Говорят, что на языке у больных только их болезни. Это не совсем так. Человек по своей природе не любит хворать, и если даже заболел, до поры до времени старается пересиливать свой недуг. Даже попав в больницу, отвлекает себя от нерадостных дум – заговаривает то с одним, то с другим, читает книги, слушает радио, смотрит телевизор, играет в домино, шахматы… Разумеется, если общее состояние всё же позволяет заниматься этим. Что касается «ходячих», они собираются по вечерам в комнате отдыха. Здесь самое весёлое и шумное место. Вот любители домино, забыв обо всём на свете, стучат по столу костяшками, а человек десять смотрят. Министр сельского хозяйства – здесь, в больнице, он всего лишь выздоравливающий – взял на себя миссию консультанта-подсказчика, арбитра. Всех поучает. Если кто выиграет, всю заслугу приписывает себе, а проигравших попрекает: «Вот, не послушались меня, мякинные головы!» Когда в комнате отдыха появляются новые «ходячие», из тех, кого министр считает примерно равным себе по служебной номенклатуре, он снисходит до шутливых разъяснений: «Здесь, брат, дело серьёзное. Выполняем план мясозаготовок за счёт козлятины!» И спешит изгнать проигравшую пару, чтобы самому сесть на освободившееся место. «Козлятина всё же не мясо, шурин не родня. Вставай, вставай, шурин!» – подгоняет он проигравшего неудачника.

Женщины – эти больше сидят у телевизора. Некоторые из них и тут вяжут, вышивают. Другие, собравшись вокруг Асии, с затаённым дыханием слушают, как девушка вслух читает «Неотосланные письма»[15]. Все слушательницы, разумеется, на стороне благородной Галии, а непостоянного Искандара[16] ругают на чём свет стоит. Одна из женщин уверяет, что Искандар – подлинное лицо, она даже клянётся, что видела его. Потом чтение возобновляется. Некоторые украдкой вытирают глаза рукавом халата, а в забавных местах тихо улыбаются. Самое главное – они забыли о своих болезнях, живут судьбами героев книги.

Но есть и другие больные. Они лишены даже временных утех. Устремив глаза в одну невидимую точку, они, кажется, отсчитывают последние дни, последние часы своей жизни.

Правда, Ханзафарова нельзя отнести к такой категории тяжелобольных. Но он тоже мучается, мучается по-своему жестоко. Он всю жизнь считал себя безупречным человеком, хорошим работником, пользовался у подчиненных почётом и уважением. Имя его в учреждении, где он работал, всегда выделяли среди других; упаси боже, чтобы его всунули в общую обойму или втиснули в разряд «и других»! Нет, его имя, как правило, произносилось почтительно. И вдруг в больнице его поставили в равные условия со всеми. Это очень обескуражило и оскорбило Ханзафарова. От возмущения и гнева ему, как говорится, стало тесно в собственной рубашке. Кроме того, не исключена ведь возможность, что он, как и другие, может умереть.

Узнав о предстоящем переводе на «Сахалин», он почему-то усмотрел в этом ущемление своего «я», – раскраснелся, побагровел, объявил решительный протест, грозил пожаловаться главврачу, профессору, позвонить в областной комитет. Но ограничился угрозами, к практическим действиям так и не приступил. Видимо, вовремя уразумел, что обитатели «Сахалина» ничуть не ниже его по положению: один – заслуженный артист, другой – известный конструктор, третий – писатель. Более того, узнав о его недовольстве, Гульшагида, то ли всерьёз, то ли желая испытать гордеца, заявила, что переводить его не будут. Заподозрив и в этом умаление своей особы, Ханзафаров теперь уже растерянно воскликнул:

– Нет, нет, товарищ врач, я согласен на перевод!

В первые дни неугомонный актёр донимал новичка:

– Наш товарищ Ханзафаров по ночам всё ещё не спит, держит палец на кнопке сигнала. Привык в своём кабинете нажимать на кнопку, думает, и здесь к нему приставлен личный секретарь.

– Глупости! – сердился Ханзафаров. – Можете совсем убрать с моей тумбочки эту кнопку.

– Нет, этого недостаточно, – с серьезнейшим видом продолжал Николай Максимович. – Вы должны дать слово: как только выпишетесь из больницы, перережете все телефонные провода у себя – и на работе и дома.

– А вот этого слова не дам! Как же я смогу работать без звонков?

– В таком случае лечение вряд ли пойдёт вам впрок. Знаете, товарищ Ханзафаров, почему вас чуть не хватил инфаркт? – вдруг спросил артист. – Не знаете? И врачи вам этого не скажут. Ваш инфаркт – от телефона. Вы очень часто на работе хватаетесь за телефонную трубку. Да, да. Только от неё! Мне кто-то говорил, что наука сделала такое открытие: оказывается, телефонный аппарат излучает какую-то таинственную энергию. Эти токи ослабляют сердце. Если не верите мне, спросите Андрея Андреевича. Он в технике профессор. Правда, Андрюша?

– Да, относительно лучей ходят какие-то слухи, – усмехнулся Балашов.

Ханзафаров промолчал. Он безмолвно глядел в потолок.

Время было сумеречное, Гульшагида зашла в палату, просто так, «повечерять», можно было говорить о чём угодно. И они с Николаем Максимовичем потолковали о театре, об артистическом мире, незаметно перешли к международным событиям. В разговор включились и Балашов с Зиннуровым. Так прошло минут десять-пятнадцать. Вдруг тихо лежавший Ханзафаров громко, на всю палату, захохотал.

В палате ещё не успели привыкнуть к этой странной манере Ханзафарова смеяться. Дело в том, что во всех практических вопросах, близких к сфере его работы, он был очень смышлёным человеком, но стоило разговору чуть выйти из привычной для Ханзафарова колеи, он мгновенно превращался в ужасного тугодума. Так было и сейчас. Шутка, о которой все уже забыли, дошла до него только сейчас, и он рассмеялся её нелепости.

– Если поверить тому, что этот артист насочинял о телефоне… – начал Ханзафаров. И опять захохотал. – Артисты, товарищ врач, они всегда живут обманом. Поэтому я лично ни разу в жизни не покупал сам билета в театр. Когда мне присылали приглашение на торжественные заседания, я, конечно, являлся.

– Господи! – воскликнул Николай Максимович, в свою очередь ущемлённый. – Если бы я вчера умер, то так и не узнал бы, что где-то в тёмном уголке Казани ещё водится такой экземпляр… Хайдар, – обратился он к писателю, – вы непременно напишите об этом фельетон. Не в джунглях Индии, а в нашем городе нашлось такое дикое существо, которое ни разу в жизни не было в театре, на спектакле. В фельетоне назовите по имени и фамилии это существо!

Это было уже слишком, и Ханзафаров не в шутку обиделся, на лице его даже выступили капельки пота.

– Вы знайте меру своим словам, Николай Максимович, – назидательно сказал он. – Я работаю в авторитетном учреждении. Называть его тёмным уголком…

– Я, товарищ Ханзафаров, – не уступал актёр, – даже не знаю путём, как называется ваше почтенное учреждение. Знаю лишь, что вы чем-то руководите там. И ещё узнал сейчас: вы при свидетелях заявили, что не ходите в театр.

Ханзафаров бросил в сторону писателя Зиннурова подозрительный взгляд. Шайтан знает, на самом деле, болеет этот тихоня или нарочно лёг в больницу, чтобы собирать всякий материал? Откуда взяли бы писатели столько слов, если бы не прибегали к различным хитростям? Ханзафаров замолчал и в этот день уж не открывал рта.

В общем-то он доставил немало хлопот больничному персоналу. В первые дни дотошно расспрашивал о названии и дозировке каждого лекарства, которое давали ему сёстры, и подробно записывал ответы в особой тетради. Дескать, смотрите, врачи и сёстры, если с Ханзафаровым случится что-то недоброе, придётся вам крепко ответить. Но вот всё тот же Николай Максимович принялся ядовито подшучивать над его записями. После этого Ханзафаров куда-то запрятал тетрадь. Но он не переставал ревниво следить за Зиннуровым: писатель всё чаще раскрывал то одну, то другую тетрадь и заполнял страницу за страницей.

Как-то Гульшагида полюбопытствовала, что он пишет.

– Роман о любви, – выпалил актёр.

– Нет, в самом деле? – уже серьёзно переспросила Гульшагида.

Зиннуров неопределённо покачал головой и промолчал. Артист продолжал своё:

– Не пиши, друг, о любви. Теперь настоящей любви нет.

– Куда же она девалась? – невольно улыбнулась Гульшагида.

– Мы сами измельчили и развеяли её по ветру. Я расскажу вам один случай, который произошёл не где-нибудь, а именно в нашей больнице. – Актёр приподнялся, сел на койку, свесив ноги. – Я здесь, слава богу, не в первый раз лежу… Был конец мая. Как-то ночью я не мог уснуть и тихонько вышел в сад. Было уже за полночь. По небу плыла полная, печальная луна. В саду безумно заливались соловьи. Знаете, как они поют в мае? Гульшагида Бадриевна из деревни, уж она-то, наверное, знает. А вот Ханзафаров – этот не знает. Он всю жизнь провёл в кабинете, слушал телефонные звонки… Соловьи поют так. Откуда-то из темноты прилетает певец. Садится на ветку и заливается трелями, призывая подружку. Та не сразу подаёт голос: упрямится, капризничает. Соловей принимается петь ещё горячей. Он заливается так нежно, так мелодично, что кажется – камень и тот растает. Наслаждаясь своими руладами, он как бы пьянеет, закрывает глаза, забывает обо всём на свете. Вот это и называется воспевать любовь! Наконец откуда-то из соседних кустов неуверенно откликнется подружка: «Я здесь, дорогой, только не знаю ещё, прилететь к тебе или нет». А влюблённый заливается всё громче, в голосе у него радость, ликование, призыв. Подружка проникается ответным чувством, подлетает, садится рядышком с возлюбленным. Невозможно передать, с каким ликованием и торжеством заливается теперь певец. Ах, сколько было и есть на свете композиторов – редкий из них не пытался передать в музыке соловьиное пение. Однако даже самым талантливым мастерам не удавалось в полной мере передать прелесть соловьиных песнопений…

Надо отдать справедливость Николаю Максимовичу – при всей его болтливости он всё же хорошо рассказывал. И артистические модуляции голоса, и мимика были так выразительны, словно он и сейчас выступал на сцене. Гульшагида действительно немало слышала соловьиных трелей в рощах Акъяра, но если бы её просили, заставляли, приказывали рассказывать о своих впечатлениях, она не смогла бы.

– Так вот, – продолжал актёр, уже пересев с кровати на стул, – внимая соловьям, иду я вдоль забора. И слышу: по ту сторону ограды разговаривают парень с девицей. Девица повизгивает, отбивается. Парень настаивает: «Ну, дай, говорю, поцелую, что тебе сделается?» – «Отстань, – говорит девица, – от тебя водкой пахнет». Что было дальше, не стоит и рассказывать. А соловьи испугались и улетели…

Гульшагиде стало неловко. Да, кажется, и другим тоже. При всем умении рассказчика концовка вряд ли заслуживала обнародования.

– А вот ещё один пример, – заторопился артист, словно желая исправить неловкость. – Как-то является ко мне на дом женщина. Лет этак тридцати. Довольно симпатичная. Не скажу, чтоб очень интеллигентная, но и не простушка. «Товарищ депутат, говорит, повлияйте на моего мужа». – «В каком смысле? – спрашиваю я. – Не любит, что ли? Зарплату пропивает, дерётся?» – «Нет, в деньгах он не стесняет. И не дерётся, и не ругается, и не пьёт. И детей ласкает – двое их у нас…» – «Так в чём же, наконец, дело-то?..» Оказывается муж частенько не является ночевать. И вот женщина просит, чтоб я усовестил мужа…

Ну что ж, явился я к ним. Оба оказались дома. В квартире тепло, чисто, полы вымыты и застелены дешёвой, но свежей дорожкой, дети дружно играют. Муж приветливо поздоровался со мной. И этак ласково попросил ребят пойти играть на улицу. Потом выслушал он меня и напрямик ответил: «Что ж поделаешь, товарищ депутат, – не люблю. Знаю, что не любить жену плохо. Но… нет у меня к ней любви. Я ведь не раз признавался ей в этом. Детей не могу бросить, а вот к жене нет чувства…»

Жена принялась плакать. И пока мы разговаривали, она всё время плакала. А я, как умел, убеждал, советовал, наставлял своего избирателя. А сам не переставал думать: «Кому нужны мои слова, раз нет любви?»

И что ж, – через месяц эта женщина опять явилась ко мне. Теперь уже не такая расстроенная. «Спасибо, говорит, товарищ депутат, муж-то мой теперь лишь по субботам не ночует дома, да и то не каждую неделю». Вот чем осталась довольна эта бедная женщина! – закончил актёр.

– Вы не о любви рассказываете, Николай Максимович! – тихо отозвался с койки Зиннуров. – Это – всего лишь картинки быта. И, простите, анекдотического характера.

Ханзафаров не принимал участия в разговоре, но, по своему обыкновению, он через несколько минут захохотал.

– Выдумки! – воскликнул он с жаром. – Не верьте Николаю Максимовичу, он актёр и потому всё придумывает.

Николай Максимович и сам почувствовал, что его «жанровые сценки» не произвели желаемого впечатления не только на Ханзафарова. Он вытянулся на кровати.

– Ску-учно, братцы!.. До чего скучно! Сейчас публика спешит в театр, артисты накладывают последний грим. Зал гудит, аплодисменты… Эх!.. А я здесь валяюсь, как живой пень. Гульшагида-джаным, может, «скорую помощь» вызовете и хотя бы на часок отвезёте меня в театр, а? Ей-богу, сразу поправился бы. – И на глазах актёра появились, кажется, неподдельные слёзы. Он отвернулся, взял полотенце.

– Что вы, Николай Максимович, разве можно так волноваться! – уговаривала Гульшагида.

– Эх! – глубоко вздохнул актёр. – Нам здесь многое запрещено, а сердце… на него не повесишь замок, дорогая Гульшагида. Помните, – если не ошибаюсь, у Тургенева:

Пока не выдохнется Николай Максимович, не даст поговорить другим. Наконец Гульшагида выгадала минуту, неуверенно обратилась к Зиннурову:

– Простите за любопытство, Хайдар-абы, о какой любви вы пишете – о счастливой или несчастной?

– Хотелось бы написать о настоящей, большой любви… А уж как получится – трудно судить… Пока – только наброски. Местами я писал по-татарски, местами по-русски.

– Интересно бы почитать эти наброски, – скорее полушутливо, чем серьёзно, сказала Гульшагида. Ей и в голову не приходило, что автор даст кому-либо в руки ещё не законченную вещь.

К её удивлению, Зиннуров ответил:

– Если не скучно будет, пожалуйста, читайте. Мне это будет только на пользу. Но предупреждаю заранее: вам может показаться неинтересным. Не исключено, что вы столкнётесь с фактами, уже известными вам, и даже узнаете некоторых персонажей, хотя имена их в ряде случаев у меня изменены. Может быть, некоторые люди в дальнейшем выпадут из моего произведения. Повторяю – это всего лишь наброски.

Зиннуров достал из-под подушки довольно объёмистую тетрадь в твердой голубой обложке, вручил Гульшагиде.

– Это – первая тетрадь. Она написана давненько. Я ведь тоже не в первый раз лежу в больнице. Об остальных тетрадях поговорим после. Возможно, и читать-то дальше не захотите. Об одном прошу: не потеряйте. Как-никак тетрадь эта очень дорога мне.