Место действия: звездная система HD 23888, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Смоленск» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита центральной планеты Смоленск-3.

Дата: 16 августа 2215 года.

Слепота — страшное оружие. Особенно когда твой враг слеп, а ты знаешь, где он находится.

Я смотрел на карту, где зона магнитных помех расплывалась молочным пятном, скрывая и наши корабли, и вражеские. Сканеры молчали, экраны рябили бессмысленной кашей помех. Но карта — старая добрая навигационная карта станции — никуда не делась. И на ней чётко были обозначены транспортные коридоры, по которым крейсера Суровцева ползли к центральному модулю.

— Аристарх Петрович, — я повернулся к старпому, — передайте приказ на «Гангут» и «Святой Андрей». Выдвинуться к северному коридору.

Жила нахмурился, и я видел, как в его голове проворачиваются шестерёнки тактического анализа.

— Господин контр-адмирал, — произнёс он осторожно, — если мы выдвинемся к коридору… мы по-прежнему не будем видеть противника. Как мы его остановим?

Вопрос был резонным. Три линкора против неизвестного числа вражеских вымпелов, и обе стороны слепы как кроты в полдень. Классическая патовая ситуация — если не знать одной маленькой детали.

Я ткнул пальцем в карту, разворачивая голографическое изображение так, чтобы кавторанг видел то же, что и я.

— Смотрите сюда. Северный коридор — прямой, как стрела. Длина — около ста километров от внешнего входа до центрального модуля. Ширина — не больше десяти километров. По данным последнего сканирования перед взрывом, в этот коридор вошли четыре вражеских вымпела.

— Вошли, — согласился Жила. — Но где они сейчас? Мы не знаем их точной позиции.

— Нам и не нужно знать точную позицию, Аристарх Петрович. — Я позволил себе улыбку. — Нам нужно знать только одно: они там. Где-то в этом коридоре, в нескольких десятках километров от нас. И они движутся к центру. А коридор — узкий. Очень узкий.

Понимание медленно проступило на лице моего старшего помощника. Потом его глаза расширились.

— Заградительный огонь.

— Именно.

Плотный заградительный огонь — тактика древняя, как само человечество. Не целиться в конкретного противника, а засыпать зарядами целый сектор пространства, создавая непроходимую стену огня. В открытом космосе это бессмысленная трата боеприпасов — враг просто уйдёт в сторону. Но в узком коридоре, зажатом между металлическими конструкциями станции…

— Десять километров ширины, — произнёс Жила, и в его голосе появилась нотка мрачного удовлетворения. — Сорок орудий трёх линкоров. Промахнуться будет… так скажем, затруднительно.

— Вот именно. Передавайте приказ.

«Афина» вздрогнула, когда маршевые двигатели вышли на рабочий режим. Мы двинулись сквозь молочную муть помех — не видя ничего вокруг, полагаясь только на навигационные данные и инерциальные системы. Где-то рядом, невидимые в магнитном тумане, шли «Гангут» и «Святой Андрей» — два линкора, каждый из которых нёс на борту достаточно огневой мощи, чтобы превратить в пыль небольшой астероид.

Три минуты движения вслепую. Три минуты, когда любой из нас мог налететь на обломок, на конструкцию станции, на вражеский корабль. Три минуты напряжённого молчания на мостике, когда каждый офицер вслушивался в тишину, ожидая удара.

Удара не последовало.

— Позиция достигнута, — доложил штурман. — Мы у входа в северный коридор. «Гангут» и «Святой Андрей» подтверждают готовность.

Я посмотрел на карту. Молочная муть, рассеянные отблески далёких огней, силуэты металлических конструкций по бокам — стены коридора, уходящего в бесконечность. Где-то там, в этой бесконечности, ползли вражеские крейсера.

— Артиллерийским расчётам — готовность к открытию огня. Цель — вся протяжённость коридора. Угол рассеивания — максимальный. Мы не целимся, мы создаём стену.

— Есть, командир!

— Передать на «Гангут» и «Святой Андрей»: огонь по готовности. Синхронно. Поехали.

Первый залп сорвался с направляющих «Афины» и ушёл в молочную пустоту коридора.

За ним — второй. Третий. Четвёртый.

Орудия линкора «грохотали» в непрерывном ритме, выплёвывая плазменные заряды с такой частотой, что отдельные вспышки сливались в сплошной поток огня. Рядом — я знал это, хотя и не видел — «Гангут» и «Святой Андрей» делали то же самое. Сорок с лишним орудий, включая главные калибры трёх линейных кораблей, посылали в коридор десятки зарядов каждую секунду.

Стена огня. Непроходимая, неумолимая, слепая — но от этого не менее смертоносная.

Я представлял, как это выглядит изнутри коридора. Ты — капитан крейсера, медленно продвигающегося к цели. Сканеры молчат, ты слеп, как и все вокруг. И вдруг — вспышки впереди. Сначала одна, потом десяток, потом сотня. Плазменные заряды несутся на тебя из ниоткуда, и некуда деваться, потому что слева — стена модуля, справа — ещё одна стена, а позади — твои товарищи, которые тоже не могут отойти.

Ад. Чистый, беспримесный ад.

— Фиксирую попадания! — голос оператора вооружений звенел от возбуждения, прорезая мои мысли. — Множественные! Сенсоры засекают вспышки разрядов защитных полей в глубине коридора!

Работает. Наш слепой огонь находил цели — просто потому, что целей было некуда деваться.

И тогда я услышал это. Голоса в эфире — перехваченные, панические, срывающиеся:

«…попадание! Ещё одно! Откуда они бьют⁈»

«Северная группа — штабу! Мы под обстрелом! Повторяю — под массированным обстрелом! Не видим противника, но они нас явно видят!»

«Щиты на пятьдесят процентов! Падают! Нужно уходить!»

«Куда уходить⁈ Коридор узкий, позади — 'Можайск" и 1013-ый! Мы заперты!»

Я слушал эту какофонию и чувствовал, как где-то глубоко внутри просыпается мрачное удовлетворение. Не радость — радоваться гибели людей, даже врагов, я разучился давно. Но удовлетворение тактика, чей план работает.

— Продолжать огонь, — приказал я. — Не снижать интенсивности.

Минута. Две. Три.

Голоса в эфире становились всё более истеричными:

«Щиты на двадцать процентов! Командир, если мы не уйдём…»

«256-ый, приказываю: разворот! Уходим назад!»

«Не могу развернуться! „Можайск“ слишком близко! Мы столкнёмся!»

«Тогда пусть „Можайск“ пятится! Я не собираюсь здесь сдохнуть!»

'«Можайск" — 256-ому: я не могу пятиться, за мной 1013-ый! У нас тут пробка, понимаете⁈ Пробка!»

Пробка. Четыре крейсера в узком коридоре, поливаемые огнём с одной стороны и неспособные разойтись. Они сталкивались друг с другом, пытались втиснуться в несуществующие ниши, прижимались к конструкциям модулей — и всё это время плазма продолжала литься на них непрерывным потоком.

— Командир, — Жила указал на карту, — 256-ый пытается развернуться. Похоже, его капитан решил уходить, несмотря ни на что.

Я видел это на схеме — отметка вражеского крейсера дёргалась, пытаясь изменить курс в ограниченном пространстве. Плохая идея. Очень плохая идея в узком коридоре под непрерывным огнём.

«…столкновение! 256-ый врезался в „Можайск“! У нас повреждения левого борта!»

«Какого чёрта ты делаешь, 256-ый⁈ Куда ты лезешь⁈»

«Мои щиты на нуле! На нуле, понимаешь⁈ Ещё минута — и я труп!»

Щиты на нуле. Это означало, что следующие попадания пойдут уже в корпус. В броню, которая долго не выдержит концентрированного огня линкоров.

— Не снижать интенсивности, — повторил я. — Давить. Давить до конца, ребята.

Ещё тридцать секунд непрерывного огня.

«…попадание в корпус! Пробоина на третьей палубе! Аварийные команды…»

«256-ый теряет атмосферу! Нужна помощь!»

«Какая помощь⁈ Мы сами едва держимся! „Можайск“, твои щиты?»

«Сорок процентов и падают! Эта долбаная плазма льётся без остановки!»

Я слушал и ждал. Ждал того, что должно было произойти. Того, ради чего всё это затевалось.

И дождался.

Голос — другой, властный, командный — прорезал хаос переговоров:

«Северная группа — приказ штаба: доложить обстановку!»

Суровцев. Он наконец вышел на связь.

И в этот момент я понял, что пора переходить ко второй части плана.

— Открыть канал связи на общей частоте, — приказал я. — Пусть слышат все.

Аристарх Петрович посмотрел на меня с немым вопросом, но быстро выполнил приказ.

— Канал открыт, господин контр-адмирал.

Я набрал воздуха в грудь и заговорил — громко, чётко, так, чтобы каждое слово дошло до каждого корабля в этой системе:

— Всем вымпелам эскадры — приказ командующего. «Рафаилу», «Норд Адлеру» и «Дерпту» — занять огневые позиции у восточного коридора. «Святому Александру» и «России» — у западного. Открыть заградительный огонь по готовности. Повторяю: заградительный огонь по всем коридорам.

Пауза.

А потом — хор голосов нашего засуетившегося противника в эфире, и уже не только из северного коридора:

«Восточная группа — штабу! Они выдвигаются к нашему коридору!»

«Западная группа — штабу! У нас та же ситуация! Что делать⁈»

«Южная группа запрашивает инструкции! Мы следующие⁈»

Двадцать с лишним крейсеров, рассредоточенных по четырём коридорам, — и все они только что услышали, что попали в ловушку или скоро в нее попадут. Что каждый из этих коридоров вот-вот превратится в тир, где они будут мишенями.

Теперь мяч был на стороне Суровцева…

…На мостике «Новороссийска» Валериан Николаевич слушал какофонию голосов в эфире и чувствовал, как что-то холодное сжимается в груди.

Это было неприятное ощущение. Вице-адмирал Суровцев привык контролировать ситуацию, привык быть на шаг впереди противника, привык к тому, что его планы работают. Но сейчас — сейчас всё шло не так.

— Господин вице-адмирал, — голос оператора связи дрожал, — северная группа докладывает о критической ситуации. 256-ый потерял защитные поля, получает попадания в корпус. «Можайск» и 1013-ый повреждены при столкновении. Группа запрашивает разрешение на отход.

Отход. Это слово резануло слух Валериана, как ржавый нож.

— Восточная и западная группы докладывают о выдвижении противника к их позициям, — между тем продолжал оператор. — Ожидают аналогичного обстрела. Запрашивают инструкции.

Инструкции. Все ждали инструкций. Ждали, что он, Валериан Суровцев, скажет им, что делать. Как выбраться из этой западни, в которую он сам их загнал.

Вице-адмирал стоял у тактической карты — бесполезной сейчас, показывающей лишь мутные пятна помех вместо чётких отметок кораблей — и молчал. Думал.

Какие варианты?

Первый: приказать продолжать движение. Прорываться к центральному модулю сквозь заградительный огонь. Потери будут… большими. Возможно, катастрофическими. Три-четыре крейсера в каждом коридоре против сконцентрированного огня линкоров — это не бой, это избиение.

Второй: приказать отход. Вывести корабли из коридоров, отступить к внешнему периметру станции, перегруппироваться. Тактически — разумно. Но это означает признать, что Васильков его переиграл. Снова. Уже в который раз…

Васильков. Этот проклятый Васильков с его хитростями и уловками. Ещё в Нахимовском училище он был таким — вечно что-то придумывал, вечно находил нестандартные решения, вечно выворачивался из безнадёжных ситуаций. На тактических симуляциях, когда Валериан выстраивал классические схемы атаки с численным превосходством, Александр умудрялся находить бреши, использовать каждую «складку рельефа», превращать силу противника в слабость. Преподаватели хвалили его за нестандартное мышление, а Валериан скрежетал зубами от бессильной злости.

Он ненавидел Василькова тогда. Ненавидит и сейчас — с удвоенной силой, потому что сейчас ставки неизмеримо выше, а результат — тот же самый.

— Господин вице-адмирал? — голос старшего офицера прорезал его размышления…

Все ждали его решения. Все смотрели на него — офицеры мостика, операторы, связисты. Ждали, что командующий скажет волшебные слова, которые всё исправят.

Но волшебных слов не было.

«Южная группа — штабу! Противник открыл огонь по нашему коридору! Повторяю — мы под обстрелом!»

Ещё один коридор. Васильков не блефовал — он действительно направил свои оставшиеся корабли к другим проходам. Слепой заградительный огонь, но в узких коридорах этого достаточно.

— Потери? — выдавил Суровцев.

— 256-ый — критические повреждения. Экипаж эвакуируется во внутренние отсеки. «Можайск» — щиты на пятнадцати процентах. 1013-ый — двигатели повреждены при столкновении, маневрирование ограничено. В южном коридоре — 167-ой сообщает о падении щитов до тридцати пяти процентов.

Валериан Николаевич закрыл глаза.

Если он прикажет продолжать — он потеряет корабли. Много кораблей.

Если он прикажет отступать — он потеряет лицо. Репутацию. Возможно — благосклонность Грауса, который не терпит проигравших.

Что хуже?

«Северная группа — штабу! 256-ый запрашивает срочное разрешение на отход! На борту пожар! Потери среди экипажа!»

И тогда — словно в ответ на его невысказанные метания — в эфире раздался другой голос. Спокойный и ровный от этого еще более ненавистный.

'«Новороссийск", это 'Афина". Вызываю вице-адмирала Суровцева для переговоров».

Васильков — сука!

Суровцев открыл глаза и посмотрел на экран связи, где уже появилось лицо его врага. Контр-адмирал выглядел усталым, но в его взгляде читалось что-то, от чего Валериану Николаевичу захотелось разбить экран кулаком.

Понимание. Васильков понимал, в каком положении он оказался.

— Чего тебе? — голос вице-адмирала прозвучал резче, чем он планировал.

— Думаю, пришло время вернуться к нашему разговору о перемирии, — я слегка наклонил голову. — Ситуация изменилась. Твои крейсера застряли в коридорах и сильно суетятся под нашим огнём. Мои корабли не могут выйти из станции, не подставившись под удар твоих резервов снаружи. Патовая ситуация. Или договариваемся.

— Договариваемся? — Суровцев усмехнулся, хотя внутри всё кричало. — О чём договариваться? Ты в ловушке, Васильков. Рано или поздно…

— Рано или поздно ты потеряешь половину кораблей, пытаясь до меня добраться. — я не повысил голоса, но каждое мое слово падало как молот. — Ты это знаешь. Я это знаю. Твои капитаны это знают — послушай их переговоры, там чистая паника. Вопрос в том, сколько людей должны погибнуть, прежде чем ты признаешь очевидное.

Пауза.

Суровцев молчал. Фоном шумели голоса в эфире — доклады о повреждениях, запросы на отход, крики о помощи.

— Предлагаю вернуться к разговору о временном прекращении огня, — продолжал я. — Несколько часов. Достаточно, чтобы шаттлы с планеты эвакуировали гражданских со станции. После этого — возобновим. Если захочешь.

Гражданские. Вот оно — спасение.

Валериан Николаевич почувствовал, как напряжение в груди чуть отпускает. Гражданские. Эвакуация. Гуманитарная миссия.

Идеальный предлог.

Не отступление. Не признание поражения. Просто — забота о мирных жителях. Временное перемирие ради спасения невинных. Кто посмеет его за это осудить?

— Временное прекращение огня, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Для эвакуации гражданских.

— Именно так.

Суровцев посмотрел на экран. Я смотрел в ответ — и в уголках моих губ пряталась тень улыбки. Я понимал. Конечно, понимал. Знал, что даю тем самым Валериану возможность сохранить лицо. И знал, что вице-адмирал ухватится за этот шанс…

— Хорошо, — произнёс Валериан Николаевич. — Временное прекращение огня. На несколько часов.

— Отлично. Мои корабли прекращают огонь. Твои — выходят из промзоны и не препятствуют эвакуации.

— Принимается.

Суровцев выпрямился, расправил плечи. Когда он заговорил снова, его голос звучал твёрдо — голос командира, принимающего ответственное решение:

— Всем кораблям — приказ командующего. Немедленное прекращение огня. Повторяю — прекращение огня. Отход к внешнему периметру комплекса. Обеспечить безопасный коридор для эвакуационных шаттлов.

Пауза в эфире. А потом — голоса, полные облегчения:

«Принято, 'Новороссийск"! Прекращаем огонь!»

«Северная группа — отходим! Наконец-то!»

«Южная группа — подтверждаем отход! Слава богу…»

Вице-адмирал слушал эти голоса и чувствовал горечь на языке. Его люди радовались отступлению. Радовались возможности убраться из ловушки, в которую он их загнал…