Место действия: звездная система HD 23888, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Смоленск» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита центральной планеты Смоленск-3.

Дата: 16 августа 2215 года.

Первый залп обрушился на внешний периметр станции как кулак разгневанного бога.

Тридцать с лишним крейсеров, выстроенных в единую боевую линию, открыли огонь одновременно — сотни плазменных орудий изрыгнули смерть в направлении промышленного комплекса. Пространство между флотом и станцией превратилось в сплошное море огня, в котором сгустки раскалённой материи неслись к цели со скоростью, недоступной человеческому восприятию.

Вице-адмирал Суровцев стоял на мостике «Новороссийска» и смотрел на это зрелище с холодным удовлетворением охотника, загнавшего добычу в угол. Небольшой отряд вражеских кораблей прятался где-то там, в лабиринте модулей и конструкций. Прятались мышки — но не могли прятаться вечно.

— Залп! — командовал Валериан Николаевич. — Перезарядка… Залп!

Ритмичная работа орудий сотрясала корпус флагмана. На тактическом экране расцветали вспышки попаданий — внешние модули станции плавились, разрывались, превращались в облака раскалённых обломков. Двести километров в диаметре — такова была эта громада. Двести километров металла, пластика, жилых отсеков и промышленных цехов.

— Васильков, я тебя достану, — ухмыльнулся Суровцев, видя отлетающие от комплекса ошметки.

— Гипер-ракеты готовы к пуску, — доложил оператор вооружений. — Ждём приказа.

— Пуск по секторам от третьего до седьмого, — приказал Суровцев. — Разнести внешний контур. Добраться до внутренних модулей. Глубоко залезли…

Ракеты стартовали — десятки огненных стрел, прочерчивающих черноту космоса. Они ударили в станцию с разных направлений, взрываясь в глубине конструкций, разрывая переборки, выжигая отсеки.

На мгновение Суровцеву показалось, что он слышит крики. Но это, конечно, было невозможно — в вакууме нет звука, а станция находилась в сотнях километров от его корабля.

И всё же…

* * *

В отличие он него, Григорий Семёнович Вашуков слышал крики очень хорошо.

Они неслись отовсюду — из коридоров, из соседних отсеков, из динамиков внутренней связи. Крики ужаса, боли, отчаяния. Крики трёх с лишним тысяч человек, неожиданно оказавшихся в эпицентре космической бомбардировки.

— Пожар в секторе девять! Автоматика не справляется!

— Разгерметизация жилого модуля «Восток»! Нужны аварийные бригады!

— Господи… господи, там люди… там были люди…

Начальник орбитального промышленного комплекса «Смолянка» сидел в своём кресле в центре управления и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Буквально — очередное попадание сотрясло станцию так, что он едва удержался на месте. Аварийное освещение мигало, экраны рябили помехами, воздух запах гарью.

— Ещё один залп! — закричал кто-то из операторов. — Ракеты идут прямо на нас!

Вашуков инстинктивно пригнулся — бессмысленный, животный жест. Удар пришёлся в нескольких километрах от центра управления, но пол под ногами вздрогнул так, словно станция была живым существом, корчащимся от боли.

Он был уже немолодым человеком — шестьдесят три года, из них двадцать восемь на этой станции. Начинал простым техником, дослужился до начальника. Знал каждый коридор, каждый модуль, каждую заклёпку этой громадины. И теперь смотрел, как всё это превращается в пылающие руины.

Из-за него.

Нет. Не из-за него. Из-за этой проклятой войны, из-за адмиралов, которые решили устроить побоище прямо здесь, среди жилых модулей и рабочих цехов. Он не просил об этом. И не хотел этого.

Но когда корабли с императорскими голографическими штандартами появились на орбите и попросили содействия — что он мог сделать? Отказаться? Поднять тревогу? И получить плазменный заряд в центр управления?

Хотя… тот молодой контр-адмирал — Васильков, кажется — не угрожал. Просто попросил. Вежливо, почти извиняющимся тоном. «Нам нужно несколько часов, — сказал он. — Просто продолжайте работать как обычно. Никто не пострадает».

Никто не пострадает.

Вашуков истерически рассмеялся — и тут же закашлялся от дыма, просачивающегося в отсек.

— Григорий Семёнович! — к нему подбежал заместитель, молодой парень по фамилии Костин. Его лицо было серым от страха. — Надо что-то делать! Они нас здесь всех похоронят!

— Я знаю, — Вашуков поднялся на ноги. Руки дрожали, но голос — голос он заставил звучать твёрдо. — Открывай канал связи. Широкополосный, на все частоты. Я буду говорить с их командиром.

— Вы думаете, он послушает?

— Обязан. Мы же — гражданские. Здесь три тысячи человек. Он не может… не имеет права…

Ещё один удар. Ближе, чем предыдущий. Где-то совсем рядом что-то взорвалось, и в центр управления хлынул поток горячего воздуха.

— Открывай канал, черт возьми! — закричал Вашуков. — Сейчас же!

* * *

На мостике «Новороссийска» запищал сигнал входящего вызова.

— Командир, — оператор связи повернулся к Суровцеву, — входящая трансляция с промышленного комплекса. Идентификатор — центр управления станции. Просят срочной связи с командующим.

Суровцев нахмурился. Станция? Сейчас, в разгар бомбардировки?

— Выведи на главный экран.

Голографическая панель над командным столом мигнула, и на ней появилось лицо — немолодой мужчина с седыми висками и затравленными глазами. За его спиной мелькали всполохи аварийного освещения, клубился дым и метались тени людей.

— Это… это говорит начальник орбитального комплекса «Смолянка», — голос мужчины срывался от волнения. — Григорий Семёнович Вашуков. Я требую… прошу… умоляю вас прекратить огонь!

Суровцев скрестил руки на груди и молча смотрел на экран. Его лицо было непроницаемым.

— На станции находятся тысячи гражданских работников! — Вашуков почти кричал. — Инженеры, техники, их семьи! Они не имеют отношения к военным действиям! Ваши снаряды разрушают жилые модули! У нас уже есть жертвы!

Он замолчал, тяжело дыша. На его лбу блестели капли пота, руки судорожно сжимали край консоли.

Суровцев позволил тишине повиснуть в воздухе — одну секунду, две, три. Достаточно, чтобы человек на экране начал нервничать ещё больше.

— Тысячи человек, — произнёс он наконец. Его голос был ровным, почти дружелюбным. — Понимаю. И вы просите прекратить огонь?

— Конечно! — в глазах Вашукова вспыхнула надежда. — Да, прошу вас! Дайте нам несколько часов на эвакуацию! Мы вывезем людей из опасных секторов, отправим на планету…

— Несколько часов, — Суровцев кивнул, словно обдумывая предложение. — Интересно. А скажите мне, э… любезный Григорий Семёнович… несколькими часами ранее, когда корабли противника прибыли на станцию и спрятались внутри — вы тоже думали о своих работниках?

Вашуков замер. Его лицо на мгновение утратило всякое выражение, потом исказилось — страх, растерянность и осознание того, что он попался.

— Я… я не понимаю, о чём вы, адмирал…

— Не понимаете? — Суровцев шагнул ближе к экрану. — Тогда позвольте объяснить. Эскадра мятежников прибыла на вашу станцию несколько часов тому назад. Они спрятали свои корабли среди модулей вашей станции. Отключили системы опознавания. Затаились, как крысы в норе. И всё это время — всё это время! — ваши операторы продолжали работать как обычно. Ваши навигационные маяки светились зелёным. Ваши транспорты курсировали между пирсами. Всё выглядело мирно. Буднично и обыденно.

Валериан Николаевич глубоко вздохнул и сделал паузу.

— Мои сканеры не заметили ничего подозрительного. Как следствие мои разведчики подошли вплотную к станции — и попали в засаду. Три крейсера погибли — потому что вы не подали сигнал тревоги. Не предупредили. Не сказали ни слова. Хотя могли бы.

— Они… они заставили меня! — Вашуков побледнел так, что его лицо стало цвета мела. — Балтийцы! Они угрожали! Сказали, что если я выдам их присутствие…

— Угрожали?

В голосе Суровцева появилась нотка, от которой офицеры на мостике непроизвольно поёжились. Нотка человека, который видит насквозь и которого невозможно обмануть.

— Угрожали, — повторил вице-адмирал. — Интересно. А как именно вам угрожали, Григорий Семёнович? Приставили пистолет к вашему виску? Взяли заложников из числа ваших работников? Что конкретно они сделали? Нет, они конечно, мерзавцы еще те… но.

Вашуков открыл было рот. Потом закрыл. Снова открыл.

— Они… они сказали…

— Ничего не придумали?

Эти слова — и они прозвучали как приговор.

— Дело в том, что я имею несчастие знать командира эскадры «балтийцев», — продолжил Суровцев, устало улыбнувшись. — Знаю его много лет. Могу даже сказать, что изучил его лучше, чем собственного брата. И я точно знаю одно: Васильков никогда — слышите, никогда! — не стал бы прикрываться гражданскими и угрожать им. Он слишком правильный для этого. Слишком благородный. — Последнее слово прозвучало почти как оскорбление. — На его месте — да, сознаюсь, я бы приставил ствол к вашему виску и заставил делать то, что нужно. Но Васильков? Нет. Он бы максимум попросил. Вежливо, по-человечески. И, знаете, он скорее всего так и сделал… И вы согласились.

Вашуков молчал. Пот катился по его лицу ручьями.

— Да-да, вы согласились добровольно, — Суровцев чеканил слова как удары молота с каждой секундой распаляясь все больше и больше. — Вы и ваши работники. Решили помочь мятежникам. Усыпить мою бдительность своей обыденной работой. Дать им время подготовить засаду. И теперь — теперь! — вы смеете просить о пощаде⁈

— Но, господин адмирал! — в голосе Вашукова прорвалось отчаяние. — Прошу вас…

Суровцев развернулся к операторам мостика.

— Прекратить трансляцию.

— Подождите! — закричал Вашуков. — Вы не можете! Здесь женщины, дети! Вы не имеете…

Экран погас.

Тишина на мостике была оглушительной. Офицеры переглядывались между собой, и в их глазах читалось опасение.

Старший помощник Нилов шагнул вперёд. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию.

— Командир… — начал он и осёкся.

— Да? — Суровцев повернулся к нему. Его голос был абсолютно спокоен.

— Там действительно гражданские. Это показывают сканеры. Их много. Даже если этот… Вашуков и был в сговоре с противником… но простые рабочие…

— Простые рабочие, которые помогли устроить засаду моим крейсерам, — перебил его, Суровцев. — Простые рабочие, из-за которых погибли шесть сотен моих людей и возможно погибнет еще столько же? Простые рабочие, которые выбрали сторону — и выбрали неправильно.

Нилов сглотнул:

— Но это же… это гражданские объекты… По конвенциям…

— К черту конвенции? — холодно усмехнулся Валериан Николаевич. — Мы в разгаре гражданской войны, капитан. Конвенции остались в мирном времени. Сейчас есть только мы — и они. Свои — и предатели. И если кто-то решил помочь мятежникам, он автоматически становится нашим врагом. Со всеми вытекающими последствиями.

Он обвёл взглядом мостик. Офицеры отводили глаза, не выдерживая его взгляда.

— Кто-то ещё хочет обсудить этические аспекты ведения войны? — спросил Суровцев ледяным тоном. — Или мы можем вернуться к выполнению боевой задачи?

Молчание было ему ответом.

— Отлично. — Он повернулся к артиллерийскому офицеру. — Продолжать бомбардировку. Огонь по готовности.

Орудия заговорили снова…

* * *

В центре управления станции Григорий Вашуков смотрел на погасший экран и чувствовал, как что-то внутри него умирает.

Он не солгал — не полностью. Когда корабли с императорскими штандартами появились у станции, молодой контр-адмирал с усталыми глазами действительно попросил его о помощи. Не угрожал — попросил. Объяснил ситуацию. Сказал, что идёт война, что люди гибнут с обеих сторон, что ему нужно всего несколько часов, чтобы подготовить засаду для врага.

И Вашуков согласился.

Не из страха — из убеждения. Он помнил старого императора, помнил Константина Александровича, помнил времена, когда Российская Империя была единой и сильной. Он не любил первого министра Грауса с его интригами и политическими играми. И когда появился шанс помочь законному наследнику престола — восьмилетнему мальчику, которого пытались убить его же подданные — он этот шанс использовал.

Его работники тоже знали. Не все, конечно, но многие. И многие остались на местах добровольно, понимая, что участвуют в чём-то большем, чем просто работа.

Теперь они все заплатят за свой выбор и, возможно, наивность.

— Григорий Семёнович… — голос Костина дрожал. — Что нам делать?

Вашуков закрыл глаза. Очередной удар сотряс станцию, и где-то совсем рядом что-то с грохотом обрушилось.

— Объявляй немедленную эвакуацию во внутренние отсеки, — сказал он наконец. — Всех, кого можно. Подальше от внешних модулей. Аварийные укрытия, технические туннели — всё, что угодно. Может быть… может быть, кто-то из нас и выживет.

— А корабли императора? Они нас защитят?

Вашуков горько усмехнулся:

— Они сами прячутся, сынок. Их всего горстка. Они ничего не могут сделать.

Станция содрогнулась от нового попадания. Экраны мигнули, потом погасли — резервное питание захлебнулось под нагрузкой. В темноте раздались крики.

Григорий Семёнович стоял посреди хаоса и думал о том, что через несколько часов его станции, скорее всего, не будет. Как не будет многих из тех, кто доверил ему свои жизни.

Всё, что он мог сделать — это молиться.

Молиться и надеяться, что где-то там, среди пылающих модулей, контр-адмирал Васильков найдёт способ спасти хоть кого-то…

* * *

Между тем бомбардировка «Смолянки» продолжалась уже тридцать минут.

Тридцать минут ада, в течение которых «золотые» крейсера методично разбивали внешний контур орбитального комплекса. Плазменные орудия работали без перерыва, выплёвывая заряд за зарядом. Гипер-ракеты уходили к цели и взрывались в глубине конструкций, оставляя после себя оплавленные кратеры и облака раскалённых обломков.

Вице-адмирал Суровцев стоял на мостике с широко расставленными ногами и смотрел на это зрелище.

Внешние модули станции превращались в месиво из искорёженного металла и плавающих в пустоте обломков. Пирсы — те самые пирсы, за которыми изначально прятались корабли Василькова — рушились один за другим, распадаясь на части. Жилые секции лопались, как перезревшие плоды, выбрасывая в вакуум воздух, мебель и тела…

Валериан старался не думать об этих жертвах.

— Господин, вице-адмирал, — голос оператора связи был напряжённым, — фиксируем множественные передачи с комплекса. Открытые частоты.

— Выведи на динамики.

Мостик заполнился голосами — десятками голосов, перебивающими друг друга, кричащими, плачущими.

«…сектор семнадцать полностью уничтожен! Выживших нет!..»

«…мама! Мама, где ты⁈ Ответь!..»

«…проклятые ублюдки! Убийцы! Вы убиваете мирных людей!..»

«…пожар в медицинском блоке! Кислородные резервуары… господи, они сейчас взорвутся!..»

«…почему? За что? Мы же ничего не сделали!..»

Суровцев слушал это с каменным лицом. Его глаза оставались холодными, руки не дрожали.

— Выключить, — приказал он.

Голоса смолкли.

Офицеры на мостике не смотрели на него. Не смотрели друг на друга. Каждый уткнулся в свой экран, лишь бы не думать о том, что они делают. О том, кого убивают.

Капитан Нилов стоял у тактического дисплея, и его пальцы мелко подрагивали.

— Статус противника? — спросил Суровцев.

— Без изменений, — голос старшего офицера был хриплым. — Корабли мятежников по-прежнему укрыты во внутренних секторах комплекса. Наши залпы их не достают.

Валериан Николаевич нахмурился.

Это была проблема. Огромная, массивная проблема размером в двести километров.

Внешний контур станции был практически уничтожен — пылающие руины и дрейфующие обломки. Но внутренние сектора оставались относительно целыми, защищённые многослойными конструкциями промышленных модулей. И именно там прятался Васильков со своими людьми.

Да еще как назло и гипер-ракеты закончились. Все до единой — израсходованы на попытки пробить оборону станции. Оставались только палубные орудия, но их мощности не хватало. Плазменные заряды крейсеров были эффективны против кораблей, против тонкой обшивки, против незащищённых целей. Но пробить километры металла и армированного углеродного пластика, добраться до спрятанных в глубине линкоров императора — нет. Для этого нужны были, как минимум, главные калибры линейных кораблей, способные прошивать любую защиту.

А линкоров у Суровцева как раз и не было.

— Боезапас? — коротко уточнил он.

— Ракеты — ноль. Плазменные заряды — семьдесят процентов от начального. Начали использовать запасные обоймы…

Семьдесят процентов. Достаточно для ещё на пару часов бомбардировки. Но какой в этом смысл, если орудия не достают до конечной цели?

Вице-адмирал мысленно прокручивал варианты.

Ждать подкреплений? Эскадра Должинкова, в которой есть те сааме линкоры, прибудет в «Смоленск» примерно через десять-двенадцать часов. За это время к Василькову тоже может подойти помощь. Нет, ждать нельзя.

Продолжать бомбардировку с дистанции? Бессмысленно. Он потратит боезапас, уничтожит ещё несколько модулей — но не доберётся до вражеских кораблей.

Оставался один вариант.

— Снизить интенсивность огня, — приказал Суровцев.

Офицеры удивлённо переглянулись. Вспышки работы орудий начали гаснуть.

— Новый приказ, — вице-адмирал подошёл к тактической карте и вывел на нее схему станции. — Разбить боевую линию. Перестроение в сферическое охватывающее построение. Начать сближение с комплексом.

— Сближение? — Нилов не сдержал удивления. — Но там… внутри их корабли. Если мы подойдём ближе, они смогут контратаковать.

— Именно, — Суровцев кивнул. — Пока мы стоим на дистанции, они прячутся в глубине станции. Наши орудия их не достают. Но если мы подойдём вплотную — если окружим комплекс со всех сторон и начнём огонь с близкой дистанции — им придётся либо выйти и драться, либо сгореть вместе со станцией.

— А если они ударят первыми? Когда мы будем в процессе сближения…

— У них всего восемь жалких кораблей против нашей эскадры. — Суровцев усмехнулся. — Пусть попробуют.

Он повернулся к экрану, на котором мерцали руины станции — огни пожаров, тёмные провалы уничтоженных секторов. Где-то там, в этом хаосе, прятался человек, которого он ненавидел.

— Я тебя оттуда все-таки выкурю, паразит, — прошептал Суровцев так тихо, что никто на мостике не услышал.

«Золотые» крейсера, разбив «линию», начали движение, постепенно смыкая кольцо вокруг раненой добычи…