Утро. Улицы заполнены народом… Все спешат, местами скапливаются небольшие толпы. У каждого свои дела и свои заботы, свои радости и горе. Среди этих тысяч людей невозможно выделить тех, чьё горе неизмеримо. Лучше бы совсем не было таких людей. Но у жизни – свои суровые законы. Сегодня хоронят Анису Чиберкееву. Жена труженика Исмагила сегодня встречает своё первое вдовье утро. Дети её стали полусиротами. «Вдовий день – бесконечная ночь», – говорят старики. Надо думать, найдутся добрые люди – скрасят эту ночь. Но не всякое горе и заботы легко обнаружить. Порою идёт себе человек, и, глядя на него со стороны, ничего не узнаешь. Вот и Гульшагида – молодая, красивая, хорошо одетая женщина – может показаться очень довольной своей жизнью. Правда, на лице у неё бледность, глаза немного покраснели. Но ведь это вполне естественно – можно предположить, что она возвращается с работы, с ночной смены. Отдохнёт и вновь засияет, как солнце…

День серый, на улице слякоть, грязь. Растаявший снег превратился в чёрную кашицу. Только на заборах и карнизах ещё кое-где видны белые каёмки. С крыш падают крупные капли. Холодная сырость пронизывает всё тело.

Гульшагида идёт по мокрым улицам, и всё ей представляются то Мансур, то Гульчечек, то бесприютный голубь на карнизе. Можно сравнить с этим голубем бедненькую Гульчечек, но всё же у неё есть отец, дед и бабушка. Нет, если уж дать волю горьким раздумьям, то сама Гульшагида похожа на птицу с подбитым крылом.

Это неожиданное открытие так больно ударило в сердце, что Гульшагида остановилась и, словно желая прийти в себя, огляделась по сторонам. Вон куда забрела она! А ведь шла на дежурство, в больницу. Это же Кремлёвская! Часы на Спасской башне показывали, что до девяти часов осталось всего двадцать минут. Неужели она, сама того не сознавая, направлялась к Федосеевской дамбе?! Опомнившись, Гульшагида быстро повернула в нужную сторону. Если не удастся остановить какую-нибудь машину, она опоздает в больницу. Но машины, не обращая внимания на её поднятую руку, одна за другой проносились мимо, разбрызгивая грязь.

Наконец одна «Волга», резко затормозив, остановилась возле неё. Гульшагида хотела было обратиться с просьбой к человеку, сидевшему рядом с шофёром, но, узнав доцента Янгуру, растерянно пробормотала:

– Извините, я думала – такси…

– В такое время трудно поймать такси, Гульшагида-ханум, – весело сказал Янгура. Он вышел из машины и, сняв шляпу, поздоровался с молодой женщиной. Затем, распахнув дверцу, пригласил: – Садитесь, пожалуйста!

– На работу опаздываю, – оправдывалась Гульшагида, в то же время не переставая извиняться за причинённое беспокойство.

Доцент Янгура был хорошо известным человеком среди врачей. Гульшагида неоднократно видела его и знала в лицо. Но официально они не были знакомы. И Гульшагиду немало удивило, что Янгура назвал её по имени.

Янгура усадил Гульшагиду за заднее сиденье и сам пересел к ней – так было удобней разговаривать.

– Жизнь в Казани имеет свои трудности, – с лёгкой усмешкой рассуждал он. – Приходится ездить из конца в конец города, спешить, толкаться в потоке пешеходов. А в деревне ничего не случится, если и опоздаешь немного…

«Откуда он знает, что я живу в деревне? Странно», – удивлялась Гульшагида. А вслух рассказала о ночных событиях, о приезде Мансура.

– О, значит, у нашего профессора большая радость! – воскликнул Янгура. – Между прочим, я давно предрекал, что Мансур должен вернуться! Если быть откровенным, я даже говорил с министром по этому поводу. Зачем молодому способному врачу прозябать чуть ли не на полюсе, среди белых медведей? Мы, медики, должны поддерживать друг друга. На Север можно послать любого врача. Там не требуется знание татарского языка. – Янгура некоторое время молча смотрел в окно, потом спросил: – А что, он один приехал или с женой?

– С ребёнком, – ответила Гульшагида. – Жена погибла во время авиакатастрофы…

Янгура посочувствовал: это очень печально; надо будет навестить Мансура, выразить соболезнование. Сказав это, поспешил заговорить о другом. Начал расспрашивать Гульшагиду о жизни и работе в деревне. Как бы между прочим, полюбопытствовал:

– Наверно, скучновато вам в деревне?

Гульшагида, не заметив ловушки, полушутливо, но с оттенком горечи сказала:

– Не по кому мне там скучать.

– А по нему? – сейчас же воспользовался её промашкой Янгура и многозначительно улыбнулся.

Гульшагида выругала себя за неосмотрительность и покраснела, прижалась в угол.

Янгура, заметив её смущение, опять тактично перевёл разговор на другое. «А он, пожалуй, чуткий», – подумала Гульшагида о собеседнике.

– Как только увидите Абузара Гиреевича, передайте ему, – сказал Янгура, – пусть не волнуется за Мансура. Я намерен всерьёз позаботиться о судьбе этого джигита. Как вы на это смотрите?

– Трудно судить со стороны, Фазылджан Джангирович. Думаю, что это было бы благородно с вашей стороны.

Проехали памятник Тукаю, оставшийся слева, затем показалась серая поверхность озера Кабан, подёрнутая «салом». Опять повалил снег крупными хлопьями.

– Вы не собираетесь перебраться на работу в город? – спросил вдруг Янгура.

Гульшагида чуть заметно покачала головой.

– Если все переедут в город, здесь места не хватит.

Даже в этот серый, пасмурный день красота Гульшагиды ослепляла Янгуру. И хотелось говорить с этой интересной молоденькой женщиной тепло и откровенно.

– Для вас-то нашлось бы местечко, – уверенно сказал Янгура. – К тому же и Абузар Гиреевич хорошего мнения о вас. А с его мнением в Казани считаются. Если понадобится, то и другие замолвят за вас словечко где надо. Да, да! – уже твёрдо продолжал он. – Вам надо непременно работать в городе: здесь и практика интересней, и знания свои усовершенствуете.

«Вот сколько ходатаев за меня», – с лёгкой усмешкой подумала Гульшагида. А вслух сказала:

– Абузар Гиреевич говорил об этом со мной, да у меня сейчас что-то желания нет оставаться в городе.

Янгура сделал вид, что не придает её словам особого значения.

– Желание появится, – уверенно сказал он. – Деревня ведь усыпляет. Так было испокон веков. Вы прислушайтесь к советам Абузара Гиреевича, Гульшагида-ханум, не ошибётесь. Татары – скромный народ. Мы не привыкли шуметь о наших учёных. А ведь профессор Тагиров – мировая величина. Работа под его руководством даст вам очень многое. Было бы непростительно упускать такую возможность. И потом, насколько я понял, у вас нет ничего такого… личного, что привязывало бы вас к деревне.

Колёса, видно, угодили в рытвину, машина сильно подпрыгнула, у Янгуры чуть не слетела шляпа.

– Осторожней, пожалуйста, – сказал он шофёру, – так недолго и шею сломать. – И, опять перейдя на татарский, продолжал: – Мою свояченицу тоже хотят направить в деревню, но она – ни в какую. У современной молодёжи маловато деревенского патриотизма. Каждый старается прежде всего устроиться в городе. Здесь условия жизни лучше…

Машина остановилась у железных ворот больницы. Янгура сначала вышел сам, потом помог выйти Гульшагиде, снял шляпу, очень тепло попрощался с ней.

В эти минуты Гульшагиде казалось, что все знаки внимания со стороны известного хирурга она воспринимает совершенно равнодушно, но когда, уже надев белый халат, поднималась по лестнице, у неё почему-то перехватило дыхание. Она вспомнила: Янгура, прощаясь, дольше, чем следовало, задержал её руку, слишком уж пристальным взглядом посмотрел ей в глаза! А когда мужчины смотрят так пристально, женщинам всё понятно. Раньше в подобных случаях Гульшагиду охватывали гнев и брезгливость, она спешила вымыть руки горячей водой. В этот раз она даже забыла обидеться, не говоря уж о гневе, только покраснела на миг и тяжело перевела дыхание. Именно в эту минуту, как назло, встретился Салах Саматов, которого Гульшагида невзлюбила с первого дня приезда. Скользкий, как налим, он и в разговоре был неуловим: то колючий, то слащавый, то грубый, то льстивый, – не поймёшь, что у него настоящее.

Вначале он даже пытался ухаживать за Гульшагидой. Но она недвусмысленно дала понять ему: не утруждайте себя напрасно. Конечно, этот первый отпор не мог бы остановить опытного и настойчивого Салаха. Но, должно быть, во взгляде Гульшагиды он заметил нечто уничтожающее, и вскоре свою внимательность переменил на затаённую злость. Теперь он всегда считал непременной своей обязанностью бросить Гульшагиде какую-нибудь обидную колкость. То же самое повторилось и сейчас.

– А, Гульшагида! – воскликнул он насмешливо. – Вас подвёз на машине милейший Джан-Джан? Между прочим, он мой близкий друг, – и Салах плутовато подмигнул.

Гульшагида не знала до сих пор, что ближайшие друзья называли между собой Фазылджана Джангировича Янгуру просто Джан-Джаном… Но и сейчас она не поняла Саматова, настолько развязность его была в понимании Гульшагиды неуместна в разговоре о солидном Янгуре. Она только смутно догадывалась, что Саматов намекает на что-то оскорбительное, и, неприязненно взглянув на него, ответила гордо:

– Ваши ближайшие друзья ничуть не интересуют меня!

Резко повернулась и направилась к своим однокурсникам, толпившимся в коридоре. Но по пути её перехватила медсестра:

– Гульшагида-апа, идите к Алексею Лукичу, вы нужны ему.

Гульшагида удивилась. Главврач больницы почти не общался с молодыми врачами, приехавшими на курсы усовершенствования. И с Гульшагидой тоже он раньше никогда отдельно не разговаривал. По пути в кабинет Алексея Лукича она мимолётно повстречалась с Диляфруз. Именно в эту минуту где-то в отдалении послышался громкий, возмущённый голос Саматова. Диляфруз вздрогнула при звуке этого голоса, сказала, как бы про себя, но так, что услышала Гульшагида:

– Салаха-абы с работы снимают.

– И правильно делают, – безжалостно отозвалась Гульшагида. – Под белым халатом не может таиться каменное сердце.

– Это неправда! – возмутилась Диляфруз. – Нельзя чернить невинного!

С таким жаром можно защищать только очень близкого человека. Гульшагида поняла это, и ей стало неловко. Пришлось извиниться перед Диляфруз.

У доски приказов стояла группа врачей, они что-то горячо обсуждали. Кто-то спросил, знает ли Гульшагида о новом приказе. Оказывается, Салаха Саматова не увольняли, а за безответственное отношение к делу переводили в приёмный покой. Конечно, это было суровое наказание, но, по мнению Гульшагиды, вполне заслуженное.

В кабинете у главврача уже находился и Саматов. По рассеянности Гульшагида вошла не постучавшись.

– Простите, Алексей Лукич, мне передали, что вы…

– Садитесь, – сказал главврач и снова повернулся к взбешённому Саматову: – Вы ещё должны сказать мне спасибо, Салах Саматович. Я бы мог привлечь вас к судебной ответственности. Прошу не горячиться и не забываться. Передайте дела Ирине Семёновне, а сами извольте перейти в приёмный покой. Всё.

Саматов бросил на Гульшагиду взгляд, полный злобы, будто она во всём была виновата, и опять начал пререкаться, даже угрожать. Он сетовал, что на него сваливают вину Магиры Хабировны, что он, Саматов, теперь ни с чем не посчитается, ославит на весь мир профессора, который одних незаслуженно возвышает, других столь же несправедливо топит. «Должно быть, профессор освобождает местечко вот для этой мадонны!» – он презрительно кивнул в сторону Гульшагиды, после чего, хлопнув дверью, вышел.

– Какое отношение я имею ко всему этому? – спросила возмущённая Гульшагида.

Закурив папиросу, Алексей Лукич несколько раз затянулся, снова предложил Гульшагиде сесть.

– Я вызвал вас, товарищ Сафина, вот зачем, – спокойно начал он. – Как видите, у нас случились большие неприятности. Вдобавок ко всему Магира Хабировна, возвращаясь сегодня утром домой, упала и сильно повредила ногу.

– Что вы говорите, Алексей Лукич?! Опасно повредила?

– Не могу сказать. Сейчас съезжу и посмотрю… Вы ведь знаете больных в её палатах. Очень прошу вас на несколько дней взять их на себя. С Абузаром Гиреевичем и с другими я уже договорился. Вашей учёбе это особенно не повредит. И Магира Хабировна тоже просит вас.

– После того, что я слышала от Салаха Саматовича…

– Не обращайте внимания, Гульшагида Бадриевна. Если будут затруднения, советуйтесь со мной и со своими старшими коллегами. Не стесняйтесь. Для начала переговорите с Магирой Хабировной. У неё домашний телефон перенесён к кровати.

Гульшагида задумалась. Она не очень-то была готова принять такую нагрузку. Но и отступать не хотелось. Она тут же поднялась наверх, вызвала Диляфруз. Оказывается, Диляфруз уже ко всему подготовилась, выложила перед Гульшагидой объёмистую папку историй болезней:

– Вот, Магира Хабировна просила передать вам.

Гульшагида принялась изучать последние записи лечащих врачей. Диляфруз то выходила, то возвращалась. Гульшагида попросила её рассказать, как больные провели ночь. Сестра рассказывала подробно, с полным знанием дела, но было заметно: она хочет добавить ещё что-то своё. Гульшагида уже догадывалась, что Диляфруз попытается говорить в защиту Саматова. Это не сулило ничего приятного, и Гульшагида умышленно затягивала расспросы о больных. Диляфруз доложила в числе прочего, что больной Ханзафаров измучил своими капризами дежурившую ночью сестру, у бедняжки глаза распухли от слёз.

– В чём дело? – насторожилась Гульшагида.

– Поговорите с ним сами. Он какой-то странный. Всего боится. Ежеминутно нажимает на сигнальную кнопку. Если сестра чуть задержится, начинает браниться, грозить: «Тебя выгонят с работы!» Вы знаете, Лена ещё новенькая, очень нервничает…

– Хорошо, я займусь этим, – пообещала Гульшагида.

Потом позвонила Магире-ханум, спросила, как самочувствие, передала жалобу Диляфруз на Ханзафарова. Магира Хабировна посоветовала перевести беспокойного больного в четвёртую палату – там вчера освободилась койка, да и сёстры более опытные.

Через несколько минут Гульшагида в сопровождении Диляфруз уже начала обход больных. Прежде всего они зашли на «Сахалин».

– О благодатный день! – приветливо встретил их сидевший на кровати артист. – То-то всё утро у меня чесалась правая бровь, – оказывается, это к счастью – к вашему приходу, Гульшагида-ханум. Вы сегодня замечательно выглядите, – как говорят татары, словно четырнадцатый день луны. Я только что рассказывал своим соседям, – он кивнул на Зиннурова и инженера Балашова, – какую предварительную подготовку мы проделываем на сцене перед выходом главной героини, чтобы получился необходимый эффект. А вы, Гульшагида-ханум, вошли без всякой подготовки и, можно сказать, озарили нашу палату. Не сделали ли вы ошибку, став врачом? Вам надо было поступить на сцену…

Если дать волю этому неугомонному говоруну, он не перестанет болтать весь день. Гульшагида из приличия послушала немного, а потом, попросив внимания, сообщила больным о несчастье с Магирой-ханум и о том, что лечение их временно возложено на неё. И тут же заявила, что посторонние разговоры сейчас неуместны. Потом расспросила Николая Максимовича о самочувствии, проверила пульс, послушала сердце, проследила кривую температуры, ознакомилась с анализами крови, с прописанными лекарствами. В заключение дала Диляфруз дополнительные указания. Но артист всё ещё искал случая поболтать.

– Если бы обход делал Абузар Гиреевич или Магира Хабировна, я, старый дурак, кое на что пожаловался бы. А вам, Гульшагида-ханум, могу сказать одно – готов на кадриль!

– И очень плохо делаете! – строго сказала Гульшагида. – С сегодняшнего дня не сводите мои слова к шутке. Я ведь ваш лечащий врач, Николай Максимович.

– Уразумел, – ответил старый артист, прижав руку к груди.

– У меня, как лечащего врача, есть к вам, Николай Максимович, да и к вашим соседям одна просьба. – И она рассказала о намерении перевести Ханзафарова на «Сахалин».

– Не очень-то лакомый кусочек, – поморщился артист. И обратился к Балашову и Зиннурову: – Ну как, друзья, принимаем в артель? Возможно, ему с нами легче будет.

– Надо принять, – ответили соседи.

Гульшагида перешла к Балашову. Этому уже разрешили сидеть на кровати. Состояние его намного улучшилось. Он ни на что не жаловался, кроме слабости. Но Гульшагида, послушав его сердце и пульс, заключила:

– Андрей Андреевич, ваше конструкторское бюро придётся на время закрыть.

– Гульшагида Бадриевна, пожалуйста, не отнимайте у меня работу! – взмолился Балашов.

– Нет, Андрей Андреевич, нельзя. Диляфруз, книги отобрать, чертёжную доску отнести на склад.

– Так его, так, крапивой! – разошёлся артист. – А то все шишки падают только на меня. Знаете, Гульшагида Бадриевна, чем занимается Андрюша? Он составляет проект дачи… из песка!

Не обращая внимания на выходки актёра, Гульшагида сказала:

– Андрей Андреевич, до завтрашнего дня полежите спокойно, а завтра посмотрим.

Зиннуров всё ещё не поднимался. Тоны сердца были уже чистые, пульс нормальный, температура тоже хорошая. Осмотрев его, Гульшагида осталась довольна. Даже слегка улыбнулась.

– Вы тоже работаете?

За Зиннурова ответил всё тот же надоедливый Николай Максимович:

– Он здесь, Гульшагида-ханум, в творческой командировке. Вы читали письмо, посланное им отсюда на собрание писателей? И в газете было, и по радио передавали.

– Вам тоже пока надо соблюдать осторожность, Хайдар-абы.

– Поэтому и лежу – боюсь шелохнуться, – чуть улыбнулся Зиннуров.

Когда Гульшагида поднялась с места, актёр опять распустил язык:

– И всё же, товарищ врач, вы не очень справедливый человек. Нас с Андрюшей как-никак порадовали, а Хайдара и пряником не наградили.

– Еще раз повторяю: вам нельзя так много говорить, Николай Максимович, – уже строго заметила Гульшагида.

– Э, полноте, Гульшагида-ханум… Лучше уж меня хлебом не кормите, только не обрекайте на молчание. Эх, было время – красивые девушки охапками носили мне за кулисы цветы. А сейчас вся радость – горькие таблетки да клизма… – И когда Гульшагида, махнув рукой, вышла, артист с пафосом закончил: – Господи, сколько ты создал прекрасных женщин, а для меня, раба твоего, только больничную койку отпустил. Это ли твоё божественное всемогущество и справедливость?!