Я сижу на морском берегу и вижу, как неуёмные волны точат гранит берега, отодвигают его в сторону. Неужели морю всё ещё тесно? Камень, что рядом со мной, в прошлое лето был громоздким и целым. Не стерпел, видно, осенних сырых ветров, жгучего холода зимы. Широкая трещина поделила его надвое. А суетливая трясогузка вывела птенцов в тени его, в прошлогоднем гнезде.

Заштормило сегодня море. Гребни волн сделалась острыми, как лезвие ножа. Они уже не катятся со вчерашней ленью, а, извиваясь сказочными драконами, тянутся в стремительном беге через всё море. Снова и снова стучат они о гранит, разбивая себя вдребезги. И вот через щель в бывшем гиганте камне на гнездо трясогузки брызнули первые капли. Птица удивлённо взглянула на море, подёргала длинным хвостом и метнулась в сторону провожаемая писком голых птенцов. В то же мгновенье о берег ударилась большая яростная волна. Возле гнезда просыпался град капель, а когда накатила третья волна, иные, более крупные и тяжёлые, капли смыли прежние и, сливаясь друг с другом, тоненькой струйкой потянулись к гнезду. Трясогузка успела вернуться и, прилепив на пути катившихся капель крохотную горошину вязкой тёмной глины, упорхнула назад. Волны накатывались на гранит всё чаще и чаще. Увеличивала темп и трясогузка. Рядом с гнездом появилась маленькая плотина.

Всё быстрее и быстрее возвращается назад трясогузка. А море гудит уже зловеще и от ударов водяных громадин, словно живой, вздрагивает берег. Голодные птенцы пищат, ожидая мать с кормом, а когда крутая волна очередной раз бьёт рядом, испуганно замирают на дне гнезда. Трясогузка начинает уставать, часто дышит, раскрывая клюв, будто изнурённая в знойный день.

Определив на место очередную капельку глины, она коротко смотрит на море и, оттолкнувшись длинным хвостом, уносится за гранитные глыбы. Порывистый ветер клонит её, старается отнести в сторону, прижимает к земле.

К вечеру море стихает. Коварные волны отступают неохотно, всё ещё гулко стучатся в гранитный берег и, со стоном отваливаясь от него, швыряют в сторону гнезда пригоршни капель. С каждым ударом они теряют силы, поверженные и бесформенные, словно с поломанными костями, уползают прочь. Обессилела и трясогузка. Всё дольше и дольше не возвращается она к гнезду, а вернувшись, долго отдыхает. И без того крохотная, намокшая и перепачканная глиной, теперь она кажется маленьким комочком. Но стоит ей распахнуть крылья, и комочек на наших глазах обретает неодолимую силу.

Улеглось, успокоилось море. Ненасытившимся зверем взвыло напоследок и притихло. Но птица не поверила. Она по-прежнему улетала и возвращалась с ношей, тяжело опускаясь возле гнезда, где вырастала стена, за которой уже не достать было ни её, ни задремавших голодных птенцов.

…Вечером далеко-далеко, у самого горизонта, показалось солнце. Оно медленно опускалось, словно погружая себя в тихие волны. Волны же продолжали свою работу, лизали гранитный берег, отодвигая его в сторону. Рядом с огромным камнем задремала усталая птица величиной с напёрсток. Я смотрю, как она греется в последних лучах солнца, и думаю о том, как ничтожна любая стихия по сравнению с любым проявлением жизни.