Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: планета Новая Москва-3. Резиденция первого министра.

Дата: 17 августа 2215 года.

Капитан Волохов шагнул вперёд и положил бронированную ладонь на плечо фон Щецина — классический приём обозначения захвата охраняемого объекта. В реальной ситуации за этим последовал бы удар, обездвиживание, нейтрализация угрозы. Демонстрация мастерства и профессионализма.

— Невооружённое противодействие, — произнёс барон, не меняя позы, не шевельнув даже пальцем.

То, что произошло дальше, заняло меньше секунды.

Ближайший робот — ближайший, потому что остальные три даже не успели двинуться с места — размылся в движении. Его рука метнулась вперёд, перехватила запястье капитана, и Птолемей услышал звук, который запомнил надолго: хруст металла и костей, слившийся в единый отвратительный аккорд. Звук, который не должен издавать человек. Звук, который не должна издавать броня.

Волохов закричал. Крик был коротким, обрывистым — крик профессионала, который умеет терпеть боль, но не ожидал её в таком количестве и так внезапно. Он рухнул на колено, прижимая к груди руку, которая теперь сгибалась под неправильным углом, под углом, невозможным для здоровой конечности. Бронеперчатка «ратника» — та самая, способная выдержать удар кувалды, способная защитить от осколков гранаты — была смята, словно алюминиевая фольга.

— Ко мне! — прохрипел капитан сквозь стиснутые зубы.

Четверо оставшихся гвардейцев бросились в бой.

И тут началось нечто, чего Птолемей Граус никогда не видел и, пожалуй, никогда не забудет.

Это не было похоже на бой в обычном понимании слова. Это было похоже на танец — жуткий, завораживающий танец, в котором партнёры двигались с нечеловеческой скоростью и нечеловеческой точностью. Гвардейцы атаковали грамотно и скоординированно. Их удары были быстры и сокрушительны — экзоскелеты «ратников» превращали каждый замах в смертоносное оружие, способное проломить бетонную стену.

Роботы не уклонялись. Они перехватывали.

Первый гвардеец нанёс прямой удар в корпус ближайшего робота — удар, который отбросил бы обычного противника на несколько десятков метров. Робот принял его на предплечье — принял легко, словно это был не сокрушительный удар бронированного кулака, а дружеское похлопывание по плечу, — развернулся, используя инерцию противника, и швырнул «преображенца» через весь зал. Тело в тяжёлых латах пролетело метров семь и врезалось в стену, оставив в ней вмятину глубиной в ладонь.

Второй гвардеец попытался захватить робота в клинч, используя массу и мощь экзоскелета. На мгновение показалось, что это сработает — робот качнулся, сервоприводы «ратника» взвыли, набирая обороты, латы скрипели от напряжения. Двое противников застыли в смертельном объятии, и каждый пытался сломать другого.

Но затем машина просто… развела руки. Движение было экономным, почти небрежным, но с такой силой, что гвардейца буквально оторвало от пола и отбросило назад. Он упал на спину, и пол содрогнулся от удара.

Мебель крошилась под падающими телами. Голографический проектор погас, получив удар обломком кресла. Где-то звенело стекло. Министры вжимались в стены, некоторые прикрывали головы руками, другие пытались спрятаться за перевёрнутыми креслами. Элегантный зал заседаний очень быстро превращался в поле боя.

Птолемей не двигался. Он смотрел.

Третий гвардеец атаковал серией быстрых ударов — локоть, колено, удар головой в визор. Техника, отработанная на тысячах тренировок, техника, которая позволяла «преображенцам» справляться с любым противником. Робот блокировал каждый удар — легко, небрежно, словно играя с ребёнком, — затем перехватил гвардейца за шлем и одним движением швырнул его на пол. Армированное стекло забрала треснуло, паутина трещин расползлась по всей поверхности.

Четвёртый гвардеец даже не успел атаковать. Два робота одновременно — синхронно, словно их движения были спланированы заранее, словно они были связаны единым разумом — ударили его с двух сторон. Не в корпус, защищённый бронёй, а в сочленения — в локти, в колени, туда, где «ратник» был наиболее уязвим. Точные, расчётливые удары, нацеленные не на уничтожение, а на выведение из строя. Гвардеец сложился, как марионетка с обрезанными нитями.

Вся схватка заняла секунд двенадцать. Может, пятнадцать. Птолемей не считал — он был слишком захвачен происходящим и слишком потрясён, чтобы следить за временем.

Когда она закончилась, на полу лежали пятеро «преображенцев» — элита имперской гвардии, лучшие бойцы — телохранители первого министра. Они были живы — стонали, пытались подняться, хватались за повреждённые конечности. Но они были повержены. Полностью, безоговорочно, унизительно повержены.

Четыре робота стояли над ними — неподвижные, спокойные, словно ничего не произошло. Ни царапины на корпусах, ни вмятины, ни следа повреждений. Красные визоры мерцали всё тем же ровным светом — холодным и безразличным.

Борис фон Щецин всё это время не шевельнулся. Он сидел на своём месте, сложив руки на столе, и смотрел прямо перед собой. Бой бушевал в двух метрах от него — тела пролетали мимо, мебель крошилась в щепки, осколки стекла разлетались во все стороны — а он даже не моргнул. Даже не повернул головы.

И это, пожалуй, впечатлило Птолемея сильнее, чем сама схватка. Абсолютное доверие к своим машинам. Абсолютная уверенность в том, что они защитят. Или абсолютное безразличие к собственной жизни. Первый министр не мог решить, какой вариант его пугает больше.

— Капитан, — произнёс барон всё тем же бесцветным голосом, — вы получили ответ на свой вопрос?

Волохов сидел на одном колене на полу, прижимая к груди сломанную руку. Его лицо было белым от боли и унижения — унижения, которое для профессионала его уровня было, пожалуй, страшнее физических страданий. Он не ответил — только смотрел на директора ИСБ с выражением, которое было прочитать как ненависть.

Птолемей видел, как здоровая рука капитана скользнула к кобуре на бедре. Видел, как пальцы обхватили рукоять автоматического пистолета. Видел, как оружие начало подниматься — медленно, словно в замедленной съёмке, но неотвратимо.

Четыре робота среагировали мгновенно. Четыре пистолета — откуда они их взяли? они же были безоружны секунду назад? — уставились на капитана. Четыре красных точки лазерных прицелов сошлись на его забрале — аккуратный квадрат из светящихся точек, обещание неминуемой смерти.

— Оружие не применять, — скомандовал фон Щецин.

Роботы застыли, но не опустили пистолетов. Красные точки продолжали мерцать на забрале Волохова, словно глаза демонов.

— Капитан! — рявкнул Птолемей, поднимаясь с кресла. — Убрерите оружие! Немедленно!

Секунда. Две. Три.

Волохов смотрел на прицелы. Прицелы смотрели на него. Тишина в зале была такой, что можно было услышать, как бьётся сердце — у тех, у кого оно ещё было.

Капитан медленно разжал пальцы. Пистолет упал на пол с глухим стуком.

Роботы убрали оружие так же внезапно, как достали — одно движение, и стволы исчезли в скрытых кобурах. Красные точки прицелов погасли, словно их никогда и не было.

Никто в зале не дышал. Никто не двигался. Только тихие стоны раненых гвардейцев нарушали её — жалкие, приглушённые звуки, которые казались почти неуместными после того, что только что произошло.

Птолемей Граус медленно обвёл взглядом всех присутствующих. Министры стояли вдоль стен, бледные и ошеломлённые.

— Впечатляюще, — наконец, произнёс первый министр, нарушая тишину. — Весьма впечатляюще, барон.

— Благодарю, господин первый министр.

— Я… обдумаю ваше предложение. — Птолемей откашлялся, будто поперхнувшись. Он не хотел показывать слабость, но впечатление от увиденного было слишком сильным. — Серьёзно обдумаю.

— Это всё, о чём я прошу, господин первый министр.

Птолемей повернулся к своему секретарю — молодому чиновнику с испуганным лицом, который всё это время простоял у стены, прижимая к груди планшет с протоколами.

— Вызовите медиков для капитана и его людей. И… роботов-уборщиков. Здесь нужно привести всё в порядок.

— Да, господин первый министр.

— Господа, — Птолемей обратился к остальным, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо и уверенно, как и подобает голосу правителя, — прошу вас занять свои места. У нас ещё много вопросов на повестке дня. Демонстрация закончена. Возвращаемся к делам.

Легко сказать — вернуться к делам. Труднее — сделать это на практике, когда вокруг разбросаны обломки мебели, а элитные телохранители корчатся на полу, держась за сломанные конечности. Но министры — люди тренированные, привыкшие делать вид, что всё в порядке, даже когда мир рушится вокруг них. Они начали рассаживаться — медленно, неуверенно, то и дело бросая взгляды на роботов фон Щецина, которые невозмутимо вернулись на свои места за спиной хозяина.

Гвардейцев унесли — тех, кто не мог идти сам. Уборочные роботы засуетились, собирая обломки мебели и осколки стекла. Через несколько минут зал был более-менее приведён в порядок — не идеально, но достаточно, чтобы продолжить совещание.

Птолемей смотрел на всё это и думал.

Думал о том, что мир изменился. Что эпоха, когда человек был мерой всех вещей, подходит к концу. Что машины, созданные служить людям, становятся лучше своих создателей — быстрее, сильнее, надёжнее. И что тот, кто первым поймёт это и примет, получит преимущество перед всеми остальными.

Барон фон Щецин, похоже, уже понял

Может быть, думал Птолемей, стоит последовать его примеру. Может быть, будущее действительно за машинами — за существами без страха, без сомнений, без предательства.

Но об этом потом. Сейчас были более насущные проблемы.

— Итак, — произнёс первый министр, когда относительный порядок был восстановлен, — продолжим. Нам необходимо обсудить состояние орбитальных верфей.

Министр промышленности откашлялся, сверяясь со своими записями. Его руки всё ещё слегка дрожали — впрочем, они дрожали всегда, так что это было не показательно.

— Ситуация сложная, господин первый министр. Наши верфи над Новой Москвой-3 буквально забиты повреждёнными кораблями Тихоокеанского космофлота. Более семидесяти вымпелов ожидают ремонта или уже находятся в эллингах. Это результат… — он замялся, подбирая слова, — результат недавних столкновений в системе «Сураж».

Недавних столкновений. Красивая формулировка для катастрофы, которая унесла жизни тысяч космоморяков и обескровила Тихоокеанский космофлот. Птолемей оценил дипломатичность министра — хотя бы кто-то в этом зале умеет подбирать слова.

— Насколько серьёзны повреждения? — спросил он.

— Различной степени, господин первый министр. Часть кораблей получила относительно лёгкие повреждения и может быть восстановлена в течение нескольких дней. Существенная часть требует капитального ремонта, который займёт недели. Есть и такие, которые проще списать, чем чинить — их корпуса повреждены настолько, что восстановление будет стоить дороже, чем строительство нового корабля.

— Сколько из них можно вернуть в строй в ближайшее время? Скажем, в течение трех суток?

Министр замялся, листая записи на планшете:

— При максимальном напряжении сил… десять, может быть двенадцать вымпелов. И то — речь идёт о минимально необходимом ремонте, латании дыр, а не о полном восстановлении боеспособности. Эти корабли смогут двигаться и стрелять, но их надёжность… оставляет желать лучшего.

Птолемей стиснул зубы. Десять-двенадцать кораблей. Из семидесяти. Жалкие крохи.

— Какие корабли остались на ходу в системе? — спросил он, хотя уже знал ответ. Знал и боялся услышать его вслух.

— Шесть лёгких крейсеров и эсминцев охранения, господин первый министр. Патрульные силы, предназначенные для защиты торговых маршрутов и контроля орбитального пространства. Не более того.

Шесть лёгких кораблей на защиту целой столичной системы. Великолепно!

Птолемей отогнал ненужные мысли. Не время для паники. Вице-адмирал Суровцев скоро разберётся со рвущимися к столице верными псами малолетнего императора в «Смоленске» и вернётся сюда со своей эскадрой. Всё под контролем. Всё идёт по плану.

По плану, который Птолемей составил сам. Который он считал безупречным.

— Топливо, — произнёс министр энергетики, поднимая руку. Пожилой мужчина с усталым лицом человека, который слишком часто приносит плохие новости. — Господин первый министр, позвольте доложить о ситуации с интарием.

— Докладывайте.

— Она критическая. — Министр вздохнул, словно извиняясь за то, что собирался сказать. — Весь стратегический резерв интария в столичной системе был использован для операций вице-адмирала Суровцева и контр-адмирала Должинкова. Прыжок через подпространство напрямую в «Смоленск», минуя «Вязьму», требует колоссального расхода топлива…

— Я знаю, — резко перебил его Птолемей. — Я лично одобрил эту операцию.

— Да, господин первый министр. Решение было стратегически обоснованным. Но последствия… — министр развёл руками. — У нас практически не осталось интария даже для гражданских нужд. Орбитальные станции работают на минимальных резервах. Промышленные предприятия начинают испытывать перебои. Транспортные компании сокращают рейсы. Если в ближайшие дни мы не получим поставки из других систем…

— Откуда? — перебил Птолемей. — Откуда мы можем получить поставки?

— Ближайшие крупные месторождения — в системе «Воронеж»… Альтернативные источники — «Тула», «Калуга», «Рязань» — но это потребует времени на организацию логистики. Несколько дней как минимум, при условии, что конвои не будут перехвачены.

При условии. Слишком много условий. Слишком много «если». Птолемей ненавидел неопределённость, ненавидел ситуации, которые не мог контролировать полностью. А эта ситуация выходила из-под контроля с каждой минутой.

— Что ещё? — спросил он устало. — Какие ещё проблемы?

Министры переглянулись. Никто не хотел быть следующим вестником плохих новостей. Быть вестником плохих новостей в присутствии Птолемея Грауса — занятие неблагодарное и потенциально опасное для карьеры.

— Продовольствие, — наконец произнёс министр сельского хозяйства, нервный человечек с бегающими глазками. — Поставки из аграрных провинций сократились на треть из-за нарушения логистических цепочек. Война… война ломает всё, господин первый министр. Торговые маршруты небезопасны, капитаны отказываются выходить в рейсы без военного эскорта. Запасов на планете хватит на два месяца, может три, но если ситуация не изменится…

— Безопасность торговых маршрутов, — подхватил министр транспорта, решив, что раз уж начали, то можно продолжать. — Пираты, которых развелось как мух, и каперы противника всё активнее действуют в нашем секторе. Мы теряем корабли, грузы и людей. Каждую неделю — новые потери.

— А военного эскорта у нас нет, — горько констатировал министр обороны. — Потому что все боеспособные корабли в «Смоленске».

Картина складывалась довольно таки мрачная. Птолемей видел её всю — каждый фрагмент, каждую трещину в фундаменте его личной империи, которую он пытался удержать. Война истощала ресурсы быстрее, чем он мог их восполнять. Каждое решение, которое казалось правильным в моменте — отправить флот в «Смоленск», использовать весь резерв топлива, сконцентрировать силы в одной точке — оборачивалось новыми проблемами, новыми дырами, которые нужно было латать.

Но отступать было некуда. Отступить означало признать поражение. Означало уступить трон восьмилетнему мальчишке и его амбициозным советникам. Или вообще адмиралу Дессе. Что еще хуже. В любом случае это означало конец всего, ради чего Птолемей Граус жил и боролся последние месяцы.

Подобного он не мог допустить. Не мог и не собирался.

— Хорошо, — произнёс Граус, собираясь с мыслями, загоняя тревогу поглубже, туда, где она не мешала бы думать и действовать. — Подведём итоги. Министр промышленности — максимально ускорьте ремонт кораблей. Перебросьте рабочих с других проектов, работайте круглосуточно, в три смены. Мне нужны боеспособные вымпелы, и нужны как можно скорее.

— Да, господин первый министр.

— Министр энергетики — организуйте срочные поставки интария из «Тулы» и «Калуги». Отправьте запросы сегодня же, в приоритетном порядке. Если нужно — реквизируйте гражданские транспорты. Военное положение даёт нам такое право.

— Слушаюсь, господин первый министр.

— Министр обороны — распределите оставшиеся патрульные корабли для охраны ключевых торговых маршрутов. Приоритет — конвои с топливом и продовольствием. Всё остальное может подождать.

— Шести вымпелов и нескольких десятков казачьих «чаек» не хватит, чтобы покрыть все маршруты, — возразил министр обороны.

— Значит, покройте главные. Используйте то, что есть. — Птолемей не собирался выслушивать оправдания. — Я не хочу слышать, чего вы не можете сделать. Я хочу слышать, что вы сделаете с тем, что у вас есть. Всё остальное — отговорки.

Министр обороны покраснел, но кивнул. Он знал, что спорить с первым министром в таком настроении — себе дороже.

— Есть ли новости из «Смоленска»? — спросил Птолемей, снова обращаясь к министру обороны. — Какова ситуация с операцией вице-адмирала Суровцева?

Министр обороны заёрзал в кресле:

— Последние данные поступили несколько часов тому назад, господин первый министр. Вице-адмирал Суровцев сообщал о продолжающемся преследовании противника. Контр-адмирал Васильков со своими кораблями заблокирован на орбите центрально планеты в промышленном комплексе. Это… несколько замедлило операцию.

— Замедлило?

— Суровцев был уверен в скорой победе. Его последнее донесение содержало прогноз полного уничтожения сил противника в течение нескольких часов.

— Это было несколько часов назад. Что сейчас?

— Связь с «Смоленском» пока отсутствует. Ожидаем.

Птолемей не был удовлетворён ответом, но не стал настаивать. Молчание действительно было обычным явлением.

Ничего. К Суровцеву ушла вторая часть эскадры. Кораблей в «Смоленске» достаточно, чтобы не только сдержать дивизии императора, но и опрокинуть их в открытом сражении.

И всё же червячок сомнения шевельнулся где-то в глубине сознания первого министра. Васильков. Снова этот проклятый контр-адмирал, этот человек-катастрофа. Он умел превращать безнадёжные ситуации в победы, умел находить выход там, где его не было. Сколько раз Птолемей уже списывал этого юнца со счетов? И сколько раз Васильков возвращался — живой, невредимый, с новым планом.

Нет. Хватит паранойи. Суровцев — опытный командир, у него превосходство в силах. Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо.

— Господин первый министр!

Голос секретаря прорезал тишину — высокий, взволнованный, с ноткой паники, которую молодой чиновник тщетно пытался скрыть. Птолемей повернулся к нему, и что-то в выражении лица секретаря заставило его внутренне сжаться, заставило сердце пропустить удар.

— Что случилось?

— Срочное сообщение из центра контроля орбитального пространства. — Секретарь смотрел на свой планшет так, словно тот превратился в ядовитую змею. — В системе «Новая Москва» зафиксирован выход из подпространства. Множественные сигнатуры. Крупное соединение боевых кораблей.

Суровцев. Это должен быть Суровцев. Он вернулся раньше, чем ожидалось, разгромив Василькова и его жалкий отряд. Вернулся с победой, с трофеями, с…

— Чьи это корабли? — спросил Птолемей, и его голос прозвучал неожиданно спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Идентифицировали?

Секретарь сглотнул. Его лицо было белым, как мел, и руки дрожали так, что планшет едва не выпал из пальцев.

— Идентификационные номера и сигнатуры… — он помолчал, словно не решаясь произнести следующие слова, словно надеясь, что если он не скажет их вслух, они перестанут быть правдой. — Это не корабли Суровцева. И не корабли Должинкова. Это… это вражеский флот, господин первый министр. Флот императора Ивана Константиновича.

Такой тишины Птолемей не слышал никогда — тишины, в которой можно было различить биение собственного сердца, шелест одежды, едва слышное гудение электроники, жужжание уборочных роботов в дальнем углу зала.

— Сколько? — спросил он, наконец. Голос был хриплым, чужим, словно принадлежал кому-то другому.

Секретарь снова посмотрел на планшет, словно надеясь, что цифры изменились с прошлого раза. Что это была ошибка, сбой системы, галлюцинация.

— Сорок шесть вымпелов, господин первый министр, не считая кораблей поддержки. И они… — его голос дрогнул, — они идут к столичной планете…