оставалось два месяца учёбы. И кроме учёбы – два месяца ожиданий и надежд. Сегодня всё развеяно, ничего не осталось: нет надежд на встречи на дамбе, не увидеть ей огоньков в окнах знакомого дома. Правда, Абузар Гиреевич ещё в больнице не раз настойчиво напоминал ей, чтобы перед отъездом непременно зашла к ним. Но Гульшагида с благодарностью отказалась, – для чего лишний раз терзать бедное сердце?

Вдруг постучали в дверь.

– Вас к телефону! – сказала дежурная по общежитию.

«Кто это может быть? Уж не Фазылджан ли?» – заволновалась Гульшагида, потому что никто другой не звонил ей в общежитие. Но в трубке послышался радушный голос Абузара Гиреевича:

– Мы всё-таки ждём, Гульшагида. У Фатихаттай уже и тесто подошло.

Гульшагида, не переставая благодарить, попробовала было опять отказаться, но Абузар Гиреевич многозначительно сказал: «Обидимся!» Это – уже не шуточно. Гульшагида должна была согласиться. Когда вернулась в комнату, сердце не переставало взволнованно биться. Заставив себя успокоиться, она достала из чемодана выходное платье. Но платье смялось, надо подгладить.

Переодевшись, Гульшагида взглянула на себя в зеркало. Как похудела! Глаза стали большие, лицо осунулось. Из выреза платья заметно выступают ключицы.

Быстро надела пальто, шапку, погасила свет. Комната озарилась лунным светом. Но через минуту облака скрыли луну. Посветлевшую было душу Гульшагиды снова омрачила тень. Ради кого она идёт? Из уважения к старикам? Да, только ради них. Больше ничего, ничего нет.

На улице пустынно и холодно. Изредка встречаются отдельные пешеходы. Где-то в дальнем конце улицы иногда вспыхивают и сейчас же гаснут фары машин. Время от времени доносится гул трамвая. Луны не видно: спряталась где-то за облаками над крышами высоких домов.

Гульшагида решила не садиться в трамвай. Чем ближе к центру, тем оживлённей становились улицы – больше людей, машин, троллейбусов и трамваев. Улица Баумана сияет разноцветными огнями реклам. Но гуляет преимущественно молодёжь, все одеты по последней моде. Несколько лет назад молодёжь была меньше привержена моде. Теперь не так. Ну что ж, всему своё время.

На парадной лестнице Гульшагида прежде всего увидела знакомых крылатых амурчиков, державших пустые подсвечники. Гульшагиду всегда подмывало вставить в них зажжённые свечи, сегодня это мгновенное желание было почему-то особенно острым. Но ничего не поделаешь, у неё нет не только свеч, но даже спичек. Пусть всё остаётся как есть.

Тагировы встретили её очень приветливо. Вся семья была в сборе. Стол уже накрыт. Гостью провели в зал, усадили на лучшее место. За столом – никого чужих, Мадина-ханум, Абузар Гиреевич, Фатихаттай. Непринуждённая домашняя беседа придавала застолью особый уют. Гульшагида тоже повеселела, стала чувствовать себя более свободно. Постепенно оживлялся и Мансур, вначале он словно воды в рот набрал. Всё же он избегал прямых взглядов, смотрел вниз, помешивал ложечкой чай. Лицо у него заметно осунулось, и седины в висках прибавилось. «Если в двадцать шесть – двадцать семь лет у человека начали седеть виски, значит, ему не очень легко живётся. Наверно, не может забыть свою Ильмиру», – думала Гульшагида.

Гульчечек нет за столом, должно быть, уложили спать.

– Чувствуешь, Гульшагида, как тепло стало у нас в квартире? – сказала Фатихаттай с лукавой усмешкой. – Дай бог здоровья тому человеку, который прислал нам своего Юзмухаммеда. Этот наш привередник, – она кивнула в сторону профессора, – говорит мастеру: «Нет, нет, вас ошибочно прислали сюда, я никого не вызывал…» Подожди, Абузар, дай уж рассказать, дело прошлое… Ну, и выпроводил человека. А я улучила минуту, подмигнула ему. Оказался стреляный воробей, понятливый. «Дело ваше, – сказал, – я только исполнитель». И ушёл. Боясь, как бы я не вернула его, Абузар даже дверь закрыл сам. Выхожу минут через пять, а мастер сидит на лестнице и покуривает. Тут мы с ним и договорились. Явился он на другой день и до прихода Абузара всё сделал – и крышу починил и негодную батарею заменил. Всё было шито-крыто.

– Ладно уж, Фатихаттай, очень уж ты расхвасталась, – нахмурился Абузар Гиреевич.

– Теперь-то, конечно, ладно, – довольно вытирая губы, ответила Фатихаттай. – Тепло стало, как в раю. Ни сам, слава богу, не простужаешься, ни Мадина, ни ребёнок…

Кто этот Юзмухаммед, кто его прислал – Гульшагида так и не поняла.

Да и не было особой нужды.

Абузар Гиреевич подсел к роялю. Уже четыре года, – с того времени, как уехал Мансур, – он не играл в полное удовольствие. Четыре года здесь, если не считать радио и телевизора, не звучала живая музыка. Абузар Гиреевич сыграл свой любимый «Ашказар», потом заиграл «Гульджамал». Сам и подпевал себе.

Гульшагида, опёршись на спинку стула, на котором сидел Абузар Гиреевич, присоединилась к нему:

Гульшагида пела эту песенку, не вникая в привычные слова. И только в подсознании где-то смутно мелькали амурчики с пустыми подсвечниками. И вдруг, словно очнувшись, она страшно смутилась, – ведь смысл песенки так перекликался с её скрытыми мыслями. Заметили ли сидевшие за столом её смущение? Гульшагида не могла поднять глаз.

Вдруг зазвонил телефон. Звонок не рассеял смущения гостьи. Фатихаттай, вернувшись из прихожей, сказала сухо Мансуру:

– Тебя.

Гульшагида невольно взглянула на Мансура. И по тому, как изменилось у него лицо, поняла, что звонит женщина.

Песня всё ещё звучала в сердце Гульшагиды, Абузар Гиреевич не переставал играть, но глаза Гульшагиды вдруг затуманились. Чтобы не выдать своё волнение, она отошла в тень пальмы.

Мансур разговаривал вполголоса, нельзя было разобрать ни одного слова. Абузар Гиреевич, не переставая играть, попросил:

– Гульшагида, спой-ка нам «Подснежники». Я когда-то лечил поэта Ахмета Файзи. В народе говорят, что эту песню сложили в память о нём.

Но Гульшагида уже не могла ни петь, ни даже слышать музыку. Она стала было прощаться.

– И не думай! – Фатихаттай загородила собой дверь. – Разве я отпущу тебя, не вскипятив ещё раз самоварчик! Когда-то мы ещё увидимся… Ай, Гульшагида, неужели деревня не наскучила тебе?

Абузар Гиреевич захлопнул крышку рояля, вернулся к столу. У него было отличное настроение, – улыбка на губах, под седыми усами, улыбка в глазах.

– Я понимаю Гульшагиду. Она увлечена деревней. Я тоже, когда работал в Чишме, думал, что не смогу с ней расстаться. И всё же надо знать меру. Вам, Гульшагида, необходимо продолжать учёбу. Через несколько месяцев у нас должно освободиться место. Я возьму вас к себе. Я уже говорил как-то: у меня на вас особые надежды.

– Спасибо, Абузар Гиреевич. Вы всегда поддерживаете меня.

– Вы не нуждаетесь в искусственной поддержке. У кого-то сказано: «Молодые годы – золотые годы». Не так ли? Стране нужны молодые специалисты. Между тем хорошие работники не валяются под ногами… – Абузар Гиреевич, как бы желая подчеркнуть сказанное, характерно взмахнул рукой.

– В городе очень трудно с жильём, – пробормотала Гульшагида, не зная, что сказать.

– С этим делом, милая Гульшагида, ты не обращайся к Абузару, – вмешалась Фатихаттай. – Найти для тебя жильё ему не по силам. Бог даст, я сама подыщу. Если Абузара слушаются министры, так мне не откажут домохозяева.

– Верно, верно, – улыбаясь, кивал Абузар Гиреевич. – В этом отношении наша Фатихаттай может потягаться с председателем горсовета.

Сказав эти слова, профессор вдруг пригласил Гульшагиду к себе в кабинет: «по секрету», – заметил он шутливо.

Вскоре в передней раздался звонок, затем послышался торопливый говор и несколько возбуждённый смех какой-то молодой женщины.

– …Вот она, эта книга! – продолжал как бы захлёбывающийся женский голос. – Но мне дали её всего на один день. Говорят, очень смело написана!..

Невольно прислушиваясь к этому голосу, Гульшагида должна была слушать и профессора.

– Я виноват перед вами, Гульшагида, – говорил Абузар Гиреевич. – Вот, смотрите, – он показал на пустую овальную рамку, в которой когда-то помещалась фотография Гульшагиды. – Исчезла ведь… Никто не знает, куда девалась. Уж как искали!.. Между прочим, Фазылджан не раз любовался вашей фотографией, – без всякого умысла сказал профессор.

Гульшагида так и вспыхнула.

– Не очень большая потеря, если пропала, – проговорила она наконец.

– Представьте, для меня – потеря! Я привык ко всему в своём кабинете. Бывало, устану работать – разглядываю привычное фото, репродукции на стенах. А тут – вдруг пустая рамка.

Теперь голос Ильхамии слышался уже не в прихожей, а в зале:

– Здравствуйте, Мадина-апа. А что, Абузар Гиреевич дома?

– У себя в кабинете. У него гостья.

– Ну, надеюсь, я не помешаю…

Коротко остриженная, рыжеволосая Ильхамия, одетая в платье-костюм, в туфлях на непомерно высоких каблуках, картинно подбоченясь, остановилась в дверях кабинета и как-то вбок поклонилась Абузару Гиреевичу, затем сладенько улыбнулась Гульшагиде:

– Здравствуйте!

Между тем из зала доносился ворчливый голос Фатихаттай:

– Вечно эта Ильхамия бранит нас[27]. И за что, спрашивается?.. Опять, что ли, подогревать самовар?

– Что вы, Фатихаттай! Зачем мне бранить вас? – не замедлила откликнуться Ильхамия. Она отлично поняла, что сварливая женщина нарочно уколола её при постороннем человеке.

В раскрытую дверь видно было – Мансур в зале, сидит около телевизора, настойчиво крутит регулятор. Гульшагида мельком взглянула на него отчуждённым, холодным взглядом.

Телевизор так и не наладился – трещал, хрипел и наконец совсем замолк.

Чтобы помочь Фатихаттай, Гульшагида вышла на кухню, прихватив чашки со стола. Мансур тоже хотел было ввязаться в эти хлопоты, но Ильхамия сразу же остановила его – ей явно не хотелось, чтобы Мансур последовал за Гульшагидой на кухню.

– Знаешь, – доверительно и вместе с тем игриво заговорила она, – у нас в семье большая и не очень-то приятная новость. Джизни развёлся с моей сестрой… Оказывается, он нарочно отправил её в Уфу, чтобы здесь не было лишнего шума. Там они и оформили развод…

Гульшагида прекрасно поняла, что Ильхамия совсем не случайно сказала это в её присутствии. Да пусть и Мансур знает, что Фазылджан теперь свободный человек и может не стесняясь оказывать внимание Гульшагиде. Фу, какая низость!..

Гульшагиде было невмоготу оставаться здесь. Должно быть, и хозяева поняли это. Когда она стала опять прощаться, её больше не удерживали. Ильхамия ни на минуту не спускала недружелюбных, подозрительных глаз ни с Мансура, ни с Гульшагиды. Вот Гульшагида не прощаясь подала Мансуру руку, рыжеволосая ненавистница даже вздрогнула.

– Я провожу вас немного, – предложил было Мансур.

– Что ж, пройдёмся вместе! – сейчас же встряла Ильхамия. – Может, в кино завернём!

– Спасибо, не беспокойтесь, – сказала Гульшагида, обращаясь к обоим.

На улице Гульшагида невольно бросила последний взгляд на освещённые окна знакомого дома. В одном из них рисовались рядом две фигуры – Мансура и Ильхамии.