Психиатрическая лечебница располагалась в центральной части города, в старинном здании из красного кирпича: в левом крыле находилось мужское отделение, в правом – женское.

Снабжённые подробной инструкцией Инессы Львовны, Кира с Денисом направились к отдельно стоящему корпусу, где были платные палаты.

– Добрый день. Нам хотелось бы навестить Яруллину. Она лежит в пятой VIP-палате, – обратился Денис к дежурной медсестре.

Кроме них здесь больше никого не было – и немудрено. Часы посещений строго расписаны: больных полагалось навещать строго после пятнадцати часов, и то не каждый день, о чём Денису и сообщила медработница. Но его такими мелочами было не пронять.

Не прошло и пяти минут, как им предложили пройти в специальную комнату для посещений. Медсестра подобрела и повеселела: душу грела внушительная купюра в кармане халата.

Внутри всё было так, как и следовало ожидать: убого, казённо, бедно. Поневоле вспомнишь пушкинское «не дай мне Бог сойти с ума». Психически больных почему-то обычно лечат в зданиях серых и мрачных, как потёмки их душ…

Дверь приоткрылась. На пороге возникла Эля. Неузнаваемая, худая до прозрачности, она выглядела старше своей матери. Обкусанные до крови губы плотно сжаты, волосы кое-как собраны на затылке. Только кокетливый домашний костюмчик вместо привычного в больничных палатах халата напоминал прежнюю Элку. Да и костюмчик-то выглядел замурзанным, нелепым из-за повязанной сверху шали и соседства серых войлочных тапочек.

– Зябну всё время, – вяло пояснила Элка и села на дерматиновый диванчик, напротив Киры и Дениса. Их появление как будто вовсе не тронуло Эльвиру, ни капли не удивило. Словно они каждый день её навещали.

– Эльвирочке недавно укольчик сделали, – слащаво пояснила медсестра и заискивающе улыбнулась Денису. – Она теперь будет немножко заторможена, но…

– Благодарю вас за помощь, дальше уж мы сами, хорошо? – вежливо вроде сказал, а словно приморозил. Медсестра хотела что-то возразить, но запнулась, передумала и поспешно ретировалась.

Элка апатично молчала, уставившись в стену.

– Элечка, – позвала Кира, – Эля, ты меня слышишь? Нам нужно поговорить. Мы приехали поговорить с тобой.

Никакой реакции. Кира беспомощно оглянулась на Дениса. Он опять взял ситуацию в свои руки. Пересел на Элкин диван, обхватил её за плечи и развернул лицом к себе.

– Эля! – громко проговорил Денис. – Эля, слушай меня внимательно. Ты не сумасшедшая! Ты совершенно нормальная! Это происходит со всеми нами: и со мной, и с Кирой, и с Лёнькой тоже так было.

Какое-то время Элкин взгляд продолжал оставаться затуманенным. Потом, видимо осознав смысл сказанного, она словно очнулась.

– Вы… тоже? – прошептала она.

– Тоже! – подтвердила Кира.

– Всё стало… другое? Стало меняться?

– С нами это началось осенью, в сентябре. – Кира рассказала в двух словах про себя и Дениса. – А что произошло с тобой?

Эля изо всех сил старалась стряхнуть сонное лекарственное оцепенение. Медленно, с трудом поднялась с диванчика, неуверенными шагами подошла к раковине в углу, умылась ледяной водой, сделала пару глотков. Побрызгала водой в лицо.

– Чёрт, как сквозь вату вас слышу, – она потрясла головой, – сейчас вроде получше.

Она вернулась на место.

– Со мной это случилось в ноябре, перед праздниками. В сентябре я узнала, что беременна. Радовалась, с ума сходила от счастья. Ведь и надеяться-то давно перестала, а тут вдруг!.. Толику рассказала. Нельзя было не сказать, отец всё-таки. Он, естественно, перепугался… Короче говоря, расстались. Но это неважно, главное, чтоб ребёнок был. А утром, третьего ноября, проснулась, встала и чувствую – что-то не так. Потом дошло: не тошнит. Поначалу обрадовалась, думала, токсикоз прошёл. Мне как раз к гинекологу на приём надо было. Захожу в кабинет, здороваюсь. Вижу – врач меня не узнаёт. Говорю ей: я беременная, моя карточка у вас, я записана на сегодня… Та говорит, не помню, нет у меня таких. Но карточку поискала. Всё перерыла, не нашла. Я ничего понять не могу. Ну, думаю, мало ли… Потерялась, наверное, карточка. А что докторша меня забыла, так у неё пациенток полно. Она говорит, раздевайтесь, раз пришли. Осмотрю, заново на учёт поставлю, если что. Посмотрела и выдала: а с чего вы взяли, что беременны? Никакой беременности и в помине нет.

Заново переживая подробности того дня, Эльвира начала заикаться, дрожать, несмотря на лекарство. Кира и Денис не останавливали её: человеку необходимо выговориться, выплакаться. До этого момента Элка только и могла, что заливать свою беду спиртным.

После происшествия в женской консультации она едва нашла в себе силы дойти до дому. Ничего не могла понять. Не приснилось же ей это счастье двух последних месяцев! Придя домой, Элка бросилась звонить Толику, отцу несуществующего ребёнка. Но её ждал новый удар: некогда обожаемый гениальный художник, как выяснилось, слыхом о ней не слыхивал! Утверждал, что никогда в жизни не встречался с женщиной по имени Эльвира Яруллина. И Эля ему поверила. Потому что надо быть полным параноиком, чтобы заподозрить, будто все эти люди – Анатолий, докторша, акушерка и лаборанты из женской консультации, сговорились, чтобы свести её с ума.

Эльвира повесила трубку, не попрощавшись. Потом выдернула телефонный провод из розетки, отключила сотовый и достала из холодильника бутылку водки. На работу ей идти было не нужно: Элка в последние годы трудилась дома. Писала картины на заказ. Так уж вышло, что никто из их пятёрки инженером так и не стал. Элка не была исключением. В своё время она окончила художественную школу. Говорили, у неё неплохие данные. Вот данные и пригодились.

Дела шли неплохо: Элкины портреты, пейзажи и натюрморты пользовались спросом, круг постоянных клиентов ширился год от года. Эля не заблуждалась на свой счёт, никогда не считала себя гением, мессией, как, к примеру, тот же Анатолий. Так о себе и говорила: «Крепкий ремесленник».

Зато её портреты получались добрыми и красивыми, как отретушированные фотографии, натюрморты – сочными и яркими, а пейзажи – мирными и успокаивающими нервы. Часто ей заказывали определённую картину: просили изобразить, к примеру, лошадь, пьющую воду из ручья, или букет роз в белой вазе. Люди любили украшать её незатейливыми произведениями стены кухонь и гостиных, и готовы были за это платить. Писала Элка быстро, муки творчества ей были неведомы. Она ваяла свои картины без устали, как конвейер, и её рекомендовали, передавали с рук на руки. Словом, без работы не сидела.

Родители поначалу были против Элкиных занятий. Особенно отец, занимавший хорошую должность (или как это правильно называется?) в военкомате. Он твёрдой рукой направлял детей по жизненной дороге, решая, в какой школе им учиться, в какой институт поступать. С Гариком проблем не было, а вот Эльвира постоянно огорчала отца своими выходками.

После школы, вместо нормального, одобренного для неё папой вуза, дочь решила поступать в театральное училище. Пусть бы пошла в художественное, всё-таки художественную школу окончила, так нет – только в актрисы! Напрасно отец с матерью отговаривали: Элка была непреклонна. Хорошо, хоть не прошла по конкурсу. Расстроилась, конечно, страшно. На предложение подать документы в нормальное учебное заведение ответила истерикой. Устроилась продавщицей в местный магазин. Сказала, на будущий год снова будет пробовать.

Однако уже к зиме передумала становиться кинозвездой. Отец предлагал уйти из магазина, сидеть дома, готовиться к поступлению на будущий год. Что он, не прокормил бы её, что ли? Зачем ей торговля? Но опять коса нашла на камень. Эльвира упрямо продолжала стоять за прилавком. И поступать весной стала в институт торговли. Поступила. Отучилась полсеместра и забрала документы – не моё! Родители, успокоившиеся было, снова переполошились: теперь-то чего ждать?

Тут ещё надо сказать, что параллельно со всей этой учебной маетой Элка вела активную личную жизнь. Настолько бурную, что мама с папой не успевали запоминать имён и лиц кавалеров. Один из них учился в технологическом институте. С этим юношей у Эли случился долгий и вполне серьёзный роман. Вслед за ним, как жена декабриста, Эльвира и пошла в этот вуз. Позже роман выдохся и умер, а Элка прижилась в институте и больше уже не металась.

С середины четвёртого курса она стала жить отдельно от родителей. Они втайне вздохнули с облегчением. С квартирой помог папа. Элка как пошла после школы в магазин, так и продолжала постоянно где-то подрабатывать. То администратором в ночном клубе, то корректором. У неё была врождённая грамотность: не зная ни одного правила, всегда писала без ошибок. Но, конечно, её заработков на отдельное жильё никогда бы не хватило. Отец выделил дочери требуемую сумму, поставив одно условие: квартира оформляется на него. Дабы импульсивная Элка не надумала прописать кого ни попадя или подарить заветные метры нуждающимся. Элка, понятное дело, условие приняла и зажила сама по себе.

После института папа устроил дочь на работу. Без особой, впрочем, надежды, что дочь надолго задержится в электросетях, где он нашёл ей хорошую должность. «Другая радовалась бы, – с досадой думал Амир Маратович, – а моя… И замуж не собирается, даже не думает. Хохочет. А что смеяться? Уже двадцать пять, и никого серьёзного на примете».

К удивлению Амира Маратовича, Эля проработала аж два года. А потом ушла и занялась живописью. К тому моменту, когда с ней стал происходить весь этот ужас, она писала картины на заказ уже пять лет. Всё в её жизни было более или менее определённо: квартира (теперь уже оформленная на Элю: папа написал на тридцатилетие дарственную), машина, любимая работа, хороший доход.

Элка пила взаперти три дня. Не ела ничего, только вливала в себя водку. Выбиралась два раза в магазин и снова забивалась в свою берлогу. Шестого ноября приехал отец. Сначала Элка не хотела открывать, но отец пригрозил вызвать добрых молодцев и высадить дверь. Зная характер отца, Элка сочла за лучшее отпереть.

Тот пришёл в ужас от вида дочери и запаха перегара, которым, казалось, пропиталась её стильная уютная квартирка. Пинками отправил Элку в ванную, ликвидировал запасы спиртного, наскоро привёл жильё в божеский вид. Как и Кира, терпеть не мог беспорядка. Слегка пришедшую в себя дочь погрузил в машину и отвёз в отчий дом. Отлёживаться, отъедаться, оттаивать под присмотром матери.

Там её, не вполне протрезвевшую, отупевшую от успокоительных, больную с похмелья, застал Лёнькин звонок. С той поездки они не слышались и не виделись. Элка вообще со всеми этими событиями забыла о существовании друга и не сразу сообразила, какой такой Лёня.

Разговор вышел странный. Лёнька несмело, запинаясь на каждом слове, задавал Эле чудные вопросы. Нет ли чего-то необычного в поведении близких, соседей, коллег? Не менялась ли внезапно её одежда, мебель, посуда? Не замечала ли она каких-то несоответствий? И тому подобное. Элка, у которой раскалывалась голова и сводило судорогой живот, не могла врубиться в этот бедлам. О чём и сказала Лёньке, добавив, что у неё хватает обычных, нормальных человеческих проблем. «Я вот ребёнка потеряла», – брякнула она. Лёня ахнул, начал торопливо извиняться, просить прощения, что побеспокоил в такое время. На том и расстались.

– Наверное, он именно мне позвонил, потому что я такая же неприкаянная, как и он. Не мог он на кого-то из вас всё это вывалить. Вы устроенные, семейные, – говорила Элка. – Только и со мной у него толку никакого не вышло. Я положила трубку и забыла о нашем разговоре. До сих пор себя простить не могу! Если бы я его выслушала тогда, рассказала про себя! Может, мы бы вместе что-то придумали. И он был бы жив.

– Ни в чём ты не виновата. Какой смысл саму себя со свету сживать, – тихо сказала Кира. – Хорошо, хоть теперь нас трое.

– Мы выберемся, вот увидишь! – Денис погладил Элю по острому плечу.

Элка посмотрела на них, попыталась что-то сказать, не смогла и заплакала.