Денис Грачёв откликнулся сразу же.

– У аппарата! – невнятно произнёс он хрипловатым басом.

Спит, что ли?

– Денечка, привет. Это я, Кира.

На том конце провода повисло молчание.

– К-какая К-кира?

– Кира Кузнецова. Ну, Матвеева. Вспомнил?

Денис опять замолчал.

– Эй, – нетерпеливо позвала Кира, – ты что, уснул?

– Нет, – встрепенулся голос, – извини, Кирюх. Просто мы тут… маленько отметили.

Так он пьян, дошло, наконец, до Киры. Она досадливо поморщилась – как не вовремя! Объяснять нетрезвому человеку про Лёнькину трагедию не хотелось. Но выхода не было.

– Денис, я звоню сказать, что с нашим Лёней несчастье. Ты понимаешь?

– Конечно, – немедленно отозвался Дэн, видимо, изо всех сил пытаясь взять себя в руки.

– Он умер. Покончил с собой. Завтра в одиннадцать похороны.

Денис молчал. Никакой реакции. Кира раздражённо подула в трубку – может, связь прервалась?

– Денис! – громко позвала она. – Ты меня слышишь?

Неожиданно тишину разорвал резкий женский голос:

– Денька! Очнись, скотина! Опять нажрался, сволочь! Чтоб ты сдох!

Кира слушала и не верила своим ушам. Респектабельный Денис на дорогущем джипе – и пьющий, опустившийся человек, на которого орёт жена, никак не хотели связываться в её сознании в один образ.

Послышалась какая-то возня, потом женщина требовательно проговорила в трубку:

– С кем я говорю?

– Добрый вечер. Меня зовут Кира Кузнецова. Мы с вашим мужем вместе учились в институте.

– Это с вами, что ли, он летом ездил? – голос женщины звучал нервозно и отрывисто.

– Да. С нами ещё трое ребят было. И я звоню сказать, что один из них вчера скончался. Лёня Казаков.

– Ясно, – без тени сочувствия ответила Денискина жена.

– Вы, пожалуйста, передайте Денису, когда он будет… – Кира замялась, подбирая слово, – в состоянии. Похороны завтра, вынос в одиннадцать. Он знает, где Лёня живёт. Жил.

– Передам, как проспится, – пообещала жена.

– Спасибо. До свидания.

– Пожалуйста, – женщина бросила трубку.

Кира сидела, вконец расстроенная и растерянная. Мир сошёл с ума. Лёнька умер. Дэн превратился в алкоголика. Что дальше?

В кухню заглянул Саша.

– Кирюш, всё нормально? – обеспокоенно спросил он.

– Да, всё хорошо.

– Будешь кино смотреть? Я скачал «Заложницу». Помнишь, мы собирались посмотреть? Интересный фильм.

– Нет, Саш, что-то не хочется. Мне ещё позвонить надо. Может, потом.

– Ладно, я пока почитаю, – покорно ответил Саша и прикрыл за собой дверь. Какой он всё-таки хороший, понимающий. Что бы она без него делала?

Кира вздохнула и позвонила Миле на сотовый, городского не знала. Механический голос уведомил, что номер не обслуживается. «Ладно, перезвоню позже», – решила она и набрала Элкин номер. Если и эта пьяна… Но боялась Кира напрасно. Эля откликнулась сразу же и была совершенно трезвой.

– Да, слушаю, – голос звучал странно. Настороженно и вместе с тем робко.

– Элечка, привет, это Кира.

– А, привет, Кирюха! – теперь в голосе слышалось облегчение.

– Мне сегодня мама Лёнькина звонила. Сказала… в общем, Лёня вчера умер.

– Как так «умер»?

– Покончил с собой.

– Покончил… А что он сделал? – странно, но скорби и потрясения в интонациях не было. Скорее, какой-то неприличный интерес.

– Я не знаю. Не спросила. Как-то не до того было, – холодновато ответила Кира, не желая сейчас это обсуждать. – Похороны завтра. Если сможешь, подходи к одиннадцати.

Эльвира молчала и шумно дышала в трубку.

– Эля, ты меня слышишь?

– Слышу. Приду.

Было в их разговоре что-то странное. Кто-кто, но Эльвира точно не могла подобным образом отреагировать на смерть друга юности. Кира ждала, что ей придётся долго успокаивать подружку, утешать, советовать принять валерьянки, плакать с ней вместе в три ручья. И только вот этого – отчуждённости, холода, вроде бы даже равнодушия – она никак не ожидала.

Эльвира, которая терпеть не могла своего имени и всем велела называть её только Элей или лучше – Элкой, всегда была чересчур эмоциональна. И ничего не умела скрывать, хотя часто ей это вредило. Иногда люди, которые плохо знали Элку, обижались на прямоту её суждений и откровенность. А она не понимала – как можно иначе?

Чтобы ходить с Элкой в кинотеатр, надо было иметь железную выдержку. То хохочет на весь зал, как чумная, то рыдает, никого не стесняясь. Такой отзывчивый и благодарный зритель – мечта любого режиссёра. Но сидеть с ним рядом в кинозале – суровое испытание. По Элиному лицу можно читать, как по листу бумаги. Все чувства – вот они, напоказ. Любит, ненавидит, презирает, уважает – всё с разбегу и в лоб. Началась любовь – весь институт знает. Закончилась – тоже. Правда, чужие тайны Эля хранить умела. Но своих собственных не имела вовсе.

Слыша её голос по телефону, Кира недоумевала: неужели это она, безбашенная, искренняя, смешливая Элка?

– Эля, – снова неуверенно позвала Кира, – у тебя что-то случилось? Как твой художник?

– Художник? Какой ещё… А-а-а, ты про это ничтожество? Не знаю и знать не хочу!

Вот всё и выяснилось. Элка просто в стадии разрыва отношений. Прощай, любовь – здравствуй, депрессия! Наверное, ещё не вполне осознала, что ей сказала Кира.

– Ладно. Завтра увидимся.

– Подожди, подожди, – поспешно закричала Эля, – ты нашим звонила?

– Звонила, – вздохнула Кира. – У Мили телефон отключён. Дэн пьяный, я всё его жене передала.

– Дэн пьяный? – В голосе Эли прорезались прежние живые эмоции. – Никогда бы не поверила. Он же этим делом не увлекается.

– Сама удивляюсь. Миле попробую позже позвонить. Ты тоже звони – вдруг дозвонишься.

Кира устала. От диалога с женой Дениса, от непонятного разговора с Элей, от необходимости несколько раз произносить страшные слова про Лёню – вообще от всего. Хотелось отключить телефон и принять ванну. Не душ, а именно ванну. И пены побольше. Но они с Сашей два года назад установили душевую кабину.

– Пока. – Эля снова забралась в свой кокон. – До завтра.

Кира побрела в ванную. Сняла с лица косметику. Включила воду погорячее и забралась внутрь кабины. Согреться никак не удавалось, она мелко дрожала под струями горячей воды. Может, простыла, температура поднимается?.. Однако дело было не в болезни, и Кира отлично это понимала. Что-то чудное происходило в жизни: с ней самой, с друзьями. Но думать об этом сейчас не было сил.

Перед тем, как лечь, Кира ещё несколько раз безрезультатно набирала номер Мили. Уехала, что ли, куда-то? Конечно, никакой фильм так и не посмотрела: не могла сосредоточиться на сюжете, и, в конце концов, заснула где-то на середине, уткнувшись носом в мужнино плечо. Хотя, кажется, фильм был стоящий: Саша смотрел увлечённо.

Проснулась уже глубокой ночью. Телевизор был давно выключен, Сашка уютно спал, негромко похрапывая. Киру что-то разбудило: сон или обломок какой-то мысли. Она никак не могла вспомнить, что это за мысль, но чувствовала, что некая важная деталь, которая днём ускользнула от её сознания, ночью выплыла из глубин. Ухватить мысль не удавалось, и Кира раздосадованно прикусила губу.

Надо попытаться снова уснуть: завтра предстоит трудный день. Часы показывали два сорок восемь. Ещё спать и спать. Но Кира чувствовала, что сон уже сбежал от неё. В голову полезли тяжкие мысли, и избавиться от них не было никакой возможности.

Она включила ночник и принялась читать. Сашу свет и шорох страниц совершенно не беспокоили, он всегда спал крепко, счастливчик. Книга была скучноватая, и Кира надеялась, что её укачает. Напрасно. Она рассердилась на бестолкового автора, который ни заинтересовать читателя толком не смог, ни сон на него навеять своим творением. Раздражённо отшвырнув книгу, выключила свет: будем пытаться заснуть своими силами. Но, проворочавшись до пяти утра, смирилась с неизбежным. Тихонько встала и отправилась на кухню.

Телефон зазвонил в половине седьмого, когда она уже успела накраситься, уложить волосы, приготовить завтрак. Через полчаса проснётся Саша.

– Привет, – немного смущённо пробасил знакомый голос, – не разбудил?

– Нет, Дэн. Я полночи не спала, в пять встала. Ты как?

– Ну, как, нормально… Алиска сказала, ты звонила. Извини, я сам-то, понимаешь ли, не помню. Перебрал вчера, вот и…

– Денис, не извиняйся. Что ты, как неродной? Со всеми бывает. Жена сказала тебе, почему я звонила?

– Сказала, – Дэн глубоко вздохнул, – я просто поверить не мог. И без того башка трещит, а тут ещё это… Кирюха, как же так, а? Болел он, что ли? А мы и не знали ничего. Или авария?

Кира вспомнила, что не сказала Алисе, как именно умер Лёня.

– День, он покончил с собой. Мама его сказала.

– Лёнька? – заорал Денис. – Покончил с собой?! Не смешите мои тапочки! Он не мог! Не мог, это точно! Ты же знаешь, какой он!

Кира его понимала: она и сама не верила.

– И всё-таки он это сделал. Мама его сказала, – повторила она.

– Бред какой-то! – Денис помолчал и спросил: – А что конкретно – отравился? С моста прыгнул?

– Повесился в своей комнате.

– Просто не знаю, что сказать, – устало и печально проговорил Денис. – Но всё равно это как-то… Слушай, ты нашим-то сказала? – спохватился он.

– Элке сказала. – Кира решила не упоминать о странном поведении подруги. – У Мили телефон отключен. Сколько раз звонила – никак.

– А городского у них нет?

– Может, и есть, но я его не знаю.

– Ясно. Получается, Миля на похороны не попадёт. Потом узнает.

– Получается так.

– Давай, я за тобой заеду, – предложил Денис.

– Спасибо, – обрадовалась она.

Сашку просить не хотелось, на общественном транспорте ехать – тоже: Лёнька жил далековато от её дома.

– Адрес у тебя тот же? У родителей?

– Нет, мы с мужем в другом месте живём. Да и родители переехали, дом в деревне купили, – пояснила Кира.

– Молодцы. Диктуй, пишу.

Кира объяснила, где теперь живёт. Встретиться договорились в девять.

Когда она, за десять минут до назначенного времени, спустилась во двор, чёрный громадный джип уже караулил возле подъезда. Кира взгромоздилась на подножку и уселась на пассажирское сиденье.

Денис был такой же, как и всегда в последнее время: солидный, дорого одетый, серьёзный. Только заметно похудел и осунулся. Цвет лица нездоровый, под глазами залегли тени. Правда, что ли, пить стал?

– Привет, – ещё раз поздоровалась она.

– Привет. – Дэн правильно истолковал её взгляд, усмехнулся и спросил: – Изменился? Постарел?

Кира смешалась.

– Нет, что ты, – залопотала она, но поняла, что это звучит глупо, и сказала честно: – Вообще-то изменился. Ты… приболел?

Денис хохотнул.

– Как деликатно выразилась! «Приболел». Моя, небось, наговорила вчера?

– Мы с ней мало разговаривали, – уклонилась Кира от ответа, – я про Лёню попросила передать, и всё. Ни о чём её не спрашивала.

– А ей и не надо, чтобы у неё кто-то спрашивал! Сама всё скажет. Жаловалась, что я пьяная скотина?

– Жаловалась. – Кира не видела смысла врать.

– Как же! Свободные уши нашла – и вперёд! – зло проговорил Денис. – А я её любил, дурак. На руках носил. Одевал, как куклу, везде возил, покупал всё, на что глаз упадёт. А уж когда Ленку родила, так и вообще… Да, появились у меня кое-какие проблемы! Да, стал употреблять – нервы ни к чёрту! Ты что – перетерпеть не можешь? Так нет, вызверилась, как овчарка. Ни понимания, ни заботы, какое там! Орёт, пилит, мамашу свою подключила. Та и рада меня сволочить: доченьку со свету сживают! А то, что эта доченька ни дня не работала, каждый год шубы и машины меняла – забыла? Сука старая, – прошипел он.

Кира молчала. Ей было неловко, она не знала, что сказать.

– Извини, меня что-то понесло, – опомнился Денис. – Миля так и молчит?

– Молчит.

– Хорошо, хоть Элка приедет.

– Угу, – кивнула Кира.

– Ты сама-то как? Ничего?

– Ничего, – она пожала плечами, – с лета никаких изменений («Никаких, кроме полнейшей чуши вроде туфель и родинок!»). Работаю в «Косметик-Сити», порошки стиральные на рынок продвигаю. Машина новая, летом взяли, квартира отдельная.

Кира осознала, до какой степени ей безразлично то, чем ещё полгода назад она страшно гордилась, чему радовалась. Теперь всё стало казаться нереальным, призрачным. В любой момент могло измениться.

– Ты меня прости, конечно, лезу не в своё дело, но… У тебя всё нормально? В смысле, ничего не случилось? – мягко поинтересовался Денис.

«Надо же, неужели заметил?»

– Нет, всё хорошо, а что?

– Просто спросил. Ты без настроения. Хотя, – оборвал он сам себя, – какое сегодня, к чёрту, настроение?

Лёнька жил в обычной панельной «хрущёвке». Дверь подъезда была открыта, рядом стояла красная крышка гроба. Кира и Денис поднялись на второй этаж. Дверь квартиры тоже оказалась незапертой, и они тихонько прошли внутрь.

Сколько раз они бывали в этом доме в студенческие годы! Здесь ничего не изменилось: тот же выкрашенный тёмно-зелёной краской подъезд, та же дверь, обитая чёрным дерматином. И в квартире всё осталось прежним – обои, линолеум, мебель. Правда, немного пообтрепалось.

Только Лёньки не было. Он ушёл от них навсегда. Первый. И так необъяснимо рано. Его тело лежало в большой проходной комнате, возле него сидели и стояли какие-то люди. Миновав тесную прихожую, Кира и Денис тоже направились было туда, но их остановил голос Лёниной мамы:

– Кирочка, Дениска! Вы пришли! – Она сидела на кухне, на единственной табуретке. Остальные, видимо, были под гробом с телом Лёни.

Елену Тимофеевну было не узнать: полностью седая, с растрёпанными, торчащими из-под чёрного платка волосами. Руки страшно тряслись, глаза покраснели и опухли. Кира помнила её совсем другой, подтянутой, строгой на вид, с аккуратной причёской и в очках с тонкими дужками. Мама Лёни была учительницей химии. Отец, тоже педагог, преподававший в суворовском училище какую-то военную дисциплину, умер несколько лет назад. Лёнька был их единственным поздним ребёнком. Долгожданным и выстраданным. Теперь Елена Тимофеевна осталась совсем одна.

Они подошли и поздоровались. В кухне остро пахло валокордином.

– Елена Тимофеевна, миленькая, нам так жаль, так жаль, что… – Кира присела на корточки возле сломленной горем матери, осторожно погладила сложенные лодочкой руки, неловко спросила:

– Вы как – держитесь?

– Держусь, а кто же будет Лёнечку хоронить? – Она опять заплакала. – Хоть бы и меня Бог прибрал! Одна осталась – для чего? Никому не приведи Господь детей своих хоронить! Сама бы легла вместо него! А вот живу, никому не нужна, а живу!

У Елены Тимофеевны, видимо, начиналась истерика. Кира тоже расплакалась, Денис держался из последних сил. Из комнаты прибежала какая-то женщина, тоже в чёрном платке, сердито зыркнула на вновь прибывших.

– Только успокоилась и опять, – пробормотала она. – Леночка, ты выпей-ка ещё сердечное. Скоро уж вынос. Нельзя так убиваться, ты что? Лёнечка там всё видит, ему не нравится!

Уговаривая Елену Тимофеевну, она настойчиво вытесняла из кухни Киру и Дениса, давая понять, что они тут лишние. Те поняли и послушно направились в комнату. Кира шла с замиранием сердца: прежде никогда не видела покойников, разве что по телевизору. Бабушки и дедушки умерли, когда она была совсем маленькая. Родители, беспокоясь за её психику, не разрешили девочке смотреть на них. И теперь Кире было страшно взглянуть на мёртвого Лёньку. Она боялась, что неподвижное, восковое лицо отпечатается в памяти, навсегда вытеснив образ живого Лёни Казакова.

Но переживала Кира напрасно. Увидеть друга юности в последний раз ей не довелось. Его хоронили с закрытым лицом.

– Уж больно страшный, – доверительно прошептала Кире на ухо маленькая круглолицая старушка. – Вы-то кто ему будете?

– Друзья. Учились вместе в институте, – пояснила Кира за них двоих.

– А я тётка, отцова двоюродная сестра, – представилась собеседница.

Кире не хотелось ни о чём с ней говорить. Нужно было помолчать, подумать, вспомнить, попросить прощения, мысленно проститься с Лёней. Но словоохотливая тётка желала пообщаться. Она принялась подробно рассказывать, как они тут все «намучалися». Тело повезли вскрывать и долго не отдавали обратно, пришлось «через своих» договариваться. Места на кладбище дорогие, «народ вовсю мрёт – хоть дорого, а куда деваться!» и «Могильщики, сволочи, зажрались, дерут втридорога».

У Киры разболелась голова. Происходящее напоминало злой фарс. Кира и Денис отошли от гроба, встали возле стены. Никого из тех людей, что приходили прощаться с Лёней, они не знали.

В дальнем конце комнаты вполголоса беседовали две женщины. Одна из них вскользь бросила взор на Киру, поймала ответный взгляд и снова отвернулась. Кира поразилась удивительной, совершенной красоте девушки. Густые рыжие волосы, выкрашенные так искусно, что выглядели натуральными, огромные прозрачно-зелёные глаза, идеальный овал лица. «Бывает же такое», – изумлённо подумала Кира, и в этот момент вспомнила, что это та самая Лёнькина коллега, с которой он был летом на выставке, и которая посоветовала им, куда съездить отдохнуть. Как же её всё-таки звали? Впрочем, какая разница.

Красавица тем временем попрощалась с собеседницей, в последний раз глянула на тело Лёни и тихонько вышла из комнаты. Киру, по всей видимости, не узнала. «Я не настолько ошеломляюще хороша, чтоб западать в память сразу и на всю жизнь», – усмехнулась про себя Кира. Она, как и все, проводила фею взглядом, и через минуту забыла о её существовании.

…Кира очень удивилась бы, если б узнала, что незнакомка, которую, кстати, звали Полиной, прекрасно её помнит. И хорошо, даже слишком хорошо знает. Связь между ними, о которой Кира и не подозревала, была многолетней, прочной и мучительной для Полины. Разорвать незримую нить пока не получалось, хотя она очень старалась освободиться…

Возле гроба, не сдавая позиций, пропуская приходящих и быстро оттесняя их, плечом к плечу стояла сплочённая группа пожилых женщин, видимо, родственниц, во главе с тёткой. Они горячо обсуждали перипетии скорбного обряда. Кира волей-неволей прислушалась.

Из перешёптываний было ясно, что священник не разрешил отпевать Лёню. «Самоубивец он! Таких не положено», – свистящим шёпотом утверждала всезнающая тётка.

– Как он умер? – внезапно громко спросил чей-то голос. Кира и Денис обернулись. В дверях стояла Элка. Видимо, она пришла уже какое-то время назад и слушала, о чём здесь говорили. Друзей или не увидела, или не сочла нужным заметить.

Элка была в стильной короткой норковой шубке серого цвета и белых сапогах. Волосы убраны под вязаную белую шапочку. В руках она нервно теребила сумочку и перчатки из мягкой сиреневой кожи. «Одета хорошо, но выглядит отвратительно», – ужаснулась Кира. Что с ней такое? Может, заболела? Эльвира страшно похудела, кожа на лице шелушилась. Глаза горели лихорадочным блеском, губы потрескались. Ни тени косметики, хотя обычно Элка тщательно красилась, даже когда шла выбрасывать мусор.

Кира рванулась было к подруге, но та не обращала на неё никакого внимания. Замерев, ждала ответа. Вчера её тоже только это и занимало. Почему?

– Так чё, известное дело, – ответила говорливая родственница, радуясь возможности обсудить происходящее с новым человеком, – удавился. Во как!

– Повесился? – кровь отхлынула от и без того бледного Элкиного лица, и оно стало совсем белым.

Она беспомощно оглянулась на Киру и Дэна, словно только увидела, шагнула к ним и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Кира кинулась к Элке, и через минуту они стояли в обнимку и горестно рыдали.

Хоронили Лёньку за городом, на небольшом сельском кладбище. Отец его был родом из этих мест, сына положили с ним рядом. Могильщики еле-еле сумели вырыть могилу и протоптать к ней дорожку: зима выдалась снежная. На кладбище поехали человек десять, из близких родственников – только мать. Бывшая жена не приехала, детей Лёнька не нажил.

Возле могилы Елене Тимофеевне стало плохо. Она выла, кидалась в разрытую яму, а потом внезапно упала без чувств. Все растерялись, засуетились, лекарств ни у кого, разумеется, не оказалось. Ситуацию спас Денис. Начальственным голосом велел могильщикам заканчивать, легко подхватил несчастную мать на руки и понёс в машину. Там у него была аптечка со всем необходимым.

Когда церемония на кладбище закончилась, Кира и Эля тоже медленно побрели к джипу. Кира не чувствовала ног, так сильно они замёрзли.

– Отмучился. Хватило сил, – вдруг сказала Эля.

– Ты о чём-то знала? Знала, что с ним творилось? – спросила поражённая своей догадкой Кира.

– Ничего я не знала, – сердито буркнула Эля. – Но раз повесился, значит, плохо было. Вот и сказала, что отмучился.

Кира не вполне поверила, но по тону Элки поняла, что та больше ничего не скажет. До машины дошли молча. Елена Тимофеевна полулежала на переднем сиденье. Она порозовела и выглядела чуть лучше.

– Елена Тимофеевна с нами поедет, – пояснил Денис, – в автобусе холодно и трясёт.

– Спасибо, – Лёнина мама с благодарностью посмотрела на Дениса, потом перевела взгляд на Киру с Элей. – Хорошие вы ребята. Не забывайте меня. Заходите иногда.

– Конечно, – пообещала Кира, – зайдём.

Обратная дорога была, как обычно, короче. Уже на въезде в город Елена Тимофеевна отчётливо произнесла:

– И молиться-то мне за него не разрешают. Раз он сам такое над собой сделал – наказать его! А что он и так уж себя наказал, так это всё равно.

Остальные молчали. Было страшно поддерживать этот разговор: боялись, что Елене Тимофеевне опять станет плохо. Но она, видимо, хотела выговориться.

– Он меня на ночь поцеловать зашёл. Как всегда. У нас так заведено было, ещё с детства. И вдруг в дверях остановился. Стоит и смотрит на меня. Я ему: что, мол, сынок? А он говорит: запомнить тебя хочу, а то мало ли. Я и значения не придала, и сердце не дрогнуло. Он ведь, сами знаете, иногда чудные вещи говорил. И делал. Что начнёт, всё у него получается, но вечно на половине возьмёт и оборвёт. Вот раз – и женился. Кто она? Что она? Не сказал. А потом взял – и развёлся. Я с женой его и познакомиться-то толком не успела, они в Самаре жили. Она оттуда родом. Сюда приехал, дело пытался открыть. Вроде пошло у него, да с кем-то поссорился – и всё, конец. Потом устроился в фирму какую-то, рекламу они делают. Зарабатывать начал хорошо. У него ведь столько идей всегда в голове было! Машину купил, на квартиру стал откладывать, приоделся, я так радовалась. С девушкой познакомился, стал встречаться. Хорошая девушка, он мне рассказывал про неё. Юлей зовут. А потом опять – бац! С Юлей расстался, работу бросил, машину продал. И всё это за одну осень! Из дому выходить перестал. Лежит и лежит. А я-то, дура, злюсь! Мне бы радоваться, что он жив-здоров, а я ругаю его. И, чего, говорю, тебе неймётся вечно? Всё своими руками ломаешь! Он молчит. Никогда не отвечал. А потом взял, как всегда, и сломал на половине. Себя самого.

Голос её звякнул опасной нотой, но на этот раз Елена Тимофеевна не заплакала. Смотрела прямо перед собой сухими глазами и продолжала монотонно говорить:

– Он зашёл и вышел. А я заснула. Всегда с вечера крепко засну, сплю как убитая до часу-двух, а потом проснусь и всё: ни в одном глазу. Так и мучаюсь часов до пяти утра. После снова засыпаю. В ту ночь проснулась от стука. Вскинулась, зову Лёню. Не отвечает. Потом-то уж поняла, что за стук был. Табуретка под ним упала. Я пока вставала, пока шла… Захожу, а он уж висит.

Елена Тимофеевна повернулась к Денису.

– Так что вы не сомневайтесь: это он сам. Точно. Никто его не убивал. Он со мной, получается, даже попрощался. Только я не поняла.

Она умолкла и больше уже ничего не сказала до самого дома.