Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: орбита центральной планеты Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Командный центр планетарной обороны следующие полчаса превратился для ушей и глаз первого министра в камеру пыток, где инструментами служили голоса операторов и мерцающие огни на голографической карте.

— «Четыреста восемьдесят седьмой» — критические повреждения реакторного отсека! Экипаж эвакуируется!

Голос оператора прорезал гул, и Птолемей Граус почувствовал, как что-то внутри него сжимается ещё сильнее, хотя, казалось бы, сжиматься уже было некуда. Номерной крейсер из «золотой» гвардейской эскадры охранения — один из тех кораблей, которые должны были защищать его лично в случае необходимости, — сейчас умирал на орбите, и его гибель транслировалась на десятки экранов этого проклятого бункера.

— Линкор «Маршал Шапошников» — потеря управления! Корабль дрейфует к конструкциям верфи!

Птолемей сидел в командирском кресле. Его лицо было маской — тщательно выстроенной, профессионально удерживаемой маской спокойствия и контроля, — но под этой маской бушевал шторм. Каждый новый доклад был ударом, каждое погасшее имя на карте — раной, и он чувствовал, как эти раны множатся, накапливаются, грозят прорвать ту хрупкую оболочку самообладания, которую он с таким трудом поддерживал.

На тактической карте разворачивалась картина, которую он будет видеть в кошмарах до конца своих дней — если, конечно, эти дни продлятся достаточно долго, чтобы кошмары успели прийти.

Синие изображения вражеских кораблей двигались среди зелёных фигурок его флота с грацией стаи волков, ворвавшейся в овчарню. Они не просто атаковали — они методично, систематически уничтожали всё, что попадалось на их пути. Флагманский линкор «Паллада» и её близнец «Полтава» — корабли вице-адмиралов Хромцовой и Пегова — шли в авангарде этой бойни, прокладывая путь сквозь беспомощные вымпелы у верфей.

— Тяжёлый крейсер «Варяг-2» — прямое попадание в машинное отделение! Корабль обездвижен!

Птолемей смотрел, как очередная зелёная метка мигнула красным и начала дрейфовать — беспомощная и мёртвая, ожидающая добивающего удара. «Варяг-2» — гордость Тихоокеанского космофлота. Сейчас он превращался в груду металла, потому что его застали врасплох, потому что его экипаж не успел занять боевые посты, потому что его энергощиты не были активированы.

Потому что никто не ожидал, что Хромцова окажется настолько быстрой на принятие решений и настолько беспощадной к своим бывшим товарищам по оружию.

Генерал Боков стоял у тактического стола, и его лицо было серым.

— «Четыреста четвёртый» — таранный удар! Крейсер практически разломился пополам!

Пошли тараны. Птолемей невольно вздрогнул. Эта гадина Хромцова не собиралась тратить боеприпасы на корабли, которые и так были обречены. Она просто давила их массой своих линкоров, как человек давит насекомых каблуком.

На вспомогательном экране мелькали картинки с внешних и внутренних камер кораблей его несчастного флота. Птолемей старался не смотреть на них, но взгляд сам притягивался к этим кадрам — как притягивается к месту аварии, к пожару, к любой катастрофе.

Он видел, как линкор «Тифон-2» — один из кораблей Хромцовой — на полной скорости врезается в борт ремонтирующегося крейсера, разрывая его корпус, словно бумагу. Видел, как тяжёлый крейсер «Рига» расстреливает с ближней дистанции беспомощный «шестьсот десятый», и его плазменные заряды проходят практически насквозь через незащищённую обшивку полуразобранного крейсера. Видел, как десятки спасательных капсул отстреливаются от гибнущих кораблей, разлетаясь во все стороны, как семена одуванчика на ветру.

— Линкор «Пересвет» — множественные попадания! Корабль горит!

«Пересвет». Ещё один флагманский дредноут, ещё одна гордость имперского флота. Птолемей помнил, как пожимал руку капитану — немолодому офицеру с орденами за две кампании против «янки». Сейчас этот офицер, вероятно, уже мёртв, а его корабль превращается в погребальный костёр для сотен членов экипажа.

Хаос на орбите достиг своего апогея. Корабли Грауса, застигнутые врасплох у верфей, метались, как испуганные овцы, не зная, куда бежать и что делать. Те немногие, чьи системы были хотя бы частично в рабочем состоянии, пытались оказать сопротивление — и конечно же, гибли, расстрелянные концентрированным огнём превосходящих сил. Остальные — большинство — просто пытались выжить.

Некоторые прятались за конструкциями орбитальных станций, за массивными корпусами самой верфи и ближайшими к месту событий промышленными модулями. Некоторые даже выключали двигатели и системы связи, надеясь, что хищники не заметят их среди металлических джунглей орбитальной инфраструктуры. Иногда это работало — корабли Хромцовой проносились мимо, увлечённые более заметной и легкой добычей. Иногда — нет.

— Крейсер «Калинин» пытается уйти в атмосферу! — доложил один из операторов, и в его голосе прозвучала надежда — первая за эти бесконечные минуты.

Птолемей повернулся к экрану, где была видна траектория движения корабля. «Калинин» — тяжёлый крейсер Тихоокеанского космофлота — разгонялся в сторону планеты, пытаясь нырнуть в атмосферу и скрыться от преследователей. Это был отчаянный манёвр, но в данной ситуации любой шанс был лучше, чем никакого.

— «Варахаил» преследует! — голос оператора упал. — Дистанция сокращается!

Тяжёлый крейсер эскадры Агриппины Хромцовой — один из её охотников — бросился в погоню за беглецом. На экране две точки — зелёная и синяя — неслись к голубой сфере планеты, и расстояние между ними неумолимо сокращалось.

— «Калинин» не успевает, — произнёс Боков глухо. — Слишком медленный разгон. Силовые установки, вероятно, не выведены на полную мощность.

Птолемей смотрел, как синяя точка настигает зелёную. Смотрел, как на экране вспыхивают жёлтые линии ракетных залпов — с такой дистанции зенитная артиллерия не успеет их перехватить. Смотрел, как зелёная метка мигает раз, другой, третий — и гаснет.

— «Калинин» уничтожен, — доложил оператор бесцветным голосом. — Прямое попадание гиперракетами в двигательный отсек и топливные баки.

Ещё один корабль. Ещё две сотни жизней. Ещё одна строчка в списке потерь, который рос с каждой минутой.

Птолемей почувствовал, как что-то внутри него — что-то, что ещё держалось, что ещё сопротивлялось — начинает трескаться. Маска на его лице оставалась неподвижной, но под ней бушевала буря из страха, ярости и отчаяния. Он был первым министром, командовал флотами и армиями, он вершил судьбы миллионов — а сейчас сидел в бункере и смотрел, как его корабли гибнут один за другим, не в силах ничего изменить.

— Лёгкий крейсер «Дмитрий Пожарский» — потеря связи! — очередной доклад прорезал тишину. — Последний сигнал — критические повреждения корпуса!

Боков отошёл от тактического стола и приблизился к креслу первого министра. Его лицо было напряжённым, в глазах читалась мука человека, который видит катастрофу и не может её предотвратить.

— Господин первый министр, — голос генерала был тихим, но настойчивым, — нам нужно что-то предпринять.

Птолемей не ответил. Он продолжал смотреть на карту, где с неослабевающей интенсивностью продолжалась бойня.

— Ваш «Агамемнон» и крейсера по-прежнему находятся на обратной стороне планеты, — продолжал Боков. — Если мы отдадим приказ…

— Нет.

Слово вырвалось прежде, чем Птолемей успел его обдумать. Короткое, резкое, не терпящее возражений.

Генерал Боков замер.

— Господин первый министр, один линкор и четыре крейсера могут отвлечь часть сил противника. Это даст возможность…

— Я сказал — нет.

Птолемей наконец повернулся к генералу, и в его глазах было что-то, от чего Боков невольно отступил на шаг.

— «Агамемнон» остаётся на месте. Это приказ. Вы меня услышали?

В командном центре повисла тишина, которая наступает, когда люди слышат что-то, во что не могут поверить. Операторы за терминалами замерли, их пальцы застыли над клавишами. Офицеры у тактического стола переглянулись — быстро, украдкой, так, чтобы первый министр не заметил.

Но Птолемей заметил. Он видел эти взгляды — недоумевающие, осуждающие и даже презрительные. Видел, как офицеры смотрят на него и видят не лидера и командира, а труса, который прячет свой флагман на другой стороне планеты, пока его люди гибнут.

И он ничего не мог с этим поделать. Не мог объяснить, что «Агамемнон» — это его единственный путь к спасению. Что линкор и крейсера стоят у судов-генераторов, готовые в любой момент открыть портал и уйти в подпространство. Что один корабль и несколько сотен спасённых жизней — включая его собственную — важнее, чем десятки вымпелов, которые всё равно обречены.

Не мог — потому что это была правда, которую невозможно произнести вслух.

— Продолжайте наблюдение, — произнёс он ровным голосом, отворачиваясь от Бокова. — Докладывайте об изменениях обстановки.

Боков молчал несколько секунд — достаточно долго, чтобы это молчание стало красноречивее любых слов. Затем он коротко кивнул и вернулся к тактическому столу…

А на орбите царил ад.

Если бы кто-то мог наблюдать за происходящим со стороны — с безопасного расстояния, из точки, откуда открывался бы весь театр военных действий, — он увидел бы картину, достойную полотен старых мастеров, писавших сцены апокалипсиса.

Огромные конструкции орбитальных верфей — километры металла, переплетённого в причудливые структуры эллингов, доков и ремонтных модулей — служили декорацией для этой трагедии. Среди них, как хищные акулы в коралловых рифах, скользили корабли эскадры Агриппины Хромцовой, выискивая свою добычу, настигая и непременно ее уничтожая.

Линкор «Полтава» — флагман вице-адмирала Пегова — прошёл сквозь строй ремонтирующихся кораблей, как нож сквозь масло. Его плазменные орудия работали непрерывно, выплёвывая сразу с двух бортов сгустки раскалённой материи в корпуса беспомощных вымпелов. Там, где час назад стояли гордые корабли имперского флота, теперь плавали обломки — искорёженный металл, замёрзшие тела, облака кристаллизованного воздуха.

«Баян-2» — ещё один линкор из эскадры Хромцовой — сегодня специализировался на таранных ударах. Его усиленный форштевень, предназначенный именно для такого способа ведения боя, уже несколько раз вонзался в борта вражеских кораблей, раздирая их, как консервные банки. Экипаж «Баяна» работал с холодной эффективностью профессионалов — разгон, удар, отход, поиск новой цели.

Корабли Грауса пытались сопротивляться — некоторые из них. Те немногие, чьи системы были хотя бы частично активированы, чьи экипажи успели занять боевые посты, открывали огонь по противнику. Но это было сопротивление обречённых — одиночные корабли или малые группы против организованной эскадры с полностью функционирующими защитными полями.

Результат был предсказуем.

Плазменные заряды, выпущенные с кораблей Грауса, вязли в энергощитах противника, лишь заставляя их мерцать. Ответный огонь — концентрированный, точный и беспощадный — разносил незащищённые корпуса в клочья. Там, где пять минут назад был корабль с сотнями людей на борту, оставалось лишь расширяющееся облако обломков.

Хаос усугублялся тем, что не было единого командования. Капитаны кораблей флота первого министра действовали каждый сам за себя, принимая решения на свой страх и риск. Некоторые пытались прорваться — уйти от верфей, добраться до относительно безопасной зоны. Некоторые прятались. Некоторые шли на врага — не потому что верили в победу, а потому что это было лучше, чем умереть, не сопротивляясь.

Результат во всех случаях был примерно одинаковым…

…В командном центре время текло странно — то растягиваясь до бесконечности, то сжимаясь в мгновения, которые проносились, не оставляя следа.

Птолемей Граус продолжал сидеть в своём кресле, и маска спокойствия на его лице становилась всё более хрупкой с каждой минутой. Он чувствовал это — чувствовал, как трескается фасад, как прорываются наружу эмоции, которые он так старательно подавлял.

Страх. Ярость. Отчаяние. Бессилие.

— Противник продолжает систематическое уничтожение кораблей у верфей, — докладывал Боков, и его голос звучал теперь максимально обречённо. — Мы потеряли… — он запнулся, сверяясь с данными, — … значительную часть флота. Если это продолжится ещё…

— Я знаю, — перебил его, Птолемей. — Вижу.

Он видел, как на голограмме зелёных меток становится всё меньше, а синие продолжают своё смертоносное движение. Видел, как растёт список потерь — имена кораблей, которые больше никогда не выйдут в космос, имена их командиров, которых больше никогда не будет в живых.

А еще первый министр видел взгляды офицеров командного центра, которые смотрели на него и молча спрашивали: почему? Почему, например, твой «Агамемнон» не идёт на помощь? Почему первый министр бездействует, пока гибнет флот?

Эти взгляды жгли хуже плазменных разрядов. Потому что в них было презрение — то самое презрение, которое военные испытывают к тем, кто бросает товарищей в беде.

— Господин первый министр, — голос Бокова снова прорезал тишину, и на этот раз в нём звучало отчаяние, граничащее с мольбой. — Позвольте предложить… альтернативный вариант.

Птолемей повернулся к генералу. Боков стоял перед ним — прямой, с руками за спиной, с лицом, на котором читалась мука.

— Возобновите переговоры, — произнёс генерал. — Свяжитесь с вице-адмиралом Хромцовой. Попытайтесь договориться.

Несколько секунд Птолемей просто смотрел на него — молча, неподвижно, так, что Боков начал нервно переступать с ноги на ногу.

Затем первый министр рассмеялся.

Это был странный смех — сухой, лающий, совершенно лишённый веселья. Смех человека, который услышал нечто настолько абсурдное, что не может сдержаться.

— Переговоры? — переспросил он, когда смех утих. — Вы предлагаете мне вести переговоры с этой… с этой женщиной?

— Возможно, если предложить ей…

— Что? — Птолемей резко подался вперёд, и его голос стал жёстким, режущим. — Что я могу ей предложить, генерал? Деньги? Территории? Должность в правительстве? Вы думаете, её интересует что-то из этого?

Боков молчал.

— С Хромцовой невозможно договориться, — продолжал Птолемей, и каждое слово падало, как молот. — Она не хочет денег. Не хочет власти. Она хочет сейчас лишь одного — моей головы на блюде. И чертова баба не остановится, пока не получит её или пока я не остановлю её первым.

— Но если есть хоть какой-то шанс…

— Нет никакого шанса! Вы что не видите карту⁈ — Птолемей ударил кулаком по подлокотнику кресла, и звук разнёсся по командному центру, заставив операторов вздрогнуть. — У меня на данную секунду нет козырей, генерал! Понимаете? Без фон Щецина у меня нет ничего, чем я мог бы её остановить!

Имя барона вырвалось само собой, и Птолемей тут же пожалел об этом. Он не хотел говорить о Щецине, не хотел объяснять, какую роль директор ИСБ играл в его планах. Но слово было сказано, и теперь Боков смотрел на него с новым выражением — не просто осуждение, но и любопытство.

— Щецин? — переспросил генерал. — Вы считаете, что? Он…

— Это вас не касается! — оборвал Птолемей. — Занимайтесь своими обязанностями, генерал. Вместо того чтобы давать мне бесполезные советы, лучше объясните, почему ваши батареи до сих пор бездействуют!

Он указал на карту, где золотистые кольца орбитальной обороны молчали, в то время как совсем рядом продолжалась бойня.

— Сотня орудий! Вы сами говорили — сотня орудий, сопоставимых с главными калибрами линкоров! И что? Они просто смотрят, как гибнут наши корабли?

Боков сжал челюсти. Его усы дрогнули — резко, нервно.

— Господин первый министр, я же уже объяснял, — голос генерала был напряжённым и с трудом контролируемым. — Противник укрылся среди орбитальных конструкций. Его корабли перемешались с нашими. Если мы откроем огонь…

— То что?

— То рискуем попасть по своим. — Боков сделал паузу, давая словам осесть. — По своим кораблям. По жилым модулям с гражданскими.

— Меня не интересуют жилые модули! — взорвался Птолемей. — Меня интересует уничтожение противника! Это ваша работа, генерал! Уничтожьте врага!

— Я не могу уничтожить врага, не уничтожив при этом всё живое на орбите, — ответил Боков. — Хромцова меня переиграла. Она знала, что мы не сможем стрелять, пока её корабли находятся среди наших.

— Тогда придумайте что-нибудь другое!

— Что, например?

Вопрос повис в воздухе, и Птолемей понял, что не может на него ответить. Потому что ответа не было. Потому что Хромцова действительно переиграла их всех — его, Бокова, весь штаб планетарной обороны. Переиграла с той безжалостной эффективностью, которая сделала её легендой имперского флота.

Он отвернулся от генерала, не желая больше видеть его лицо…

Время шло.

Минуты складывались в десятки, и каждая новая минута приносила новые потери. Список уничтоженных кораблей рос, как раковая опухоль, пожирая то, что ещё недавно было гордостью Тихоокеанского космофлота.

Почти семьдесят вымпелов — линейные корабли и крейсера. Это был резерв, запас, страховка на будущее. Корабли, которые через несколько дней, максиму — неделю могли бы вернуться в строй и усилить флот первого министра. Корабли, которые могли бы изменить баланс сил в затянувшейся гражданской войне.

А теперь — почти половина из них уже уничтожена или повреждена так, что восстановлению не подлежит.

Хромцова нанесла удар не по планете, не по бункеру командования, не по самому Птолемею — она ударила по будущему. По возможности сопротивляться в дальнейшем. По шансам когда-либо собрать достаточно сил, чтобы противостоять флоту императора Ивана.

И она побеждала.

Птолемей обвёл взглядом командный центр. Офицеры продолжали работать — принимали доклады, обновляли данные на картах, передавали приказы. Но в их движениях появилась какая-то механичность и безнадёжность. Они делали свою работу, потому что это было всё, что они могли делать, — но не потому, что верили в успех.

Генерал Боков стоял у тактического стола, скрестив руки на груди, и смотрел на карту с выражением человека, который уже смирился с поражением, но ещё не готов признать это вслух. Время от времени он косился на первого министра — быстро, украдкой — и в этих взглядах было то, что Птолемей не хотел видеть.

Разочарование и осуждение.

Они все его осуждали. Все — от генерала до последнего оператора. Осуждали за «Агамемнон», который так и не пришёл на помощь. Осуждали за отказ вести переговоры. Осуждали за то, что он сидел здесь, в безопасности, пока их товарищи гибли на орбите.

И они были правы. Птолемей знал это. Знал — и ничего не мог изменить. Потому что «Агамемнон» был его единственным шансом на спасение, и он не собирался жертвовать этим шансом ради людей, которые всё равно были обречены.

Это была логика выживания. Холодная, безжалостная, эгоистичная — но логика. Логика человека, который привык побеждать и не собирался умирать за идеалы.

— Господин первый министр.

Голос вырвал его из мрачных размышлений. Птолемей повернул голову и увидел Кучерявенко — своего секретаря, — который стоял рядом с креслом, почтительно наклонившись.

— Что тебе?

— Дежурный полковник передаёт… — Кучерявенко понизил голос, чтобы его слышал только первый министр, — … что к башне «Кремлёвская» только что прибыл аэрокар директора ИСБ барона фон Щецина. Вместе со спутниками.

Несколько секунд Птолемей просто смотрел на секретаря, не веря услышанному. Затем — медленно, словно боясь спугнуть удачу — на его лице появилась улыбка.

Не та улыбка, которую он носил как маску. Другая — настоящая, хищная, торжествующая. Улыбка человека, который уже видел себя проигравшим — и вдруг понял, что игра ещё не окончена.

Щецин. Наконец-то.

— Немедленно привести его сюда, — приказал он, и голос его звенел от едва сдерживаемого возбуждения. — Его и всех, кто с ним. Немедленно!

— Слушаюсь, господин первый министр.

Кучерявенко исчез, а Птолемей откинулся на спинку кресла, чувствуя себя гораздо лучше.

Теперь у него в руках появился настоящий козырь. Тот самый, ради которого он отправил Щецина несколько часов назад, и которого ждал все это время, как мессию.

Он повернулся к операторам связи:

— Соедините меня с мостиком линкора «Паллада».

Офицеры удивленно переглянулись. Генри Боков поднял голову, и на его лице отразилось недоумение.

— Господин первый министр? — начал он. — Вы только что говорили, что переговоры…

— Это не переговоры, генерал, — перебил его, Птолемей, и его голос был мягким, почти ласковым, как голос кошки, которая наконец загнала мышь в угол. — Это будет совсем другой разговор.

Он смотрел на мигающий индикатор исходящего вызова, и улыбка на его лице становилась всё шире.

— Сейчас ты за всё ответишь, Хромая, — произнёс он сквозь зубы, так тихо, что никто, кроме него самого, не мог услышать…