Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: орбита центральной планеты Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Робот держал Машеньку на весу, и девочка плакала — тихо, надломленно, тем особенным плачем ребёнка, который уже устал бояться, но не может остановиться. Её маленькие ручки тянулись к матери, пальчики сжимались и разжимались в воздухе, словно пытаясь ухватиться за что-то невидимое.

На главном экране командного центра лицо вице-адмирал Хромцовой побледнело. Птолемей видел это — видел, как кровь отхлынула от её щёк, как напряглись скулы, как пальцы впились в подлокотники командирского кресла. Но она молчала. Смотрела на свою внучку в руках боевой машины — и не произносила ни слова.

Это самое молчание бесило Птолемея Грауса больше всего.

Он ожидал каких-то криков и эмоций. Желательно мольбы и слёз. Ожидал, что эта женщина — вообще-то мать и бабушка, чёрт возьми! — сломается при виде своих близких в руках врага. Вместо этого она просто смотрела, и в её серых глазах не было ничего, кроме холодной, сосредоточенной ненависти.

— Итак, Агриппина Ивановна, — голос Птолемея разрезал тишину командного центра, — давайте расставим все точки над «и». Вы видите свою семью. Видите, в каком они положении. И я требую — слышите, требую! — чтобы вы немедленно прекратили избиение моих кораблей у орбитальных верфей.

Хромцова не ответила. Только её глаза — на долю секунды — метнулись к Машеньке, и в этом взгляде Птолемей увидел то, что искал. Настоящую, живую боль женщины, которая видит страдания своих близких.

Но она по-прежнему молчала, как партизан.

— В противном случае, — Птолемей Граус сделал паузу, давая словам время осесть, — ваши родные будут убиты. Здесь и сейчас. В прямом эфире, на ваших глазах. И вы будете смотреть на это, зная, что могли всё это предотвратить.

На тактической карте и вспомогательных экранах командного центра продолжалась бойня у орбитальных верфей. Корабли вице-адмирала Хромцовой методично добивали остатки его флота — те жалкие вымпелы, которые пока ещё не успели превратиться в облака раскалённых обломков, и с каждой секундой зелёных становилось всё меньше.

Птолемей чувствовал эти потери физически — как удары под рёбра, как ожоги на своей коже. Каждый погасший огонёк на тактической карте был его кораблём. Экипажем. Сотнями жизней, которые только что оборвались в огне и вакууме. Но сейчас важнее было другое.

Сейчас важнее было сломать эту женщину.

Он ждал ответа — секунду, другую, третью. Молчание затягивалось, становилось давящим, как предгрозовой воздух. Офицеры командного центра замерли у своих терминалов, не решаясь пошевелиться. Даже операторы, которые должны были следить за ходом сражения, оторвались от своих экранов и смотрели на эту сцену — на заложников, на роботов, на перекошенное ненавистью лицо первого министра.

Птолемей чувствовал кожей то особое напряжение в воздухе, которое предшествует бунту. Взгляды его офицеров. Не все — но многие. Взгляды, которые скользили от плачущей девочки к нему, первому министру, переходившие на экран, и в этих взглядах было что-то, чего он не хотел видеть.

Осуждение. Отвращение. И что еще опасней — готовность действовать.

Молодой капитан у дальней консоли медленно, словно во сне, потянулся к кобуре на поясе. Его сосед — капитан-лейтенант с орденской планкой за кампанию против «янки» — едва заметно кивнул в ответ. Они переглядывались. Молча, быстро, украдкой. И в этих взглядах читалась угроза.

Эти люди — его люди, офицеры командного центра планетарной обороны — были готовы вступиться за заложников. За чужих заложников. Против него, первого министра Российской Империи.

Нужно было срочно перехватывать инициативу. Немедленно. Пока ситуация не вышла из-под контроля.

— Отступись! — Птолемей развернулся к экрану, и его голос загремел на весь зал, отражаясь от стен и потолка. — Ты же мать и бабушка! Неужели ты готова ради минутной славы победителя пожертвовать своими близкими⁈

Он вложил в эти слова всё — гнев, презрение, праведное возмущение. Пусть офицеры слышат. Пусть понимают, кто здесь жертва, а кто палач. Пусть видят, что это не он, Птолемей Граус, угрожает ребёнку — это Хромцова своим упрямством обрекает собственную семью на смерть.

— Неужели ты думаешь, — он указал на экраны, где продолжалась бойня у верфей, — что у меня не поднимется рука, защищая своих космоморяков, которых ты в эту секунду истребляешь тысячами на орбите⁈

Голос его сорвался на крик — настоящий, почти истеричный. Птолемей не играл больше. Он действительно был в ярости — в той слепой, всепоглощающей ярости, которая охватывает человека, когда его план рушится на глазах.

— У меня не поднимется рука лишить жизни этих трёх людей⁈

Он развернулся, обводя взглядом заложников — Олега, который стоял на коленях со скованными за спиной руками, и его лицо было маской бессильной ненависти; Катю, которая прижималась к мужу и беззвучно плакала, её плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий; и маленькую Машеньку в металлических объятиях робота-охранника, чьи слёзы уже высохли на щеках, оставив белёсые дорожки.

— Согласен, — Птолемей заставил себя усмехнуться, хотя эта усмешка далась ему с трудом, — у меня самого может не подняться рука. Я ведь не чудовище, Агриппина Ивановна. Я политик, государственный деятель. Есть вещи, которые… противоречат моей природе.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Но у них-то чувств нет.

Птолемей кивнул в сторону четырех роботов-охранников директора ИСБ, которые стояли вокруг заложников с неподвижностью статуй. Их антрацитовые корпуса поглощали свет, глаза-сенсоры горели кроваво-красным огнём. Они были воплощением того, чем угрожал Птолемей — силой без совести, оружием без колебаний.

Агриппина Хромцова перевела взгляд на андроидов. Её глаза — холодные, оценивающие — скользнули по их чёрным корпусам, задержались на Машеньке, поднялись к фигуре фон Щецина, который стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим из-за своих круглых очков с тёмными стёклами.

И что-то странное мелькнуло в её взгляде.

Птолемей не успел понять — что именно.

А затем Хромцова заговорила. Но не с ним.

— Всем кораблям эскадры, — её голос был ровным и холодным, как космический вакуум, без малейшей дрожи или колебания, — продолжать преследование противника.

Птолемей замер.

— Больше не принимать белых код-сигналов капитуляции, — продолжала вице-адмирал Хромцова, и каждое слово падало в тишину командного центра, как удар молота. — Повторяю — не принимать капитуляций. Истреблять нещадно. Конец связи.

Командный центр онемел.

Птолемей стоял посреди зала, окружённый офицерами и операторами, охраняемый роботами директора Имперской Службы Безопасности, контролирующий жизни трёх беспомощных заложников — и чувствовал себя так, словно его ударили под дых. Не физически, нет. Хуже. Ударили по его уверенности, по его плану, по всему, на чём держалась его надежда.

Она не испугалась.

Эта женщина смотрела на свою внучку в руках боевого робота — и отдавала приказ продолжать бойню. Смотрела на сына и невестку — и приказывала не принимать капитуляций. Смотрела ему, Птолемею Граусу, первому министру Российской Империи, прямо в глаза — и не моргала.

Его козырь не сыграл.

Ярость затопила его — чистая и ослепляющая. Ярость человека, которого унизили публично, при подчинённых, перед всем командным центром. Эта тварь посмела бросить ему вызов, игнорировать его угрозы, несмотря на цену. Посмела смотреть на него так, словно он — ничто, пустое место, досадная помеха на её пути.

— Хорошо, — его голос стал тихим и от этого страшным. Голосом человека, который перешёл черту и больше не собирается возвращаться. — Ты сама этого хотела, Хромцова.

Он повернулся к фон Щецину.

— Барон. Прикажите одному из ваших роботов раздавить голову девочке.

Слова прозвучали — и командный центр содрогнулся.

Не физически — хотя Птолемею показалось, что даже стены вздрогнули от этого приказа. Содрогнулся тот невидимый барьер, который отделяет цивилизованного человека от чудовища. Содрогнулось что-то в душах людей, которые это услышали.

Кто-то из офицеров издал сдавленный звук полустон. Кто-то отвернулся, не в силах смотреть. Молодой капитан у дальней консоли — тот самый, что тянулся к кобуре — замер с рукой на рукояти пистолета, его лицо побелело.

Катя закричала.

Это был не просто крик — это был вопль. Первобытный, почти звериный вопль матери, у которой отнимают ребёнка. Она рванулась вперёд, к роботу, к своей дочери, забыв о собственной безопасности.

— Нет! НЕТ! Пожалуйста! Не трогайте её! Она же маленькая! Она ничего не сделала!

Один из роботов — не тот, что держал Машеньку, другой — перехватил её одним движением. Металлические пальцы сомкнулись на её плечах, останавливая, и Катя забилась в этой хватке, как птица в силках, продолжая кричать, умолять и плакать.

Олег рванулся изо всех сил, не обращая внимания на боль от скованных рук. Его лицо исказилось от ярости — настоящей, неподдельной ярости отца, который видит угрозу своему ребёнку и не может ничего сделать.

— Ублюдок! — он выплюнул это слово прямо в лицо Птолемею. — Ты грёбаный ублюдок! Она же ребёнок!

Но Птолемей уже не слушал.

Он брезгливо отвернулся.

Отвернулся от этой сцены, которую сам же и создал. Он не хотел видеть. Не хотел смотреть, как металлические пальцы сжимаются вокруг маленькой головки с тёмными кудряшками. Он был первым министром, политиком и величайшим государственным деятелем. Есть вещи, которые нужно делать, но не обязательно видеть.

Вместо этого он уставился на экран, на по-прежнему каменное лицо вице-адмирала Хромцовой. Первый министр ждал того момента, когда эта маска треснет. Когда в серых глазах Агриппины Ивановны появится боль, ужас и отчаяние. Когда эта женщина — эта упрямая, невозможная женщина — наконец сломается.

Прошла секунда. Три. Пять…

За его спиной продолжали кричать Катя и Олег. Их голоса смешивались в единый вопль отчаяния, и этот вопль резал уши, рвал нервы, наконец, требовал реакции. Но Птолемей не оборачивался. Он смотрел только на экран. Только на Хромцову.

Прошло уже примерно семь секунд.

Лицо вице-адмирала не изменилось. Ни единая мышца не дрогнула. Она смотрела прямо в камеру — прямо на него — и в её глазах не было ничего, кроме ненависти.

Десять секунд.

Хромцова неожиданно повернулась к кому-то за пределами экрана и произнесла:

— Кораблям 5-ой «ударной» дивизии, сместиться ко второму эллингу. Не давать противнику уйти в атмосферу.

Она отдавала приказы.

Пятнадцать секунд.

— «Ямбургу» и «„Баязету“» — добить повреждённые вымпелы у причальной фермы «Дельта». Никого не выпускать.

Она продолжала командовать боем, словно ничего не происходило. Словно её внучка не умирала в эту самую секунду. Словно крики ее сына и снохи были просто фоновым шумом, не заслуживающим внимания.

И потом она снова посмотрела на Птолемея.

— Я приду за тобой, Граус, — произнесла она негромко, почти интимно. — Я тебя уже ничего не спасёт.

Что-то было не так. Птолемей нахмурился, пытаясь понять — что именно. Крики за спиной продолжались, но… Он медленно, словно во сне, повернулся назад.

Девочка была жива.

Машенька, как ни в чем не бывало, сидела на руках у робота — целая, невредимая, живая. Её глаза были широко раскрыты, а губы дрожали, но она была жива. Робот держал её так же, как и раньше — не сжимая, не причиняя боли. Просто держал.

Приказ не был выполнен.

— Барон? — голос Птолемея дрогнул. Он ненавидел себя за эту дрожь, но не мог её контролировать. — Барон фон Щецин? Почему робот не выполнил приказ?

Фигура в тёмном пальто медленно повернулась к нему.

Тёмные стёкла очков отражали холодный свет мониторов, и в этом отражении лицо барона казалось нечеловеческим.

— По двум причинам, господин первый министр, — произнёс фон Щецин тем же ровным голосом, которым говорил всегда.

— Каким еще причинам? — Птолемей почувствовал, как что-то холодное сжимает его сердце. — Я отдал вам прямой приказ!

— Причина первая, — продолжал фон Щецин, словно не слыша его, — заключается в том, что я вам не подчиняюсь.

Тишина. Даже Катя перестала кричать, а Олег замер. Да, что там, все — офицеры, операторы, охранники — смотрели на эту сцену, затаив дыхание.

— Вот как? — Птолемей услышал собственный голос как будто со стороны. Слабый, растерянный, почти жалкий.

Фон Щецин улыбнулся.

— Забыли, кто вас назначил на эту должность, господин Щецин⁈ — вскинулся первый министр, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие контроля. — Забыли, кому вы обязаны своим положением⁈ Я — ваш главнокомандующий! Кому кроме меня вы можете подчиняться⁈

— Густаву Адольфовичу Гинце.

Имя упало в пространство командного центра, как камень в стоячую воду. И круги от него разошлись во все стороны — круги осознания.

Гинце⁈

Птолемей видел, как лица офицеров меняются — недоумение сменяется пониманием. Все они знали это имя.

— Соответственно, вторая причина, — продолжал тот, кого Птолемей принимал за барона фон Щецина, и его голос был по-прежнему ровен и безразличен, — заключается в том, что я не директор ИСБ.

— Чтоооо… — Птолемей попытался осмыслить эти слова, но они не укладывались в голове. Не хотели складываться в осмысленную картину.

— Настоящий директор частично находится в багажном отделении своего аэрокара.

— Частично?

Слово вырвалось само — хриплое, сдавленное. Птолемей почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Частично? — повторил он, и в этом повторении было непонимание происходящего.

— Да, по частям, — подтвердил псевдо-Щецин с той же невозмутимостью. — Голова и руки — для того чтобы пройти процедуру биометрического сканирования, если бы это потребовалось. К счастью, благодаря вашему приказу о «зелёном коридоре», эти меры предосторожности оказались излишними.

Он сделал паузу.

— Остальное тело мне было не нужно и занимало слишком много места в машине. Нам и так там было тесно.

Псевдо-Щецин кивнул на заложников — на Олега, Катю и маленькую Машеньку — и на четырёх роботов, которые стояли вокруг них.

Птолемей почувствовал, как рушится мир. Действительно он сам своими руками приказал отменить все проверки безопасности и пропустить директора ИСБ через все посты без сканирования. Приказал распахнуть двери командного центра — святая святых планетарной обороны — перед… перед этим. Кстати, а перед кем?

— Ты… — он попытался что-то сказать, но горло перехватило. — Ты робот…

— Копия, — поправил псевдо-Щецин. — Созданная Густавом Адольфовичем по образу и подобию настоящего фон Щецина. Благодарю вас за сотрудничество, господин первый министр. Без вашей помощи проникнуть сюда было бы значительно сложнее.

И в следующее мгновение всё изменилось.

Псевдо-Щецин сделал шаг к роботу, который держал Машеньку, и забрал девочку из его металлических рук. Движение было плавным, почти бережным — не то, чего ожидаешь от боевой машины. Он прижал ребёнка к груди, одной рукой поддерживая её, другой — делая знак Олегу и Кате.

— Сюда, — его голос был по-прежнему ровен. — К стене. Не двигайтесь, пока всё не закончится.

Псевдо-Щецин толкну заложников к углу стены — туда, где они были максимально защищены от того, что должно было произойти через мгновение и укрыв собственным телом.

А потом он отдал команду.

Прозвучало все лишь одно слово. Короткое и отрывистое, но очень емкое:

— Атаковать!!!