Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: орбита центральной планеты Новая Москва-3.

Дата: 17 августа 2215 года.

Слова Арсений Павловича прервал звук открывающейся двери. В проёме возникла фигура генерал-губернатора Борисевича — грузного, добродушного на вид мужчины, управлявшего системой «Сураж» от имени императора. Обычно он не появлялся на военных совещаниях, предпочитая заниматься гражданскими делами. Его появление сейчас было неожиданным.

— Прошу прощения за вторжение, Ваше Величество. — Борисевич поклонился, и его лоб блестел от пота. — Но я получил срочное сообщение, которое должен передать немедленно.

— Говорите, — разрешил Иван.

— Контр-адмирал Зимина. Она… — генерал-губернатор замялся, словно не был уверен, как сформулировать. — Она просила передать своё мнение.

— Настасья Николаевна? — Таисия нахмурилась, и что-то изменилось в её лице — какая-то тень, мелькнувшая и исчезнувшая. — Она же в медблоке. В регенерирующей капсуле после ранения.

— Совершенно верно, Ваше Высочество. Но контр-адмирал… была весьма настойчива. Она связалась со мной по внутренней сети и категорически потребовала, чтобы её голос на совете был учтён.

Хромцова наблюдала за этой сценой с растущим интересом. Если верить слухам — а слухи в космофлоте распространяются быстрее, чем приказы — эта смазливая Настасья Зимина в каких-то особых отношениях с Васильковым. Каких именно — никто точно не знал, но сам факт этих отношений был секретом Полишинеля.

— И каково же мнение контр-адмирала Зиминой? — спросил Иван.

Борисевич откашлялся:

— Она поддерживает план контр-адмирала Василькова, Ваше Величество. Просила передать это от её имени.

Агриппина Ивановна видела, как окаменело лицо Таисии. Княжна-регент сохраняла внешнюю невозмутимость, но что-то в её глазах изменилось — вспыхнуло и погасло, оставив после себя холод. Это что — ревность?

— Когда раненые офицеры в медблоке знают о теме нашего совещания, — произнесла Таисия голосом, от которого, казалось, температура в комнате упала на несколько градусов, — то я не удивлюсь, если и враг в скором времени будет об этом знать.

Намёк был прозрачен, как горный хрусталь. Хромцова не была слепой — она давно заметила, как княжна смотрит на Василькова. И как реагирует на любое упоминание Настасьи Зиминой. Классический треугольник, который в мирное время был бы просто источником придворных сплетен, но в условиях войны мог стать настоящей проблемой.

Впрочем, это было не её дело. У неё хватало собственных забот.

— Тем не менее, — продолжила Таисия, берясь в руки с усилием, которое было заметно только внимательному наблюдателю, — голос контр-адмирала Зиминой должен быть учтён. Три против двух. Перевес на стороне плана контр-адмирала Василькова.

— Перевес голосов советников, — уточнил Иван. — Но окончательное решение — за мной. И прежде чем я его приму, я хочу обсудить кое-что с Александром Ивановичем. Наедине.

Это было неожиданно. Хромцова переглянулась с Пеговым — впервые за всё совещание они были единодушны. Император хотел говорить с Васильковым без свидетелей? О чём?

Но спорить с монархом — даже восьмилетним — было не в их полномочиях. Совещание было прервано, адмиралы и княжна на время покинули кабинет, оставив императора и его любимого контр-адмирала вдвоём за закрытыми дверями.

Хромцова провела следующие полчаса в приёмной, меряя шагами ковёр и гадая, о чём они могли говорить так долго. Арсений Пегов сидел в кресле с каменным лицом, явно готовясь к худшему. Таисия стояла у окна, глядя на улицу, и её спина была напряжена так, словно она ожидала удара.

Когда двери наконец открылись, на пороге стоял Васильков. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — Агриппина Ивановна могла поклясться — мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Его Величество принял решение, — объявил он. — План утверждён.

Пегов издал звук, который мог быть и вздохом, и сдавленным ругательством.

— С одним уточнением, — добавил Александр Иванович, и здесь его голос стал мягче. — Командующим основной эскадрой, той, что совершит прыжок в «Новую Москву», назначается вице-адмирал Хромцова.

Агриппина Ивановна уставилась на него, не веря собственным ушам:

— Что?

— Вы возглавите основной удар, Агриппина Ивановна.

— А вы?

— А я, как и планировал, отправлюсь в «Смоленск». С несколькими дредноутами. Отвлекать Грауса.

Она смотрела на него и пыталась понять — почему? Почему он отдавал ей — женщине, которая открыто его критиковала, которая голосовала против его плана, которая до сих пор не простила ему историю с Должинковым — почему он отдавал ей командование операцией, которая могла решить исход войны?

Любой другой на его месте оставил бы главный удар себе, благо сам император скорее всего склонялся именно к такому варианту. Забрал бы славу, риск, возможность войти в историю. Это было бы логично, понятно, по-человечески. Ну, либо, передать командование вице-адмиралу Пегову… Но Васильков поступил иначе.

Вопрос «почему» так и остался невысказанным. Гордость не позволяла Хромцовой его задать. И гордость же не позволяла ей поблагодарить — хотя где-то глубоко внутри она понимала, что должна бы.

Она просто кивнула. Приняла назначение молча, сухо, по-военному. И ушла готовить эскадру к прыжку, унося с собой из резиденции смесь эмоций, в которой сама не могла до конца разобраться…

* * *

Но сейчас, сидя в командирском кресле «Паллады» и глядя на пустое пространство столичной системы, Агриппина Ивановна могла признать правду хотя бы самой себе.

Васильков оказался прав. Во всём. И она была ему… благодарна? Нет, слишком сильное слово. Скажем так — она была готова признать, что снова его недооценила.

Голос оператора связи вырвал её из воспоминаний:

— Госпожа вице-адмирал, поступают данные перехвата. Вы захотите это услышать.

Хромцова выпрямилась в кресле, мгновенно возвращаясь в настоящее:

— На мой экран.

Данные появились на мониторе — фрагменты перехваченных передач, обрывки приказов, клочки информации, которые аналитики эскадры собирали воедино, как мозаику. Шифрованные каналы, голосовые сообщения, навигационные маркеры — всё, что удалось выловить из эфира столичной системы за время, прошедшее с момента прыжка.

Картина, которая складывалась из этих фрагментов, была неожиданной. И невероятно обнадёживающей.

— Менее стандартных суток назад, — докладывал офицер разведки, сверяясь с данными на своём планшете, — из столичной системы в «Смоленск» была отправлена эскадра под командованием контр-адмирала Должинкова. Полсотни вымпелов — все оставшиеся боеспособные корабли Тихоокеанского флота.

Должинков. Это имя заставило Хромцову стиснуть зубы. Тот самый, которого она могла — должна была — уничтожить там у Константинова Вала. Тот самый, которого Васильков отпустил, несмотря на её протесты. И теперь этот человек снова на сцене, снова играет свою роль в этой бесконечной шахматной партии.

— Они ушли на помощь Суровцеву, — между тем продолжал офицер. — Судя по перехваченным фрагментам, вице-адмирал Суровцев запросил срочное прибытие кораблей Должинков раньше намеченного срока. Что-то происходит в «Смоленске» — что-то, что требует всех доступных сил.

Что-то происходит. Агриппина Ивановна позволила себе мимолётную усмешку. Она знала, что именно там происходит. Александр Иванович Васильков происходит — со своими дредноутами, со своими безумными планами и со своим талантом превращать безнадёжные ситуации в победы.

— Произведите расчёт, — приказала она. — Какие силы остались у Грауса в системе после ухода «тихоокеанцев»?

Оператор склонился над пультом, его пальцы забегали по сенсорам. Цифры мелькали на экране, складываясь в картину, которая с каждой секундой становилась всё более благоприятной.

— По нашим данным… нам противостоят лишь орбитальные кольца обороны столичной планеты. Из флота у противника на орбите несколько патрульных кораблей — лёгкие крейсера и эсминцы. Ничего существенного.

— Ничего существенного, — повторила Хромцова, пробуя слова на вкус. — Итак, Птолемей Граус оставил столицу практически беззащитной.

— Выходит, что так, госпожа вице-адмирал.

Выходит, что безумный план Александра Василькова сработал в точности так, как он и предсказывал. Враг клюнул на приманку, стянул все силы в другую звездную систему, оголив сердце своей обороны. И теперь они — сорок шесть кораблей императорского флота — стояли у ворот столицы, и ворота эти были распахнуты настежь.

Настроение на мостике «Паллады» начало меняться. Офицеры переглядывались, обменивались негромкими репликами. Напряжение, копившееся с момента начала безумного прыжка через две системы, отступало, уступая место осторожному оптимизму. Они готовились к бою, к кровопролитному сражению на пути к столице — и вместо этого обнаружили, что бой, возможно, не понадобится вовсе.

Агриппина Ивановна наблюдала за своими людьми и позволяла им этот момент надежды.

Васильков действительно, как впрочем и обычно, оказался прав. Эта мысль должна была раздражать — и раздражала, чего уж там. Но вместе с раздражением пришло и что-то другое. Уважение? Признание чужого таланта? Что-то, чему Хромцова не хотела давать имени, но что заставляло её по-новому смотреть на молодого контр-адмирала.

— Госпожа вице-адмирал! — раздался голос связиста. — Входящий вызов от вице-адмирала Пегова!

— Выведите его на экран.

Лицо Арсения Павловича появилось на мониторе. Он сидел в командирском кресле своей «Полтавы», и его обычно каменное выражение сегодня было особенно кислым. Словно он откусил лимон и обнаружил, что лимон оказался с червоточиной.

— Агриппина Ивановна, — произнёс он официальным тоном, и каждое слово давалось ему с видимым усилием, — моя дивизия завершила проверку систем после прыжка. Все корабли боеспособны. Повреждений не выявлено. Жду ваших приказаний.

Последние три слова дались Пегову, наверное, труднее, чем прыжок через две звёздные системы. Вице-адмирал, командующий элитной 1-ой «ударной» дивизией Балтийского флота — теперь подчинённый женщины, которую ненавидел и опасался.

О, как же сладка была эта маленькая месть судьбы.

— Благодарю за доклад, Арсений Павлович, — ответила Хромцова с безупречной вежливостью, которая, она знала, раздражала Пегова больше любой грубости. — Результаты разведки подтверждают: столичный гарнизон слаб. Основные силы Грауса находятся в «Смоленске».

— Я уже видел данные. — Пегов чуть поджал губы. — План вашего дружка Василькова… сработал.

— Да. Сработал.

Пауза. Между ними повисло молчание — неловкое, напряжённое. Два человека, которые не любили друг друга, но были вынуждены работать вместе. Два характера, которые столкнулись и не нашли точек соприкосновения.

— Продолжайте следовать в общем строю, — наконец произнесла Хромцова, особо не знаю, что и сказать.

— Принято, — процедил Пегов и отключился.

Агриппина Ивановна позволила себе момент тихого злорадства. Да, это было мелочно. Да, это было недостойно офицера её ранга. Но видеть Пегова в роли подчинённого было приятно. Грешно приятно.

Справедливость существует. Иногда она приходит в самых неожиданных формах.

Однако за внешним торжеством скрывалось беспокойство, которое Агриппина Ивановна тщательно прятала от окружающих. Беспокойство, не связанное ни с Пеговым, ни с предстоящим захватом столицы, ни даже с судьбой Василькова в далёком «Смоленске».

Что-то личное. Что-то, о чём она не говорила никому на этом корабле.

Вот уже двое суток — с момента, когда было принято решение о прыжке — она носила в себе эту тревогу, как камень на сердце. Офицеры замечали её молчаливость, её задумчивость, но списывали это на напряжение перед важной операцией. На ответственность за сорок шесть кораблей и тысячи жизней.

Они не знали — и не должны были знать — о том, что у вице-адмирала Хромцовой были свои личные причины для беспокойства.

— Госпожа вице-адмирал, — снова голос связиста, и на этот раз в нём звучала нотка удивления, — входящее сообщение по закрытому каналу. Личный код. Высший приоритет.

Хромцова напряглась — незаметно для окружающих, но внутренне каждый мускул в её теле натянулся как струна.

— На личный экран. Только для моего просмотра.

Небольшой монитор мигнул и ожил. На экране появилось лицо — узкое, бледное, с маленькими чёрными очками в тонкой оправе. Агриппина Ивановна наклонилась к экрану, невольно прикрывая его от посторонних взглядов. Сердце женщины забилось чаще обычного — впервые за много часов она позволила себе надеяться.

— Докладывайте, — произнесла она едва слышно.

— Всё прошло хорошо, госпожа вице-адмирал. — Голос человека в очках был тихим, ровным, начисто лишённым эмоций — профессионал, привыкший сообщать информацию без лишних прикрас. — Субъекты в безопасности. Эвакуация завершена без осложнений. Они сейчас в условленном месте, под надёжной охраной.

Субъекты. Сухое, бюрократическое слово. Слово, за которым скрывались люди — люди, которых Агриппина Ивановна любила больше жизни, больше карьеры, больше всего, за что она сражалась в этой войне.

Она закрыла глаза буквально на секунду. Напряжение, которое она носила в себе последнее время, начало постепенно отпускать. Медленно, неохотно, но отпускать. Тяжесть, давившая на грудь, стала чуть легче. Воздух, который она вдыхала, показался чуть свежее.

В безопасности. Они в безопасности.

— Где именно? — спросила она, хотя знала ответ. Нужно было услышать подтверждение.

— В безопасном месте, как вы и приказывали. Далеко от любых возможных… осложнений. — Человек в очках чуть помедлил. — Они спрашивали о вас. Я сказал, что вы заняты важным делом и свяжетесь, как только сможете.

Спрашивали о ней. Конечно, спрашивали. И она свяжется — обязательно свяжется, как только всё это закончится…

— Жду ваших дальнейших указаний, — добавил человек в очках.

— Оставайтесь на связи. Охраняйте их. Я свяжусь с вами, когда ситуация окончательно прояснится.

— Принято.

Экран погас.

Агриппина Ивановна откинулась в кресле и впервые за эти безумные двое суток позволила себе выдохнуть по-настоящему.

Офицеры на мостике не понимали, почему их командир вдруг расслабилась. Почему напряжение, читавшееся в каждой линии её тела, вдруг отступило. Они не знали о личной жизни вице-адмирала Хромцовой — она тщательно оберегала её от посторонних глаз. В армии, особенно для женщины на высокой должности, личная жизнь была роскошью, которую приходилось прятать, чтобы не дать врагам — внутренним и внешним — лишний рычаг давления.

Но сейчас, в этот момент, Агриппина Ивановна могла позволить себе быть не только адмиралом. Могла позволить себе быть человеком — со своими страхами, надеждами, привязанностями. Человеком, который только что узнал, что самое дорогое для него защищено.

Что бы ни случилось дальше — они были в безопасности.

Медленно, почти незаметно для окружающих, Хромцова повернулась в кресле. Её взгляд остановился на небольшой иконе в углу командного мостика — там, где по традиции, идущей ещё от первых звездолётов, размещался образ Богоматери. Старинная икона в простом окладе, за защитным стеклом — молчаливый свидетель сотен битв, бесчисленных моментов, когда жизнь и смерть разделяла тонкая грань.

Агриппина Ивановна перекрестилась — быстро, почти незаметно. Жест, который она совершала редко и никогда напоказ. Она не была глубоко верующей — служба в космофлоте как-то не способствовала религиозности. Но в такие моменты, когда всё складывалось лучше, чем можно было надеяться, хотелось поблагодарить кого-то. Бога, судьбу, слепую удачу — неважно. Важно было само чувство благодарности, переполнявшее сердце.

— Госпожа вице-адмирал? — осторожный голос старшего офицера Северьянова вырвал её из раздумий. — Всё в порядке? Вы получили какие-то… тревожные новости?

Агриппина Ивановна обернулась, и её лицо — к удивлению всех присутствующих — озарилось улыбкой. Не той холодной, официальной улыбкой, которую они привыкли видеть на совещаниях и церемониях. А настоящей, живой улыбкой человека, который наконец-то может позволить себе радоваться. Улыбкой, которая на мгновение стёрла морщины и седину, напомнив о той первой красавице космофлота, которой она была много лет назад.

— Всё в полном порядке, капитан, — ответила она, и её голос звучал легче, чем все последние дни. — Более чем в порядке.

Она выпрямилась в кресле, расправила плечи. Командир снова становился командиром — решительным, уверенным, готовым вести своих людей к победе. Личное отступало на второй план, уступая место долгу. Но теперь этот долг не давил так тяжело. Теперь она могла сражаться, зная, что за её спиной — не пустота, а те, ради кого всё это стоило делать.

— Всем вымпелам эскадры — приказ на увеличение скорости, — скомандовала она, и её голос разнёсся по мостику, сильный и уверенный. — Курс — Новая Москва-3. Построение — походная колонна.

Офицеры засуетились, передавая приказы. Связисты склонились над пультами, операторы корректировали курсы. «Паллада» дрогнула, набирая ход, и за ней потянулись остальные корабли эскадры.

Агриппина Ивановна Хромцова смотрела на карту и думала о том, что ждёт их у столицы. О Птолемее Граусе, который вот-вот узнает, что его перехитрили. О первом министре, который так долго плёл интриги и теперь окажется в ловушке собственного высокомерия.

И о Василькове — там, в далёком «Смоленске», — который, возможно, в этот самый момент сражался за их общую победу. Или умирал за неё. С ним никогда нельзя было знать наверняка.

«Удачи тебе, Александр Иванович, — подумала она неожиданно для себя. — Выживи там. Мы ещё не закончили наши разногласия».

Мысль была странной — почти тёплой. Непривычной для женщины, которая гордилась своей жёсткостью. Но война меняет людей. Иногда — к лучшему.

— Что ж, пора нам навестить нашего давно нелегитимного первого министра, господа, — произнесла Хромцова, обращаясь к своим офицерам, и в её голосе звучало что-то похожее на предвкушение…