Место действия: звездная система HD 23888, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Смоленск» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита центральной планеты Смоленск-3.

Дата: 17 августа 2215 года.

— Время до готовности генераторов? — спросил я, и собственный голос показался мне странно спокойным после пережитого напряжения.

— Шесть минут десять секунд!

Шесть минут. Мы можем это сделать. Теперь — можем.

— Всем кораблям — продолжать оборону! Держать строй!

Бой продолжался, но что-то изменилось. Суровцев всё ещё атаковал, его крейсера всё ещё били по нашей полусфере — но в его действиях появилась какая-то суетливость, отчаяние загнанного зверя. Он понял, что его последний козырь — эскадра Должинкова — только что был выброшен в мусорную корзину.

— Защитный контур на семидесяти девяти процентах! — докладывал оператор. — Держим!

— «Рафаил» запрашивает поддержку — давление на правом фланге усиливается!

— Эсминцы — к «Рафаилу»! Прикрыть!

Минуты тянулись бесконечно, отмеряемые залпами орудий и вспышками плазмы. Форты гуляй-города стояли несокрушимой стеной, принимая удар за ударом. Мои корабли метались между горячими точками, латая прорехи в обороне. И где-то позади, в безопасности, созданной нашими усилиями, четыре «кита» медленно накачивали энергию для спасительного прыжка.

— Четыре минуты до готовности!

Вражеская атака слабела — у Суровцева заканчивались резервы в виде мощностей полей. Его крейсера отходили на передышку, его линкоры маневрировали, пытаясь найти новый угол атаки. Но каждая секунда промедления работала на нас.

— Три минуты!

Я позволил себе мимолётный взгляд на эскадру Должинкова. Семнадцать кораблей по-прежнему стояли в стороне — неподвижные, молчаливые свидетели нашего триумфа. «Владивосток» возглавлял строй, и я почти физически ощущал взгляд Никиты Викторовича, обращённый на нашу эскадру. Он наверняка знал, что его ждёт после этого. Трибунал, позор, возможно — расстрел. И всё равно он сделал свой выбор.

Долг. Честь. Принципы. Те самые вещи, которые невозможно измерить и невозможно купить.

— Две минуты!

— Господин контр-адмирал! — послышался голос связиста. — Входящий вызов! Идентификатор — «Владивосток»!

Должинков. Он хотел поговорить.

— На экран, — скомандовал я.

Лицо контр-адмирала Тихоокеанского флота появилось на мониторе — усталое, осунувшееся, с мешками под глазами, но спокойное. Взгляд был прямым, без вызова, но и без стыда. Взгляд человека, принявшего решение и готового нести за него ответственность.

— Александр Иванович, — произнёс он, и в его голосе слышалась странная умиротворённость. — Я полагаю, теперь мы квиты.

— Никита Викторович. — Я склонил голову в знак признательности. — Спасибо. Я понимаю, чего вам это стоило.

— Не стоит благодарности. — Тень улыбки мелькнула на его губах. — Вы дали мне шанс в «Сураже». Я же просто… вернул должок. Так положено между людьми чести.

Между людьми чести. Странно было слышать эти слова в разгар гражданской войны, где честь давно стала разменной монетой для карьеристов вроде Суровцева. Но контр-адмирал Должинков, похоже, был другим. Он принадлежал к тому уходящему поколению офицеров, для которых слово значило больше, чем приказ, а совесть — больше, чем карьера.

— У меня есть предложение, — произнёс я, тщательно подбирая слова. — Для вас и для тех, кто захочет к вам присоединиться.

Никита Викторович приподнял бровь:

— Предложение?

— Уходите с нами. — Я смотрел ему прямо в глаза, стараясь передать всю серьёзность момента. — Вы и ваши корабли. Те экипажи, которые захотят присоединиться к императору Ивану. Или только вы, на «Владивостоке», если остальные откажутся. Его Величество примет вас. Вы будете служить под его знамёнами — честно, с достоинством, как всегда служили.

Никита Викторович молчал несколько секунд, и я видел, как в его глазах промелькнуло что-то — сожаление? Искушение? Мимолётная мечта о другой судьбе, где не нужно выбирать между долгом и совестью?

— Перейти на сторону юного императора? — В голосе контр-адмирала не было насмешки, только усталое понимание. — Александр Иванович, вы знаете, что я не могу этого сделать.

— Почему?

Он помолчал, собираясь с мыслями. За его спиной я видел мостик «Владивостока» — напряжённые лица офицеров, мерцающие экраны, контролируемую суету. Они все слышали этот разговор. И, судя по выражениям их лиц, не все были согласны с решением своего командира.

— Мои люди, Александр Иванович, — заговорил Должинков наконец, медленно, с той тяжестью, которая приходит только от долгих раздумий. — Космоморяки Тихоокеанского флота. Они… — Он покачал головой. — Мы последние месяцы сражались с Балтийским флотом. С вашими кораблями, с кораблями императора Ивана. Мои ребята видели, как гибнут их товарищи от огня тех, кому вы теперь предлагаете нам служить.

— Это была не их война, — возразил я.

— Верно. Но попробуйте объяснить это космоматросу, потерявшему брата в этом бою. Или канониру, чей лучший друг сгорел на одном из наших кораблей. — Должинков вздохнул тяжело, устало. — Они не готовы, Александр Иванович. Не сейчас. После стольких потерь, после всего этого противостояния с теми же «балтийцами»… Они не могут просто взять и перейти на сторону тех, с кем только что сражались. Человеческая природа так не работает.

Я это понимал. Понимал лучше, чем хотелось бы признавать. Человеческая природа — странная штука. Мы можем простить абстрактного врага, но не того, кто убил конкретного друга. Можем принять логику стратегии, но не боль личной потери. Рана была слишком свежей и не могла так быстро затянуться.

— А вы сами, Никита Викторович? — спросил я тихо. — Вы готовы?

Долгая пауза. В глазах Должинкова промелькнуло что-то такое, что заставило моё сердце сжаться. Он был и в самом деле готов перейти на строну маленького императора. Где-то в глубине души он хотел принять моё предложение. Хотел уйти от безумия этой войны, от приказов людей, которых, видимо, презирал, от необходимости делать выбор между присягой и совестью.

Но.

— Я не могу бросить своих подчиненных, — произнёс он наконец, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Они, как и я, связаны верностью Тихоокеанскому космофлоту, который был их домом задолго до этой войны. Если я уйду сейчас — они останутся одни. Под командованием Суровцева? Или кого-то ещё хуже, кого пришлёт Граус. — Он покачал головой. — Я не могу этого допустить. Не имею права.

— Граус и Суровцев не простят вам сегодняшнего, — предупредил я. — Вы это понимаете?

— Прекрасно понимаю. — Та же горькая улыбка тронула его губы. — Но это будет завтра. Или послезавтра. Или через неделю, когда первый министр решит устроить показательный процесс. Сегодня же я сделал то, что должен был сделать. То, что подсказывала мне совесть. Остальное — в руках Божьих.

Благородство. Принципы. Готовность принять последствия собственных решений. В этом был весь Никита Викторович Должинков — человек, рождённый не в то время и служащий не на той стороне. В другой жизни, при других обстоятельствах, мы могли бы быть друзьями. Соратниками. Вместе сражаться за правое дело.

Но судьба распорядилась иначе.

— Тогда прощайте, господин контр-адмирал, — произнёс я, и собственный голос показался мне хриплым от невысказанных эмоций. — И… удачи вам. Так как она вам понадобится.

— Прощайте, Александр Иванович. — Он кивнул — коротко, по-военному, как подобает офицеру. — Было честью… ну, если не сражаться рядом с вами, то хотя бы не сражаться против вас. Хотя бы сегодня.

Экран погас.

Я смотрел на тёмный монитор и чувствовал странную пустоту внутри. Человек только что рискнул всем — карьерой, свободой, возможно жизнью — ради того, чтобы вернуть долг. И отказался от спасения, потому что не мог бросить тех, кто от него зависел.

— Генераторы готовы, господин контр-адмирал! — голос дежурного оператора разрезал тишину мостика «Афины», возвращая меня к реальности. — Необходимая энергия накоплена! Можем открывать воронку по команде!

Пятнадцать минут прошли. И мы выстояли. Благодаря одному человеку чести.

— Всем кораблям и гуляй-городу — приготовиться к прыжку! — скомандовал я, стряхивая меланхолию. Время для рефлексии будет потом. Сейчас нужно было убираться отсюда, пока Суровцев не придумал очередной отчаянный план. — Форты — в режим перехода! Координаты — система «Сураж»!

«Афина» вздрогнула, разворачиваясь к точке формирования воронки. Вокруг меня приходила в движение вся эскадра — мои корабли, двадцать пять фортов, эсминцы, тянущие за собой повреждённые «Святой Александр» и «Россия» на буксире — все мы, потрёпанные, израненные, измотанные, но несломленные, готовились покинуть негостеприимную систему «Смоленск».

И тогда экран снова ожил — без предупреждения, без запроса на соединение. На нём появилось лицо, которое я меньше всего хотел видеть в этот момент.

Валериан Николаевич Суровцев.

Если бы злость могла материализоваться, она бы прожгла экран насквозь и добралась до меня через половину звёздной системы. Вице-адмирал был багровым от ярости, жилы на его висках пульсировали так, что казалось — вот-вот лопнут. А глаза… глаза горели той особой ненавистью, которая приходит только от осознания полного, абсолютного поражения.

— Васильков! Сука! — прорычал он, и капли слюны брызнули на камеру. — Не смей думать, что это конец!

— О, Валериан Николаевич! — Я изобразил на лице самую лучезарную улыбку, на которую был способен после всего пережитого. — Какой приятный сюрприз! А я уже думал, что вы забыли попрощаться. Невежливо было бы расстаться, не обменявшись любезностями.

— Должинков! — Суровцев словно не слышал моих слов, захлёбываясь собственной яростью. — Этот предатель… этот трус… этот… — Он не мог подобрать достаточно ядовитых эпитетов. — Не волнуйтесь, я его расстреляю! Лично! Своими руками расстреляю!

— Технически, если вы будете стрелять собственными руками, это уже не расстрел, а убийство, — заметил я задумчиво. — Но я ценю вашу приверженность ручному труду. В наш век автоматизации это редкость. Хотя, признаться, мне всегда казалось, что вы больше по части отдавать приказы, а не выполнять их лично.

— Не паясничай!!! — Суровцев ударил кулаком по подлокотнику своего командирского кресла. На заднем плане мелькнули испуганные лица офицеров «Новороссийска». — Ты думаешь, спрячешься в «Сураже»? Думаешь, я тебя там не достану⁈ Я буду преследовать тебя всегда и везде! Где бы ты ни спрятался — я тебя найду!

— Вот только топлива у тебя для этого нет, — усмехнулся я, позволив улыбке стать чуть шире.

Что-то изменилось в лице вице-адмирала. Краснота начала сменяться бледностью, а ярость — замешательством.

— Что?

— Топлива, Валериан Николаевич. Интария. Того самого вещества, без которого ваши корабли — просто очень дорогие и очень бесполезные куски металла. — Я развёл руками с притворным сочувствием. — Видите ли, когда вы решили прыгнуть напрямую сюда из столицы, минуя систему «Вязьма», вы потратили топлива примерно в пять раз больше, чем при стандартном прыжке. Очень нетерпеливо с вашей стороны. И очень… недальновидно.

Суровцев молчал секунду, переваривая услышанное. Потом его губы растянулись в нехорошую улыбку — улыбку человека, который думает, что у него ещё есть козырь в рукаве.

— Ты забываешь о топливных резервах на планете, Васильков. Цистерны на Смоленске-3. Их содержимого хватит, чтобы заправить мою эскадру раз десять.

— А, вы про те цистерны? — Я щёлкнул пальцами, словно вспомнив о чём-то совершенно незначительном. — Большие такие, на южном континенте? Рядом со старым космопортом?

Бледность на лице вице-адмирала стала ещё заметнее:

— Откуда ты…

— Видите ли, уважаемый Валериан Николаевич, — я откинулся в кресле, наслаждаясь моментом, — когда я прибыл в данную систему и укрался в промышленном комплексе, у меня было немного свободного времени. И несколько шаттлов с очень талантливыми сапёрами на борту. — Я картинно вздохнул. — Знаете, как это бывает — сидишь, ждёшь, руки чешутся что-нибудь сделать полезное. Нельзя же просто так прохлаждаться, пока враг летит тебя уничтожать.

— Ты не… — начал Суровцев, и его голос дрогнул.

Я посмотрел на Аристарха Петровича и кивнул. Старпом, который всё это время молча наблюдал за нашим обменом любезностями, нажал несколько клавиш на пульте.

На мостике «Новороссийска» — я видел это в углу экрана — началась паника. Операторы закричали, вскакивая со своих мест, указывая на мониторы:

— Господин вице-адмирал! Фиксируем множественные взрывы на поверхности планеты! Координаты совпадают с расположением топливных резервов!

— Что⁈

— Все цистерны… — голос оператора дрожал. — Все цистерны с интарием сдетонировали. Одновременно. Топлива на планете больше нет.

Я наблюдал, как меняется лицо Валериана Суровцева. Ярость уступила место растерянности. Растерянность — ужасу понимания. Ужас — новой волне ярости, ещё более жгучей, чем прежде. Его лицо прошло через всю палитру эмоций за считанные секунды.

— Ты… ты… — Он не мог найти слов, задыхаясь от бессильной злости.

— Не стоит благодарить за то, что я предоставил вам и вашим людям небольшой отпуск в живописной звёздной системе, — подхватил я с преувеличенной заботой. — Свежий вакуум, прекрасные виды на разрушенную орбитальную станцию, никакой суеты столицы. Уверен, первый министр пришлёт вам топливо. Рано или поздно. Когда найдёт время в своём плотном графике. Может быть, даже до того, как у вас закончатся запасы еды.

— Это ничего не изменит! — Суровцев снова начал кричать, и вены на его шее вздулись опасно. — Тебя и твоего пащенка-императора всё равно это не спасёт! Первый министр одержит победу — у него больше ресурсов, звёздных систем, верфей, поддержки и кораблей! Ты-то чего добился здесь за эти сутки, Васильков⁈ «Смоленск» всё равно остаётся за мной!

— А я и не старался захватить данную систему, — я пожал плечами с наигранным безразличием.

Суровцев осёкся, его глаза расширились от недоумения:

— Что?.. Зачем же ты вообще сюда припёрся⁈

Хороший вопрос. Действительно хороший. И я ждал его всё это время.

— Я, как вы изволили выразиться, припёрся сюда по одной-единственной причине, Валериан Николаевич. — Я указал на него пальцем, словно обвиняя в очевидной глупости. — Потому что знал — вы будете здесь. Вы — и все ваши действующие корабли без исключения.

— И что с того⁈

— А то, дорогой мой вице-адмирал… — я сделал паузу, наслаждаясь моментом так, как гурман наслаждается редким вином, — что пока вы последние сутки гонялись за мной по этой системе, теряли вымпелы и нервы, выбивались из сил и в конечном счёте оказались без топлива…

Ещё одна пауза. На лице Суровцева начало проступать понимание — медленно, болезненно, как яд, расползающийся по венам.

— … в совершенно другую систему, — продолжил я, — ту самую, над которой вы с первым министром так дрожите и которую боитесь потерять больше всего на свете, в этот самый момент входит Балтийский космический флот Его Императорского Величества.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Даже через экран я чувствовал, как она давит на мостик «Новороссийска».

Лицо Валериана застыло восковой маской. Глаза расширились. Даже челюсть отвисла. Он выглядел так, словно я только что ударил его кувалдой между глаз.

— Ты… ты лжёшь… — прошептал он, но в его голосе не было уверенности.

— Проверите позже, — предложил я с улыбкой. — Свяжитесь со столицей через фотонную почту стационарных переходов. Узнайте, что происходит в «Новой Москве» прямо сейчас. Уверен, новости вас… удивят.

Суровцев откинулся в кресле и больше ни разу не шевельнулся. Потому что, как я подозреваю, уже понимал, что я говорю правду. И понимание это было написано на его лице крупными буквами — буквами боли и поражения.

— Шах и мат, Валериан Николаевич, — произнёс я тихо, почти ласково, затем, повернулся к кавторангу Жиле:

— Прыгаем!