Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».
Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.
Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.
Точка пространства: планета Новая Москва-3. Резиденция первого министра.
Дата: 17 августа 2215 года.
Утреннее солнце Новой Москвы заливало зал заседаний тёплым золотистым светом, проникая сквозь панорамные окна Кремлёвской башни.
Птолемей Граус сидел во главе стола и слушал очередной доклад министра промышленности — что-то о задержках с поставками редкоземельных металлов из периферийных систем, о саботаже на заводах, о нехватке квалифицированных рабочих. Слова лились привычным потоком, и первый министр позволял им течь мимо сознания, выхватывая лишь ключевые цифры и факты. Рутина. Бесконечная, изматывающая рутина управления Империей, которая медленно, но неуклонно разваливалась на части.
Впрочем, «разваливалась» — слишком сильное слово. Скорее — трещала по швам, требуя постоянного латания дыр, постоянного внимания и решений. Гражданская война выпила из государственной машины почти все соки, и теперь приходилось экономить каждую каплю ресурсов, каждую тонну топлива, каждый рубль из и без того истощённой казны.
Птолемей позволил себе мимолётный взгляд в окно. Там, за бронированным стеклом, простирался столичный полис — миллионы душ, живущих своей обычной жизнью, не подозревающих о масштабах кризиса, нависшего над их головами. Они просыпались, завтракали, отправлялись на работу, строили планы на будущее. Они верили, что первый министр контролирует ситуацию, что война скоро закончится и что всё будет хорошо.
Наивные создания. Впрочем, именно для этого и существовала пропаганда — чтобы народ спал спокойно, пока его правители решают проблемы, о которых простым людям лучше не знать.
Птолемей Граус не был злым человеком — по крайней мере, он сам так считал. Он был практичным. Прагматичным. Человеком, который понимал, что Российской Империей нельзя управлять в белых перчатках, что порой приходится принимать решения, от которых у более впечатлительных натур случились бы обмороки. Но это было нормально и даже необходимо. Это было частью его работы.
И он выполнял эту работу хорошо. Лучше, чем кто-либо другой.
Эта мысль согрела его, как всегда согревала в минуты сомнений. Птолемей был лучшим политиком, стратегом, лучшим управленцем из всех, кого сам знал. Пусть враги называют его узурпатором — история рассудит, кто был прав. История всегда на стороне победителей, а он не собирался проигрывать.
— … таким образом, дефицит составляет приблизительно семнадцать процентов от запланированного объёма, — закончил министр промышленности, тучный мужчина с испариной на лбу. — Мы работаем над решением проблемы, господин первый министр но…
— Но у вас ничего не выходит, — закончил за него Птолемей, и его голос прозвучал мягко, почти сочувственно. — Я понимаю, Виктор Сергеевич. Времена сейчас непростые для всех нас.
Министр промышленности заметно расслабился, благодарный за слова. Птолемей отметил это про себя с лёгкой усмешкой. Люди так предсказуемы. Немного сочувствия, немного понимания — и они готовы расшибиться в лепёшку ради тебя. Особенно если знают, что за этим мягким тоном может последовать и совсем другой.
Взгляд первого министра скользнул по лицам собравшихся, привычно оценивая, анализируя, каталогизируя сидящих за столом. Двенадцать новых министров его кабинета — двенадцать человек, каждый со своими амбициями, страхами, тайными планами. Птолемей знал о большинстве этих планов. Знание — сила, а он умел добывать информацию.
Министр финансов — нервный, вечно обеспокоенный состоянием казны старик с трясущимися руками. Полезен, пока справляется со своими обязанностями, но слишком труслив для серьёзных решений. Министр иностранных дел — непроницаемая маска дипломата, пережившего уже трёх правителей и явно рассчитывающего пережить четвёртого. Опасен своей приспособляемостью, но незаменим в переговорах. Министр обороны — отставной генерал планетарной обороны столицы с пышными усами и пустой головой, назначенный на должность именно за эти качества: лояльность и отсутствие собственных идей.
И так далее, по кругу стола. Каждый на своём месте, каждый выполняет свою функцию, каждый — шестерёнка в механизме, который Птолемей выстраивал последнее время.
Все — кроме одного.
Взгляд первого министра остановился на человеке, сидевшем напротив, и задержался дольше обычного.
Борис фон Щецин, барон, новый директор Имперской службы безопасности. Невысокий, сухощавый, с узким бледным лицом и маленькими тёмными очками, которые он не снимал даже в помещении. Эти очки всегда раздражали Птолемея — в них было что-то насекомоподобное, что-то от богомола или паука. Существо, которое сидит неподвижно, терпеливо ждёт, а потом наносит стремительный, смертоносный удар.
Барон был ему очень полезен. Невероятно полезен. За последний месяц работы он превратил Имперскую службу безопасности в инструмент, о котором Птолемей мог только мечтать: эффективный, беспощадный, не знающий сомнений. Оппозиция в столице практически исчезла — не то чтобы её уничтожили открыто, нет, это было бы слишком грубо. Просто слишком нелояльные первому министру люди начали исчезать. Тихо, незаметно, без лишнего шума. Сегодня человек есть, завтра его нет, а послезавтра никто не может вспомнить, существовал ли он вообще.
Эффективно. Профессионально. И — Птолемей мог это признать — немного пугающе.
Но не сам барон привлёк внимание первого министра. Привлекло то, что стояло за его спиной.
Четыре робота-охранника. Массивные, немного угловатые фигуры в матово-чёрных корпусах, с красными индикаторами визоров, мерцающими в полумраке. Они стояли неподвижно, как статуи древних богов войны, но в их позах — в наклоне голов, в положении рук — читалась постоянная готовность к действию. Готовность убивать.
Птолемей нахмурился, осознавая то, что замечал уже не первый день, но почему-то только сейчас решил озвучить.
У всех остальных министров за спинами как обычно сидели их заместители — живые люди, ведущие записи, подсказывающие данные, готовые в любой момент предоставить нужную справку. Рядом с заместителями располагались роботы-секретари — компактные, элегантные машины, предназначенные для обработки информации, а не для боя. Стандартный набор для высокопоставленного чиновника, веками отработанный протокол.
А у Бориса фон Щецина не было ни заместителей, ни секретарей. Только четыре боевых машины, каждая из которых, судя по комплектации, могла в одиночку зачистить небольшое здание.
— Барон, — произнёс Птолемей, прерывая министра промышленности на полуслове, — позвольте задать вопрос.
Фон Щецин медленно повернул голову. Движение было плавным, почти механическим, и на мгновение первому министру показалось, что он обращается к одному из роботов, а не к человеку. Неприятное ощущение, которое Птолемей тут же подавил.
— Слушаю вас, господин первый министр.
Голос барона был под стать его внешности — бесцветный, лишённый интонаций, словно принадлежал не живому человеку, а речевому синтезатору. Птолемей слышал этот голос десятки раз, но так и не смог к нему привыкнуть.
— Этот ваш эскорт. — Первый министр кивнул в сторону машин за спиной директора ИСБ. — Я заметил, что вы последнее время предпочитаете охрану из андроидов. И при этом обходитесь без помощников и прежней охраны. Могу я узнать причину?
Тишина за столом. Министры переглянулись — кто с любопытством, кто с плохо скрытым облегчением от того, что внимание начальства переключилось на кого-то другого. Министр промышленности, прерванный на полуслове, выглядел растерянным, но быстро взял себя в руки и откинулся на спинку кресла, явно решив не привлекать к себе лишнего внимания.
Фон Щецин не изменился в лице. Впрочем, его лицо, казалось, вообще не было способно к изменениям — бледная маска, лишённая выражения, словно восковая фигура в музее.
— Необходимые меры предосторожности, господин первый министр, — ответил он ровным, бесцветным голосом. — В нынешних условиях я предпочитаю не полагаться на человеческий фактор.
— Человеческий фактор? — переспросил министр обороны, грузный мужчина с уже упомянутыми ранее слишком уж пышными усами и самодовольным выражением лица. — Вы не доверяете собственным подчинённым, Борис Карлович?
— Я не доверяю никому, генерал. — Фон Щецин произнёс это без тени эмоций, как констатацию факта, не требующего объяснений или оправданий. — Это профессиональная привычка. В моей работе доверчивость — смертный грех.
Кто-то из министров хмыкнул. Кто-то нервно кашлянул в кулак. Птолемей отметил реакции, каталогизировал их для будущего использования. Барон умел производить впечатление — это нельзя было отрицать. Вопрос в том, насколько это впечатление соответствовало реальности.
— А как же заместители? — продолжил первый министр, не сводя взгляда с директора ИСБ. — Секретари? Помощники? У вас их тоже нет. Вы намерены вести всю документацию лично? Обрабатывать весь поток информации без посторонней помощи?
— Я прекрасно владею всей необходимой информацией, господин первый министр. — В голосе фон Щецина не было ни намёка на самодовольство — просто сухая констатация. — Мне не требуются посредники между мной и данными. Посредники — это потенциальные точки утечки. Чем меньше людей знает секреты, тем меньше вероятность, что эти секреты станут известны врагу.
Логично. Холодно, параноидально, но логично. Именно за эту параноидальную эффективность Птолемей и ценил своего директора ИСБ. Барон фон Щецин был инструментом — острым и надёжным, не задающим лишних вопросов. Таких инструментов у первого министра было немного, и он ценил каждый из них.
Птолемей откинулся в кресле, позволив себе момент размышления. Борис фон Щецин занял свой пост чуть больше месяца назад, после того как предыдущий директор был… так скажем, отстранён. Официально — за неэффективность работы. Неофициально — за подозрения в нелояльности, которые так и не удалось ни подтвердить, ни опровергнуть. В условиях гражданской войны подозрений было более чем достаточно.
Нового директора Птолемей выбирал лично, из десятка кандидатур. Фон Щецин прошёл все мыслимые проверки — полиграф, нейросканирование, глубинный психоанализ, многоуровневое тестирование на верность режиму. Результаты были безупречны. Идеальный служака, лишённый личных амбиций, преданный системе как таковой. Человек, для которого приказ начальства являлся высшим законом, не подлежащим обсуждению или интерпретации.
И при этом — невероятно эффективный.
За месяц работы фон Щецина столица преобразилась. Исчезли критические публикации в новостных лентах. Замолчали оппозиционные блогеры. Недовольные офицеры космофлота один за другим уходили в отставку «по состоянию здоровья» или оказывались под следствием по не связанным с политикой обвинениям — растрата казённых средств, аморальное поведение, связи с криминальными элементами. Улицы стали тише, собрания — малочисленнее, разговоры — осторожнее.
Люди пропадали. Конечно, не массово, не демонстративно — точечно, выборочно, с хирургической точностью. Слухи, безусловно, ходили — слухи всегда ходят. Но слухи без доказательств остаются просто шёпотом в тёмных углах, и этот шёпот с каждым днём становился всё тише.
Барон и в правду знал своё дело. И это знание временами заставляло Птолемея чувствовать лёгкий холодок между лопатками — особенно когда директор смотрел на него своими непроницаемыми очками, и невозможно было понять, что скрывается за этим взглядом.
Впрочем, Птолемей Граус не привык бояться собственных инструментов. Инструменты существуют, чтобы ими пользоваться, а не чтобы их бояться. Если инструмент перестаёт быть полезным или становится опасным — его заменяют. Всё просто.
— Вы упомянули человеческий фактор, барон, — произнёс первый министр, возвращаясь к прерванной теме. — Полагаю, это связано с недавними… инцидентами?
— Отчасти, господин первый министр.
— Отчасти?
Фон Щецин позволил себе паузу — крошечную, почти незаметную, но достаточную, чтобы привлечь внимание всех присутствующих. Птолемей отметил этот приём — барон умел работать с аудиторией, несмотря на своё показное безразличие к мнению окружающих.
— Позвольте напомнить собравшимся о ситуации с корпорацией «Имперские КиберСистемы», — произнёс директор ИСБ, и его бесцветный голос заполнил притихший зал. — Шесть недель назад генеральный директор корпорации Густав Гинце совершил государственную измену. Он бежал из столицы, присоединившись к силам самозваного императора Ивана.
— Мы все это знаем, барон, — нетерпеливо произнёс министр финансов, его руки слегка дрожали, как всегда, когда речь заходила о неприятных темах. — К чему напоминать?
— К тому, ваше превосходительство, что многие недооценивают масштаб ущерба. — Фон Щецин даже не повернул головы в сторону говорившего. Его взгляд — если это можно было назвать взглядом сквозь непроницаемые очки — оставался устремлённым на первого министра. — Гинце не просто сбежал. Он вывез с собой ключевых инженеров и разработчиков — лучших специалистов в области кибернетики и робототехники. Документацию по новейшим проектам, включая засекреченные военные разработки. Прототипы роботов-андроидов следующего поколения, которые должны были поступить на вооружение наших сил безопасности. И, что хуже всего, — он саботировал производство на оставшихся мощностях.
Птолемей слушал, и с каждым словом барона его настроение портилось. Всё это он знал — знал и пережил ту бурю эмоций, которую вызвало известие о бегстве Гинце. Густав Адольфович действительно был талантлив — чертовски талантлив. Его корпорация являлась главным поставщиком роботизированных систем для всей Империи: от промышленных автоматов до боевых андроидов. Потеря такого специалиста была серьезным ударом.
Но ещё большим ударом стало то, что Гинце не просто ушёл — он разрушил всё, до чего смог дотянуться, прежде чем уйти. Уничтожил лаборатории, повредил оборудование, стёр программное обеспечение. Сделал всё, чтобы его наследие не досталось тем, кого он считал врагами.
— Мы восстановили производство, — возразил министр промышленности, явно почувствовав, что разговор касается его сферы ответственности. — Новое руководство корпорации докладывало о значительном прогрессе…
— Восстановили — да, — согласился фон Щецин. — Но прежде чем восстановление было завершено, прошло несколько недель. Несколько критически важных недель, в течение которых мы не могли быть уверены в лояльности имеющихся роботов. В их программном обеспечении могли остаться закладки — скрытые команды, которые Гинце или его агенты могли активировать дистанционно. Представьте себе: робот-охранник, стоящий за спиной высокопоставленного чиновника, внезапно получает сигнал и атакует своего подопечного. Или робот-секретарь начинает передавать конфиденциальную информацию врагу. Или целая армия промышленных автоматов одновременно выходит из строя, парализуя производство.
Министры переглядывались, и на их лицах читалось беспокойство. Некоторые непроизвольно покосились на своих роботов-секретарей — изящные машины, которые до этого момента воспринимались как безобидные помощники, внезапно показались потенциальной угрозой.
Птолемей отметил эту реакцию и мысленно поставил барону плюс. Умеет создать атмосферу и посеять нужные семена в нужных головах. Полезный навык для директора службы безопасности.
— Как только все проверки показали безопасность роботов, прошедших полную перепрошивку и перекодирование, — продолжил фон Щецин, — я перешёл на их охрану. Живые люди ненадёжны по множеству причин. Эти четверо, — он кивнул на машины за своей спиной, — прошли тройную проверку. Их программное обеспечение было полностью переписано с нуля, без использования старых библиотек кода. Они чисты. Это очень важно в свете недавних событий, произошедших с адмиралом Шереметьевым.
При упоминании этого имени атмосфера в зале изменилась. Гибель командующего Тихоокеанским космофлотом два дня тому назад была темой, которую все предпочитали обходить стороной. Слишком наглядная демонстрация того, на что способен враг, когда у него есть такой союзник, как Густав Гинце.
— Граф Шереметьев погиб от взрыва робота-андроида, — произнёс фон Щецин всё тем же ровным голосом, словно обсуждал погоду или курс акций. — Робота, который был создан с внешностью малолетнего императора Ивана. Адмирал захватил его на планете Сураж-4, полагая, что захватил самого претендента на трон. Он доставил «пленника» на свой флагман «Петропавловск» для допроса и демонстрации. И там робот самоподорвался, уничтожив адмирала и значительную часть командного состава линкора.
— Мастерская работа, — процедил кто-то из министров с мрачным восхищением в голосе.
— Работа Густава Гинце, — уточнил барон. — Его последние модели андроидов достигли невероятного сходства с живыми людьми. Визуально, тактильно, даже на уровне базового медицинского сканирования они практически неотличимы от человека. Эта технология теперь в руках врага. И враг, как мы видим, умеет ею пользоваться.
Птолемей задумчиво побарабанил пальцами по столешнице. Гибель Шереметьева была серьёзным ударом — не столько в военном плане, сколько в психологическом. Командующий Тихоокеанским флотом, один из самых опытных адмиралов Империи и его союзник, погиб от руки… машины. Игрушки, созданной по образу восьмилетнего ребёнка. Это было пугающе и заставляло задуматься о том, кому вообще можно доверять, если противник способен создать робота, неотличимого от человека.
— Вы ведёте к чему-то конкретному, барон? — произнёс первый министр. — Изложите.
— Да, господин первый министр. — Фон Щецин сложил руки на столе — первый жест, который он позволил себе за всё совещание. Руки директора ИСБ также были бледными, с длинными тонкими пальцами, как руки музыканта или хирурга. Или палача. — Я предлагаю всем присутствующим, включая вас лично, срочно перейти на охрану из роботов-андроидов.
Реакция была мгновенной и предсказуемой.
— Что? — Министр обороны рассмеялся — коротко, недоверчиво, словно услышал неудачную шутку. — Вы серьёзно, барон?
— Абсолютно серьёзно, господин генерал.
— После того, что вы только что рассказали о роботах Гинце? — Министр иностранных дел приподнял бровь — единственное выражение эмоций, которое позволяла его дипломатическая маска. — Вы предлагаете нам окружить себя машинами, которые потенциально могут быть перепрограммированы врагом?
— Я говорил о роботах, произведённых до бегства Гинце, — терпеливо пояснил фон Щецин. — Новые модели, прошедшие полную перепрошивку, абсолютно надёжны. Их программный код был написан заново. Они не содержат никаких закладок, никаких скрытых команд. Более того — они на порядок эффективнее живых охранников.
— Чем же? — саркастически осведомился министр финансов, явно воспрянув духом от того, что может позволить себе скептицизм в адрес кого-то другого.
— Например тем, что они не предают.
Простые слова, произнесённые бесцветным голосом, упали в тишину как камни в стоячую воду. Круги от них расходились всё шире, затрагивая каждого сидящего за столом, заставляя вспомнить то, о чём все предпочитали не думать.
— Человек может быть подкуплен, — продолжил барон, и его голос звучал как приговор. — Может быть запуган. Может действовать под влиянием идеологии, личных обид, родственных связей. Он может устать, отвлечься, ошибиться в критический момент. Робот — не может. У робота нет семьи, которую можно взять в заложники. Нет счёта в банке, на который можно перевести деньги. Нет убеждений, которые можно поколебать красивыми словами о справедливости и свободе. Робот выполняет программу. Точно, неукоснительно, без колебаний и сомнений.
— Звучит как рекламный буклет, — хмыкнул кто-то из министров.
— Звучит как здравый смысл, — парировал фон Щецин. — Позвольте напомнить присутствующим: за последнее время Империя потеряла двух правителей. Император Константин Александрович погиб от руки гвардейского офицера Демида Зубова — человека, который прошёл все проверки, пользовался абсолютным доверием, был допущен в святая святых императорского дворца. Затем, диктатор Иван Фёдорович Самсонов — от руки того же Зубова, который снова оказался достаточно близко, чтобы нанести смертельный удар. Оба раза убийца был живым человеком. Оба раза охрана, состоявшая из живых людей, не смогла предотвратить покушение.
Тишина стала давящей, почти физически ощутимой. Каждый из присутствующих думал об одном и том же: если Зубов смог добраться до императора и диктатора — двух самых охраняемых людей в Российской Империи — кто гарантирует, что следующей жертвой не станет кто-то из них?
Птолемей Граус думал о том же самом, но вслух произнёс другое:
— Ваши аргументы имеют смысл. Но… — он покосился на четырёх гвардейцев-«преображенцев», стоявших в углах зала, и на офицера, замершего за его собственным креслом. Капитан Волохов — высокий, широкоплечий, с квадратной челюстью и холодными глазами профессионального убийцы. Человек, которому последнее время Птолемей доверял свою жизнь. Насколько вообще можно доверять кому-то в этом мире. — Мои телохранители — элита императорской гвардии. Лучшие из лучших. Они прошли отбор, который не каждый выдержит даже физически. И они преданы мне.
— При всем уважении, господин первый министр, — произнёс фон Щецин, и в его голосе впервые мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее эмоцию — не сочувствие, скорее снисходительность учителя к непонятливому ученику, — преданность Демида Зубова императору Константину тоже не подвергалась сомнению. До того момента, как он выстрелил своему господину в голову.
Удар был точным. Воспоминание о гибели Константина Александровича до сих пор вызывало сложные чувства — смесь ужаса перед случившимся и чего-то, что Птолемей предпочитал не анализировать слишком глубоко. Смерть императора расчистила ему путь к власти. Это был факт. Неприятный, неудобный, но факт.
Но если судьба расчистила путь однажды, что мешало ей расчистить его снова? Для кого-то другого?
— Кроме того, — добавил барон, — роботы значительно превосходят людей в боевых характеристиках. Быстрее, сильнее, точнее. Они не знают усталости, не испытывают страха, не колеблются перед необходимостью убить. В ситуации реальной угрозы они обеспечат защиту, с которой живые охранники просто не смогут сравниться.
— Это преувеличение, — неожиданно подал голос офицер-«преображенец» за спиной Птолемея. Капитан Волохов шагнул вперёд, и его лицо было жёстким от задетой профессиональной гордости. — Гвардия «Преображенского» корпуса не уступит никаким машинам. Мы — лучшие бойцы Империи, господин первый министр. Мы не раз доказывали это на практике.
Фон Щецин медленно повернул голову к капитану. Движение было плавным, почти змеиным.
— Вы так думаете, капитан?
— Я это знаю, — отчеканил Волохов, ударив себя по латам. — Мои люди проходят подготовку, которая ломает девять из десяти кандидатов. Мы облачены в «ратники-500» — лучшую боевую броню. Ваши роботы, — он пренебрежительно кивнул в сторону машин за спиной барона, — выглядят впечатляюще, но они громоздки и медлительны. В реальном бою мы разберём их на запчасти за несколько секунд.
— Интересная гипотеза, — произнёс фон Щецин всё тем же бесцветным голосом. — Желаете проверить?
Повисла пауза. Птолемей видел, как напряглись плечи Волохова, как сузились его глаза. Вызов был брошен, и отступить означало потерять лицо — перед министрами, перед подчинёнными, перед самим собой.
— Что вы имеете в виду? — спросил первый министр, хотя уже догадывался об ответе.
— Небольшую демонстрацию, господин первый министр. — Барон повернулся к нему. — Капитан утверждает, что его люди превосходят моих роботов. Я утверждаю обратное. Предлагаю разрешить спор практически. Здесь и сейчас.
— Здесь? — Министр финансов оглядел зал, полный дорогой мебели и хрупкой электроники. — В зале заседаний? Барон, это несерьёзно…
— Почему бы и нет? Бой будет быстрым. Мебель можно заменить, а информация — бесценна. Особенно информация о том, кому действительно стоит доверять безопасность высших должностных лиц государства.
Птолемей колебался. С одной стороны, это было несерьёзно — устраивать гладиаторские бои посреди правительственного совещания. С другой — барон посеял в его голове семя сомнения, которое требовало ответа. Если роботы действительно лучше… если они действительно надёжнее…
Первый министр не любил неопределённости. Неопределённость — враг политика. Нужно знать точно, на что можно рассчитывать и на что нельзя.
— Господин первый министр. — Капитан Волохов шагнул ближе, и его голос звучал твёрдо, уверенно. — Прошу вашего разрешения принять вызов. Если барон считает, что его машины способны противостоять «преображенцам» — пусть докажет это. А если не докажет — пусть впредь держит свои советы при себе.
Дерзости гвардейцам, привыкшим к столичному обществу, чьи офицеры сами в основной своей массе были выходцами славных аристократических семей, было не занимать. Это дерзость понятная, даже уважительная. Волохов защищал честь своего подразделения, честь людей, которых тренировал и вёл в бой.
И, если честно, Птолемей хотел увидеть результат. Хотел знать, чего стоят новые охранники барона и чего стоят его собственные гвардейцы.
— Хорошо, — произнёс первый министр после секундного раздумья. — Проведём демонстрацию. Но с условиями: никакого оружия. И без крови…
— Разумеется, господин первый министр, — кивнул фон Щецин. — Мои роботы запрограммированы на минимизацию ущерба противнику. Они обездвижат оппонентов, не более того.
Волохов скривился, явно не оценив формулировку «обездвижат», но промолчал. Его руки сжались в кулаки — жест, который не укрылся от внимания Птолемея.
— Тогда приступайте, — распорядился первый министр и откинулся в кресле, скрестив руки на груди.
Министры торопливо отодвигались от стола, освобождая пространство для предстоящего поединка. Роботы-секретари были отправлены к стенам — подальше от возможного хаоса. Кто-то из чиновников даже достал планшет, явно собираясь записывать происходящее — впрочем, под взглядом фон Щецина быстро передумал и убрал устройство обратно в карман.
Четверо гвардейцев вышли на середину зала, строясь в боевой порядок. В своих «ратниках» они выглядели внушительно: два метра бронированной мощи, усиленной экзоскелетами и сервоприводами. Латы покрывали их с головы до ног, оставляя открытыми только забрала шлемов — и даже эти забрала были защищены армированным стеклом, способным выдержать прямое попадание из пистолета.
Капитан Волохов присоединился к своим людям, заняв позицию в центре. Пять «преображенцев». Уверенность гвардейцев была заразительной; некоторые министры начали перешёптываться, делая ставки — негласно, разумеется, одними только взглядами и жестами.
— Господа министры, — произнёс Волохов с мрачной усмешкой, адресованной скорее роботам, чем людям, — сейчас вы увидите, почему гвардия Российской Империи считается лучшей в освоенном секторе пространства.
В отличие от всех остальных, барон оставался сидеть на своём месте, сложив руки на столе. Его лицо было таким же непроницаемым, как забрала его машин. Он не выказывал ни волнения, ни интереса — только холодное, отстранённое ожидание.
— Начинайте, — произнёс Птолемей…