Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: орбита центральной планеты Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Минуту назад Птолемей был загнанным зверем, наблюдающим за уничтожением собственного флота из глубины бетонного бункера. Сейчас — снова хозяином положения, человеком, держащим в руках нити, которые могли изменить ход событий. Разница измерялась одним-единственным докладом от дежурного у входа в башню «Кремлёвская».

Птолемей повернулся к секретарю, понизив голос так, чтобы операторы за терминалами не расслышали:

— Чтоб, через пять минут директор фон Щецин и его спутники были здесь. В этом зале.

— Господин первый министр, — Кучерявенко снова склонился над ухом Грауса, отвлекшись от переговоров с постом охраны, — говорят, это физически невозможно…

— Пять минут.

Голос Птолемея был тихим, но в нём звенела сталь, не допускающая возражений. Кучерявенко беспомощно оглянулся на Бокова, ища его поддержки. Секретарь подозвал генерала ближе и быстро, вполголоса, изложил проблему. Боков нахмурился, услышав нечто, что ему категорически не понравилось.

— Шесть постов охраны между входом и командным центром, — произнёс генерал негромко. — Полная идентификация на каждом уровне, биометрическое сканирование, проверка допуска. Стандартный протокол для объектов высшей категории защиты. Даже при максимальном ускорении всех процедур — в пять минут они не уложатся.

— Генерал!

Голос Птолемея хлестнул по залу, заставив обоих вздрогнуть. Несколько операторов за терминалами подняли головы, встревоженные резкостью тона первого министра. Боков подошёл к командирскому креслу, стараясь держать спину прямо, и то, что он увидел в глазах Птолемея Грауса, заставило его пожалеть о том, что он вообще сегодня проснулся.

Это были глаза человека, готового на всё. Человека, который уже принял решение и не намерен выслушивать возражения.

— Отмените все проверки.

Боков моргнул, не веря услышанному.

— Все?

— Директору фон Щецину и тем, кто с ним — беспрепятственный проход через все посты. Никаких сканеров. Никакой идентификации. Никаких вопросов.

— Господин первый министр, — голос Бокова звучал напряжённо, — этот командный центр — последний рубеж обороны планеты. Здесь находится сердце управления всей планетарной обороной. Если мы отключим протоколы безопасности…

— Господин генерал. — Птолемей подался вперёд, и его лицо оказалось так близко к лицу Бокова, что тот мог видеть каждую расширенную пору на коже первого министра. — Видите экран? Через минуту там будет Агриппина Хромцова. Мне нужен Щецин здесь до того, как она закончит говорить. Либо вы отдаёте приказ — либо я найду того, кто его отдаст. А вас отправлю наверх, к постам охраны, объяснять им лично, почему они скоро останутся без работы. Или без головы.

Усы Бокова мелко дрожали, выдавая внутреннее напряжение. Несколько секунд он молчал, взвешивая варианты, которых у него, по существу, не было. Отказать первому министру означало лишиться карьеры — и это в лучшем случае. В худшем — конец жизни. Согласиться означало нарушить все протоколы, которые он клялся защищать.

Выбор, впрочем, был очевиден.

Генерал медленно повернулся к оператору связи:

— Всем постам охраны — код «Зелёный коридор». Директор ИСБ барон фон Щецин и все сопровождающие — беспрепятственный допуск в командный центр. Подтвердить получение.

Рация зашипела, и посыпались короткие подтверждения — голоса охранников на разных уровнях бункера, один за другим принимающих приказ, который противоречил всему, чему их учили:

«Первый пост — принято».

«Второй пост — принято».

«Третий пост — принято».

«Четвёртый пост — принято».

«Пятый пост — принято».

«Шестой пост — принято».

В это время на главном экране командного центра вспыхнуло изображение входящего вызова, и через мгновение экран заполнило лицо Агриппины Ивановны Хромцовой и мостика ее «Паллады».

Вице-адмирал смотрела на своего собеседника с холодным любопытством хищника, изучающего добычу, которая почему-то сама вышла из укрытия. Серые глаза прищурены, взгляд острый, оценивающий.

— Господин первый министр. Неожиданно. Чем обязана?

Птолемей изобразил улыбку — ту самую, дипломатическую, которую он носил на официальных приёмах и переговорах, улыбку, которая ничего не означала и ничего не обещала.

— Решил продолжить нашу беседу, Агриппина Ивановна. Ту, которую вы так резко прервали не дав мне возможности ответить.

— Если вам так хочется поболтать перед смертью — пожалуйста. — Её голос был ровным, почти безразличным, но в нём сквозила абсолютная уверенность в своей правоте. — Так уж и быть, у меня найдётся для вас несколько минут.

Она отдала короткую команду кому-то за пределами экрана, и изображение разделилось надвое. Левую половину по-прежнему занимало её лицо, правую — тактическая карта орбитального пространства вокруг Новой Москвы.

— Позвольте освежить вашу память, господин первый министр. — Хромцова указала на скопление меток у орбитальных верфей. — Вот здесь, менее часа тому назад, стояло почти семьдесят ваших кораблей. Догадайтесь, сколько их осталось к этой минуте.

На вспомогательных экранах командного центра транслировалась прямая картинка с внешних сканеров орбитальных модулей и кораблей, и Птолемей видел всё то, о чём говорила Хромцова. Видел — и заставлял себя смотреть, не отводя взгляда, сохраняя на лице маску равнодушия.

Бойня у полуразрушенных верфей не прекращалась ни на секунду.

Среди металлических джунглей орбитальной инфраструктуры — эллингов, ремонтных доков, причальных ферм, промышленных модулей — скользили силуэты кораблей Агриппины Хромцовой, выискивая свою очередную жертву. Они двигались с уверенностью хозяев положения, с методичностью профессионалов, выполняющих хорошо знакомую работу.

Линкор из её эскадры — тот самый, что шёл в авангарде прорыва через огонь орбитальных батарей — на полном ходу врезался в борт крейсера, стоявшего на ремонте у одного из эллингов. Удар был чудовищной силы. Массивный форштевень линкора, усиленный специально для таранных атак, вошёл в борт легкого крейсера, как нож в масло, разрывая обшивку, сминая переборки, кроша внутренние конструкции. Крейсер швырнуло в сторону, его корпус начал складываться, как карточный домик под ударом. Переломился посередине с беззвучным в вакууме треском, и две половины начали медленно расходиться, выбрасывая в пустоту содержимое своих внутренностей — обломки переборок, куски оборудования, замерзающий воздух, крошечные фигурки людей в скафандрах и без них.

Линкор прошёл сквозь облако обломков, стряхивая с бронированного форштевня куски чужой обшивки, и двинулся к своей следующей цели, даже не замедлив хода.

Чуть в стороне от места тарана, среди переплетения стапельных конструкций, разворачивалась артиллерийская дуэль — если это слово вообще было применимо к тому, что происходило. Золотой крейсер из флота Грауса, один из немногих, чьи системы были хотя бы частично в рабочем состоянии, огрызался плазменными залпами из-за укрытия причального модуля. Его канониры отчаянно пытались нанести хоть какой-то урон противнику, выпуская заряд за зарядом в приближающийся тяжелый крейсер Хромцовой. Плазменные заряды один за другим вязли и испарялись в энергополе вражеского корабля, заставляя защитные щиты мерцать и переливаться голубоватыми всполохами, но не пробивая их. Поле потрёпанное огнём орбитальных батарей при прорыве, просевшее до сорока процентов номинальной мощности, оно всё равно было достаточно сильно, чтобы поглотить огонь одиночного корабля.

Ответные залпы были беспощадно точны и эффективны. Три-четыре десятка плазменных зарядов главного и средних калибров нашли цель, пройдя сквозь разбитую броню «золотого» крейсера, как раскалённые иглы сквозь бумагу. Корабль вспыхнул изнутри — сначала серия мелких взрывов в разных точках корпуса, затем один большой, когда огонь добрался до реакторного отсека. Через секунду на месте корабля осталось только расширяющееся облако раскалённых обломков.

Повсюду в пределах видимости плавали следы разрушения. Искорёженные корпуса погибших кораблей с развороченными внутренностями. Оторванные антенные комплексы, беспомощно вращающиеся в пустоте. Артиллерийские башни, разорванные в клочья ударными волнами близких взрывов. Целые секции обшивки, сорванные с кораблей плазменными попаданиями. И среди всего этого металлического хаоса — редкие яркие точки спасательных капсул, отчаянно пытающихся уйти подальше от эпицентра бойни, унося в себе тех немногих, кому посчастливилось успеть эвакуироваться.

На другом конце верфи тяжёлый дредноут Хромцовой — один из тех, что носил на борту следы попаданий орбитальных батарей, но сохранил боеспособность — охотился за группой кораблей, пытавшихся укрыться за массивной конструкцией орбитального дока. Три эсминца и лёгкий крейсер прижались к металлической громаде, словно испуганные птенцы к телу матери, надеясь, что их не заметят среди переплетения ферм и стапелей.

Напрасная надежда.

Линкор Хромцовой зашёл с фланга, обойдя док по широкой дуге, и открыл огонь. Первый эсминец разлетелся от прямого попадания в реакторный отсек прежде, чем успел хотя бы начать разворот — короткая ослепительная вспышка, яркая, как маленькое солнце, а затем лишь расширяющееся облако обломков и пыли. Второй попытался маневрировать, выжимая из повреждённых двигателей всё, на что они были способны, но его достали ракетным залпом — веер гиперракет настиг беглеца и превратил его в решето. Третий эсминец, потеряв управление от множественных попаданий, беспомощно врезался в конструкцию дока, разнося её в клочья вместе с собой. Лёгкий крейсер продержался дольше других — его капитан отчаянно пытался прорваться к атмосфере планеты, единственному возможному убежищу — но концентрированный огонь с двух направлений разнёс ему кормовую часть, и корабль закувыркался в пустоте, беспомощный, обречённый.

Рядом с этим побоищем, в стороне от основного потока сражения, разыгрывалась ещё одна трагедия. Группа кораблей Грауса — четыре вымпела, каким-то чудом сумевших активировать двигатели — пыталась прорваться к атмосфере. Они выстроились клином, надеясь, что хотя бы один из них сумеет достичь спасительной границы, за которой начиналась относительная безопасность. Их преследовали два линейных корабля вице-адмирала Пегова, засыпая ракетами и плазмой.

Головной корабль клина взорвался первым — его реактор детонировал от прямого попадания, озарив космос ослепительной вспышкой, которая на мгновение затмила звёзды. Второй получил множественные попадания в машинное отделение и сопла и начал терять скорость, всё больше отставая от товарищей, превращаясь из беглеца в мишень. Третий врезался в облако обломков головного корабля, потеряв управление от столкновения с какой-то особенно крупной деталью. Четвёртый — почти добрался. Почти пересёк невидимую границу атмосферы. Почти вырвался из этого ада. Но концентрированный залп настиг его в последний момент, разнося кормовую часть вместе с двигателями, и корабль беспомощно закувыркался, теряя скорость, падая обратно в тот кошмар, от которого так отчаянно пытался бежать.

Птолемей смотрел на всё это, заставляя себя сохранять маску спокойствия. Ему нужно было выиграть время, дождаться Щецина, разыграть свой козырь.

— Впечатляет, — произнёс он ровным голосом, не отводя взгляда от экрана. — Должен признать, ваши люди работают на совесть. Методично и профессионально.

— Благодарю за высокую оценку. — Хромцова чуть наклонила голову. — Хотя, признаться, это было несложно. Ваши корабли встретили нас примерно с тем же энтузиазмом, с каким овцы встречают волков.

— Временная неудача.

Хромцова рассмеялась — сухо, коротко, без малейшего намёка на веселье. Смех человека, который слышит неудачную шутку и не собирается притворяться, что она его позабавила.

— Временная? Господин первый министр, через пару часов я буду на поверхности вашей драгоценной планеты. А затем, мы увидимся лично… Можете считать это официальным уведомлением.

На экранах за её спиной бойня продолжалась с неослабевающей интенсивностью. Очередной линкор Хромцовой таранил тяжёлый крейсер, застрявший у причальной фермы. Удар был такой чудовищной силы, что ферма согнулась пополам, а крейсер отбросило прочь, закручивая вокруг продольной оси. Его корпус треснул в нескольких местах сразу, из разломов вырвались струи атмосферы, мгновенно превращающиеся в облачка ледяных кристаллов.

Рядом с местом этого столкновения группа кораблей Грауса предпринимала отчаянную попытку организованного сопротивления. Два крейсера и линкор, сумевшие частично активировать системы вооружения, маневрировали среди конструкций верфи, используя их как укрытие, огрызаясь плазменными залпами. На несколько минут им даже удалось создать иллюзию боя на равных — их слаженный огонь повредил один из вражеских крейсеров, оставив на его борту чёрный шрам пробоины, из которой вырывались языки пламени.

Но это было сопротивление обречённых.

Первый крейсер погиб, расстрелянный с трёх направлений одновременно — его корпус просто разорвало на части под градом плазменных зарядов и ракет, словно хрупкую вазу под ударами молотков. Второй продержался чуть дольше, умело маневрируя среди обломков, используя каждый выступ конструкций как укрытие, — но в конце концов и его настиг концентрированный залп. Линейный корабль попытался прикрыть отход уцелевших, принимая на себя огонь противника, — и был уничтожен таранным ударом линейного корабля «Полтава», того же неуемного Арсений Пегова, который вынырнул из-за конструкции эллинга, как акула из глубины и довершил дело.

Птолемей почувствовал, как холодок пробегает по спине, несмотря на комфортную температуру в командном центре.

— Смелое обещание, госпожа вице-адмирал, — произнёс он, не отводя взгляда от экрана с картинами разрушения. — Особенно учитывая, что для его выполнения вам придётся выйти из-за укрытия верфей. А затем — пройти через огонь моих орбитальных батарей.

Он указал на тактическую карту, где золотистые контуры колец по-прежнему окружали планету — молчаливые, ожидающие, готовые обрушить сотни залпов на любого, кто осмелится приблизиться к планете.

— Сотня орудий, Агриппина Ивановна. Каждое бьёт не хуже главного калибра линкора. Вы потеряли изрядную часть защитных полей при прорыве к верфям. Стоит вашим кораблям оказаться в открытом космосе, между верфями и планетой…

— Не волнуйтесь о кольцах, министр.

В её голосе прозвучала уверенность, от которой у Птолемея по спине пробежал ещё один холодок. Уверенность человека, который знает что-то важное. Что-то, чего не знает собеседник. Что-то, что изменит правила игры.

— Я пройду их так быстро и безболезненно, что вы и глазом моргнуть не успеете. Можете не сомневаться.

Агриппина Ивановна говорила так, словно у неё уже был план. План, о котором он не имел ни малейшего представления. И эта мысль встревожила сейчас Птолемея куда больше, чем он хотел бы признать.

В этот момент в ухе тихо щёлкнуло переговорное устройство. Голос Кучерявенко прошептал прямо в мозг:

— Директор фон Щецин у двери командного центра. Все посты пройдены без задержек.

Птолемей почувствовал облегчение. Наконец-то. Теперь можно было переходить к главному.

— Ладно, допустим, — произнёс он, и в его голосе появилась новая нотка, которой не было раньше, — допустим, ради продолжения нашей увлекательной беседы, что случится чудо. Вы пробьётесь через орбитальные кольца. Как, я и все остальные не имеем представления, но будем так считать… Войдёте в атмосферу. Каким-то невообразимым образом доберётесь до этого бункера под землёй.

Хромцова чуть прищурилась, пытаясь понять, к чему он ведёт. В её глазах мелькнула настороженность — инстинкт опытного тактика, чующего ловушку.

— Даже в это я готов поверить, — продолжал Птолемей, наслаждаясь каждым своим словом. — Однако я никогда не поверю в то, что вы не остановитесь, узнав, что от ваших действий зависят жизни троих человек.

Лицо Хромцовой едва заметно изменилось — дрогнули веки, напряглись скулы, сжались губы.

— О чём вы?

Вместо ответа Птолемей повернулся к массивной бронированной двери командного центра — двери, способной выдержать прямое попадание ракеты — и кивнул.

Дверь отъехала в сторону с тихим шипением пневматики.

В зал вошёл барон фон Щецин. За ним двигались четыре робота — антрацитово-чёрные боевые машины, которые несколько часов назад превратили элитную охрану «Преображенского» полка в груду изуродованных тел. Их металлические корпуса перемещались с нечеловеческой плавностью, без единого лишнего движения. Чистая функциональность, облечённая в форму, лишь отдалённо напоминающую человеческую.

Несколько офицеров в командном центре невольно отступили на шаг при виде этих машин.

Но не роботы привлекли внимание Птолемея и всех остальных.

Между ними, подталкиваемые металлическими руками, шли трое.

Мужчина лет тридцати — высокий, темноволосый, с руками, скованными за спиной, и свежим синяком, расплывающимся на скуле.

Молодая светловолосая женщина с заплаканными глазами и следами слёз на щеках, прижимающая к груди маленькую девочку.

И сама девочка — лет пяти, не больше, с тёмными кудряшками и огромными испуганными глазами. Она не плакала, но цеплялась за мать с отчаянной силой ребёнка, чей мир рухнул и продолжает рушиться.

Птолемей снова повернулся к экрану.

Агриппина Хромцова смотрела на заложников, и её лицо превратилось в камень. Живой, тёплый камень, способный чувствовать, но научившийся не показывать чувств. Глаза расширились, рука вцепилась в подлокотник. Ни слова не сорвалось с её губ — только этот взгляд, в котором читалось всё, что не могли выразить никакие слова.

Птолемей внимательно и с интересом наблюдал за Хромцовой, впитывая каждую деталь её реакции. Он прекрасно помнил, как две недели назад эта женщина ворвалась на мостик «Агамемнона» во главе своих офицеров, готовая покончить с ним раз и навсегда. Помнил, как она замерла при виде маленькой девочки на его коленях — как оказалось голограммы, о которой не догадывалась. Помнил, как женщина опустила оружие, не в силах рисковать жизнью внучки.

Тогда это был блеф. Удачный блеф, который сработал. Но который также подсказал ему решение.

Пока разбитый флот отступал к «Новой Москве» после поражения от «северян» адмирала Дессе, он отправил людей на планету, где жил в то время сын Хромцовой — Олег, с женой Катей, с дочерью Машенькой. И они стали его гостями. Его страховкой и секретным оружием.

Всё это время вице-адмирал Хромцова, окунувшись в сражения, не знала, где её родные. Живы ли они. Что с ними случилось.

Теперь — узнала.

Птолемей медленно приблизился к заложникам, стоящим между роботами. Мужчина смотрел на него с такой ненавистью, что воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения. Женщина беззвучно плакала, прижимая дочь к груди. Машенька просто смотрела — огромными глазами, в которых не осталось слёз, только бесконечный, всепоглощающий испуг.

На экране Хромцова по-прежнему молчала. Её взгляд метался от сына к невестке, от невестки к внучке. Губы вице-адмирал сжались в тонкую белую линию.

— Не думаете же вы, что это снова голограмма? — произнёс Птолемей негромко, недовольный этим молчанием.

Она не ответила. Только продолжала смотреть.

— Если сомневаетесь — мои люди могут доказать, что они настоящие. Из плоти и крови. Правда, для этого придётся пустить эту самую кровь. Но я готов, если вы настаиваете.

Он повернулся к фон Щецину и коротко кивнул.

Директор ИСБ отдал команду бесстрастным голосом, лишённым каких-либо интонаций. Один из роботов шагнул к женщине, протягивая металлические руки к девочке.

— Нет! — голос Кати прорезал тишину командного центра. — Не трогайте её!

Олег рванулся вперёд, но скованные за спиной руки не дали ему преодолеть и полушага. Другой робот перехватил его, и металлический кулак коротко врезался в живот — без замаха, без усилия, с машинной точностью.

Мужчина согнулся пополам, хватая ртом воздух, и рухнул на колени. Катя закричала — пронзительный, отчаянный крик матери, у которой отбирают ребёнка.

Робот был намного быстрее. Металлические пальцы сомкнулись на плечике девочки и вырвали её из материнских рук одним движением, без видимого усилия, словно отбирали куклу.

Машенька закричала и заплакала, пытаясь позвать маму на помощь.

Командный центр замер.

Офицеры за терминалами уставились на эту сцену с выражением, которое Птолемей не сразу сумел распознать. Шок и отвращение от того, что они это видят. За то, что они часть этого.

Некоторые отводили глаза, не в силах смотреть на ребёнка в руках боевой машины. Другие, напротив, смотрели не отрываясь, словно не веря в реальность происходящего и словно надеясь, что это окажется кошмаром, от которого можно проснуться.

Птолемей заметил движение краем глаза. Молодой капитан у дальней консоли медленно, словно во сне, потянулся к кобуре на поясе. Его взгляд скользнул к соседу, и тот едва заметно кивнул в ответ.

Они переглядывались. Молча и быстро. И в этих взглядах читалась готовность к действию — не против врага на орбите, а против него, первого министра, против того, кто только что приказал отобрать ребёнка у матери.

Он терял их. Прямо сейчас, на глазах, терял тех, кто должен был подчиняться ему беспрекословно. Нужно было перехватывать инициативу. Немедленно.

— Итак, Агриппина Ивановна! — он повернулся к экрану, и голос его загремел на весь командный центр. — Посмотрите! Посмотрите, что вы заставляете меня делать!

Хромцова на экране не произнесла ни слова, как партизан. Только смотрела — на него, на девочку в руках робота — и в её молчании было столько ненависти, что она могла бы убить взглядом.

— Да, это вы виноваты! — Птолемей ткнул пальцем в экран, придавая лицу выражение праведного гнева, смешанного с болью. — Вы пришли сюда со своим кораблями! Вы убиваете моих людей на орбите!

Он обвёл взглядом командный центр — офицеров, роботов, заложников — давая всем понять, кто здесь жертва, а кто палач.

— Я просто не могу позволить тебе убивать моих космоморяков, Хромцова! Не могу стоять и смотреть, как гибнут люди, которые мне служат! Честно служат Империи!

Голос первого министра сейчас дрожал от гнева — настоящего или наигранного, уже не имело никакого значения.

— Поэтому не сомневайся — я возьму на себя этот грех и отдам этот приказ!