Когда Лиля в самом деле вернулась, я на кухне мыла посуду, а песья стая трапезничала по расписанию. Я успела отварить макароны и пожарить котлеты, которые нашла в морозилке: домашние, еще Анны Семеновны… Исподволь я оглядела подругу, отметила с горечью, как за один день она словно усохла, ввалились глаза, на щеках полыхал лихорадочный румянец.

– Все нормально? – черт, я даже не знала, как сформулировать вопрос, ведь нормальным не было вообще ничего!

Но подруга меня поняла, устало кивнула:

– Да, я все сделала, побыла немного с отцом – у него выдался небольшой перерыв.

– Дядя Лев сегодня придет домой?

– Нет, какое там! Ты бы видела, Саввочка, что творится в больнице, сколько людей нуждается в помощи. Я умоляла его хоть немного отдохнуть, но… Хотя, знаешь, ему, наверно, так даже легче переносить…

Тут она сконцентрировала рассеянный от усталости взгляд на мне, голос сделался просительным:

– Но, Саввочка, это при условии, что ты переночуешь, да и вообще поживешь у нас. Папа велел первым делом об этом спросить, а иначе он сам приедет на ночь. Что скажешь?

– Конечно, я останусь.

Даже странно, что Лиля так просит об этом, как будто у меня в запасе полно лучших вариантов. Родной дом теперь еще более стойко ассоциировался у меня с местом опасным и жутким, даже не знаю, сможет ли когда-то это измениться. И я добавила:

– Мне кажется, нам вообще лучше пока не расставаться, ну, до тех пор, пока все не кончится.

Горькая улыбка тронула бледные Лилины губы:

– А ты еще веришь, что это может как-то закончиться? Я вот сомневаюсь. Как? Проснемся утром, а все уже нормально, люди из лазаретов расходятся по домам?

– Вообще-то не отказалась бы от такого варианта…

– Да я понимаю. Но сама уже не верю. По мне, бы хоть этот день закончился наконец. Потому что так странно, что мы ходим, решаем проблемы, собираемся вон ужинать, в день, когда бабушка…

Она не договорила. Мне захотелось чем-то отвлечь подругу, у которой набухали глаза и губы в преддверии слез. Но что я могла, кроме того, как попытаться выбить клин клином?

– Знаешь, или я сошла с ума, или в этой квартире в самом деле происходило нечто странное, – сказала я как можно спокойнее.

Лиля тут же справилась с собой, посмотрела на меня вопрошающим взглядом:

– Что именно?

Я вкратце передала историю с песней и стоящим на задних лапах Громом. Не успела договорить, как Лиля уже была на ногах.

– Сейчас проверим!

– Подожди, не нужно! – взмолилась я, но успела увидеть только спину подруги в дверях кухни. Верный Гром следовал за ней по пятам, да и остальные псы рванули следом, решив, будто наконец происходит что-то интересное и веселое. Когда я догнала их, Лиля уже отвалила мою гантель и кружила по комнате тети, точнее, в том углу, местоположение которого я точно указала. Гром в своем бинтовом тюрбане мешался у нее под ногами, что-то вынюхивал на полу.

– Сейчас тут ничего нет, – доложила мне подруга. – Но не думай, я стопроцентно верю тебе, да и Гром беспокоится, смотри, как принюхивается. Это ведь здесь было?

– Да, именно там, где сейчас его нос, – подтвердила я. – А раньше тут вообще что-то стояло?

Девушка сосредоточилась, потом помотала головой:

– На моей памяти – нет, никогда. А вот при тете точно что-то было, иначе угол совсем пустынный получается.

– Раньше вроде трудно было мебель доставать…

– Ага, но все доставали как-то. А потом, ты говоришь, музыка… папа тоже рассказывал, что тетя была настоящая меломанка. Смотри.

Лиля отошла туда, где допотопный телевизор стоял на широкой низкой тумбе, порыжевшей от возраста, распахнула дверцу. Я увидела, что внутри сплошняком расставлены виниловые пластинки: в одном отсеке большие, в другом – маленькие.

– Я совсем недавно заходила и рассматривала их, интересно вдруг стало. Потом кое-что послушала в компе. Но сперва я хотела найти проигрыватель, все же там звук иной, круче. Но его нигде не оказалось, а спрашивать я не хотела. Вообще не хотела, чтобы знали, что я хожу в эту комнату. Конечно, мне никто никогда не запрещал, но по умолчанию было не принято, – негромко, на одной ноте, рассказывала Лиля, словно бы и не мне, а куда-то в пространство.

– Думаешь, он тут и стоял, проигрыватель?

– Не скажу точно, но логично ведь: еще одна тумба и он на ней, а где еще? Как раз в изголовье дивана, наверно, я тоже так в детстве любила музыку слушать, как бы сзади. Ладно, Сав, давай мы все загадки оставим на светлое время суток, а сейчас просто поедим.

– Конечно, – про свою тетю я уж решила пока не упоминать.

Но поесть спокойно нам все равно не удалось. Едва вернулись на кухню и Лиля принялась заваривать чай, а я – раскладывать по тарелкам котлеты и макароны, как зазвонил мой телефон. Номер высветился городской – и у меня затряслись все конечности сразу. Первые секунды даже понять не могла, с кем говорю.

– Савватия, это я, Кирилл Оленин, – перекрывая мой испуганный лепет, произнес голос в трубке.

– Ага, я узнала, – соврала я. – Откуда ты звонишь?

– Из подсобки храма, тут есть телефон. Савватия, ответь мне, пожалуйста, на один вопрос…

– Постараюсь…

– Ты сможешь прямо сейчас приехать сюда, к нам?

– Что? – Взгляд мой непроизвольно ринулся в сторону окна, за которым уже стояла тьма – хотя времени было семь часов вечера. Лиля недоуменно подняла брови.

– Не своим ходом, конечно же. За тобой заедет один человек, наш прихожанин. А потом вернет назад. Это очень важно, чтобы ты приехала, понимаешь? Я бы не стал просить просто так.

– Я понимаю, конечно, – забормотала я. – Ладно, мы договорились. Только я сейчас у Лили…

– У Лили? – Почему-то мне показалось, что Кирилла удивили мои слова.

– Да, а что тут такого, мы подруги!

У самой Лили взгляд сделался еще более заинтересованным.

– Хорошо, я понял, тогда продиктуй ее адрес, его я не знаю.

– Ты и мой не знаешь, – зачем-то сказала я.

– Ошибаешься, но это не важно. Только приезжай одна, ладно?

Я хотела уточнить, с чем связано такое ограничение, но по тону одногруппника понял, что сейчас не время для досужих разговоров. И просто сообщила адрес Гальперов.

– Сав, что происходит? – вывел меня из ступора недоумевающий голос подруги. – Что Кирке от тебя понадобилось на ночь глядя?

– Не знаю, – ответила я. – Но это точно не приглашение на свидание.

– А ты не думаешь, что это может быть опасным? Хочешь, поеду с тобой? Соседка не откажется приглядеть за стаей…

– Нет, Лиль, не надо! Что тут может быть опасного? Ты ведь сама говорила, что Кирилл влюблен в меня! Или уже передумала?

– Но сейчас даже это не гарантия безопасности, – пробормотала подруга, видимо, намекая на Нику, про выходки которого я успела ей рассказать.

– Сейчас таких гарантий, думаю, ни у кого и нигде нет… в нашем городе точно. Так что побегу одеваться.

Пять минут спустя позвонили в домофон, мужественный мужской голос на наш робкий вопрос ответил:

– От Кирилла, с поручением.

К нашему удивлению, обладатель такого голоса оказался человеком субтильным и лысоватым, но с очень серьезным, умным и бесконечно усталым лицом. Зорко озираясь, он проводил меня к своей старенькой ухоженной машине, внимательно глянул, как я устроилась в кресле, хорошо ли пристегнулась – только после этого мы тронулись в путь. Да, представился он как Сергей Иванович.

Мы выехали на проспект, и мне показалось, что теперь тут гораздо светлее, чем бывало обычно в это время суток. Причиной тому оказались мощные прожекторы, установленные на крышах домов и высвечивающие буквально каждый метр главной магистрали города и частично – прилегающие улицы. Люди в военной и полицейской формах дежурили через каждые десять шагов. А вот движение было слабое: не сплошной поток летящих машин, а тонкая струйка, и не по проспекту, а все больше пересекая его. Видимо, потому, что въезд и выезд из города были ограничены, а может, и вовсе перекрыты.

– Худые дела, верно? – скосил на меня глаза водитель. – Впервые за эти дни оказался в городе – перемены, конечно, разительные. И нерадостные.

– А остальное время где были, в храме?

– Да, поскольку человек я холостой, так все эти дни там оставался, – степенно проговорил мужчина.

– Молились?

– Это само собой. Но также по хозяйственной части трудился и в качестве водителя, охранника. Известно ведь, что святые места в темные времена притягивают не только людей с искрой веры, но и безумцев, и одержимых. Вот и сегодня один такой, молодой парень, ворвался во время молебна, крушил все, палил из травмата, на алтарника накинулся…

У меня заледенели конечности от ясной догадки, кто это мог быть.

– Кто-то пострадал?!

– Нет, скрутили мы его вовремя, но иконы старинные попортил.

– И что с ним стало?

– Когда я уезжал, он был заперт в одном из подсобных помещений, сейчас, думаю, его уже увезли. Днем еще приходили люди при исполнении, оставили четкие инструкции, куда звонить в таких случаях…

Мы уже съехали с проспекта и по неровной раздолбанной дороге через лес приближались к монастырскому комплексу. Я поймала себя на мысли, что эта темная громада больше не пугала, как раньше, – то ли психика окрепла, то ли в других местах было гораздо страшнее.

Кирилл ждал у монастырских ворот и сразу побежал к нам, почти вытянул меня из машины. Кстати, просторный двор храма тоже был освещен прожекторами, установленными, правда, не сверху, а в углах двора, и направленными по периметру. Так что света хватило, чтобы разглядеть расквашенную скулу Кирилла. Но гораздо больше испугало меня выражение его глаз – в них появилась какая-то загнанность и нехорошая тоска. Плюс я могла бы поспорить, что он не спал уже часов так шестьдесят подряд.

Они с Сергеем Ивановичем о чем-то наскоро поговорили, потом мужчина сказал, что отгонит машину на стоянку, и указал рукой на пустырь перед забором. Но еще прежде оттуда выехала машина скорой и на всех парах скрылась в направлении города. Кирилл взял меня за руку и повел за собой, к церкви.

– Это Ника, да? – спросила я, едва поспевая за ним. – Он учинил безобразия в храме? Ударил тебя?

– Да, он, – не стал запираться Кирилл. – Он был абсолютно не в себе, когда ворвался к нам. К счастью, серьезно никто не пострадал.

Мы немного поменяли угол движения, и я поняла, что он ведет меня не в храм, а куда-то рядом.

– Куда мы?

– В подсобку, где обычно собирается воскресная школа, – пробормотал парень. – В храме сейчас уборка, он здорово успел все там порушить, пока его не скрутили.

За зданием церкви обнаружился целый ряд строений: надежных, основательных, из золотящегося в луче прожектора местного камня. Я знала, что запасы его давно исчерпаны, значит, старинные. В паре домиков горел свет. В том, куда мы вошли, оказалась уютная комнатушка с овальным столом, книжными шкафами и стендами. Вместо стульев уютный, хоть и продавленный диван. Даже экран здесь был, и кинопроектор, и электрический кипятильник, на столике стояли стаканы, банка кофе, сахар. Я сразу вспомнила, что так и не успела толком поесть.

– Хочешь кофе? – спросил Оленин, при этом так волнуясь, будто спрашивал у меня о чем-то запредельном.

– Ага, очень.

Скоро я уютно устроилась на диване, горячая чашка уже стояла передо мной на столе. Кирилл подождал, пока я сделаю пару глотков, потом сказал:

– Савватия, я понимаю, что тебе это не понравится… и что я не должен просить тебя о таком. Я бы и не попросил, если бы не крайние обстоятельства.

Рука моя дрогнула, пришлось срочно возвращать чашку на стол.

– В общем, очень нужно, чтобы ты поговорила с Никой, – на одном дыхании произнес Кирилл. – Попыталась как-то успокоить его, что ли. Потому что я знаю, что произошло между вами днем.

Несколько секунд я даже ответить ничего не могла от потрясения, потом выдавила испуганно – мне показалось, что парень заговаривается, не иначе.

– Но как это поговорить, если его уже увезли на скорой? В больницу ехать – так не пустят в такое время все равно!

– Нет, он здесь, в соседнем строении. Пришлось его запереть, отец Анатолий сидит там с ним.

– Но кого тогда увезли на скорой? Или что вы им там сказали: что он сбежал, что ли…

От одной мысли, что Ника так близко, меня еще сильнее затрясло – больше от неприязни и мерзких воспоминаний, конечно.

– Нам пришлось пойти на обман: на скорой увезли другого человека, нашего чтеца. Иначе перекрыли бы территорию, сейчас повсюду ловят тех, у кого изменилось поведение.

– Зачем?! В смысле – почему вы не вручили его санитарам, ему в лазарете самое место!

Горячая рука Кирилла легла на мою, ледяную, крепко припечатала к гладкой поверхности стола. Я видела, как он мучительно подбирает слова.

– Савватия, все дело в том, что Ника должен быть на свободе. Мы хотим как можно скорее отпустить его, а вот он… у него явно другие планы. Тебя он любит, и, я думаю, мысль о том, что он натворил и что ты теперь ненавидишь его, – это для него дополнительный фактор сходить с ума. Возможно, ты сумеешь как-то его успокоить…

Тут я выдернула руку и вскочила на ноги, заорала так, что в храме, наверно, все услышали и вздрогнули:

– Ты что вообще говоришь?! Он точно все тебе рассказал? И что он пытался со мной сделать – тоже?!

– Все, – опустив голову, бестелесным голосом подтвердил парень.

– И о чем тут может быть разговор? Я никогда больше в его сторону не посмотрю, наверно, даже институт буду менять, если он сам не свалит. А ты…

Тут я решила, что церемониться не стоит, и выдала:

– Мне казалось, что я нравлюсь тебе!

– Это так, – все тот же убитый голос.

– И как вообще тебя понимать? Ты убить его должен был, а не прятать от врачей! Зачем вообще он все это рассказал?!

– Думаю, хотел, чтобы я его убил, то есть попытался. Когда не получил нужного результата, побежал громить храм.

– А ты не придумал ничего лучшего…

Тут и Кирилл вскочил. Секундой позднее он уже стоял вплотную ко мне, его пальцы впились в мои плечи с такой силой, что я легонько пискнула от страха. Неужели он тоже слетел с катушек? Что делать, звать на помощь отца Анатолия… а если его и нет поблизости, все обман? Я машинально взметнула руки, уперла их парню в грудь, стараясь оттолкнуть.

– Не бойся, Савватия! – видимо, уловив ход моих мыслей, быстро произнес он. – Я просто не знаю, не знаю, что делать! Я прошу тебя о невероятном одолжении, но ничего не могу объяснить. Наверно, глупая затея, сейчас тебя отвезут домой.

Сказал – и зашагал к выходу. Я тут же успокоилась; и еще поняла, что вовсе не хочу уезжать, не получив никаких ответов.

– Подожди, Кирилл!

Он замер на пороге, но не повернул низко опущенной головы.

– Давай все же попытаемся поговорить. Не нужно считать нас совсем за дураков, ладно? Я знаю, и Ника это давно понял! – я повысила голос, заглушая слабые возражения. – Мы четверо: я, Ника и Лиля с Володей – все как-то связаны с тем, что происходит в городе. И от нас зависит, когда этот кошмар остановится. А те, кто в курсе, используют нас вслепую, потому что если мы узнаем, в чем дело, то ни за что на это не подпишемся. Ведь так?

Кирилл молча смотрел на меня, и такая мука была в его взгляде, что я, словно повинуясь какому-то наваждению, ступила вперед, обняла его за шею, уткнулась лицом в плечо. Сначала он стоял, словно окаменев, потом его руки сомкнулись за моей спиной. Тогда я зашептала:

– Умоляю, скажи мне, что мы такое должны сделать? Клянусь, если только это в моих силах, я на все пойду, на все, ведь это мой город, тут мои родители. Но не могу я вот так, как слепая овца, брести куда-то наобум…

Кирилл молчал; то прижимал меня все крепче, то словно боролся сам с собой, пытаясь разорвать собственное объятие. Вдруг меня поразила мысль: если он прямо сейчас, вот на этом диване, попробует сделать то, что не удалось сегодня Нике, – я его не оттолкну. Он мне не противен, скорее наоборот, но дело совсем не в этом. Просто после он точно не откажется сказать мне все, что мне нужно знать, станет моим защитником, а не равнодушным наблюдателем. Я изо всех сил стиснула руки и легонько поцеловала его в плечо, затем в шею, ускоряя события…

Словно прочитав мои мысли, Кирилл вдруг резко отстранился, попятился почти к самому порогу и замер там, глядя мимо меня. Я поняла, что проиграла, но все же сделала еще одну попытку:

– Пожалуйста, хотя бы подсказку… мы что-то должны сделать… Найти? Отгадать? Что?

Молчание.

– Значит, Ника угадал! – снова перешла я на крик. – Мы просто должны как-то погибнуть, и тогда все закончится?!

Парень вскинул голову, я увидела на его ввалившихся щеках свежие потеки слез. И он тоже закричал:

– Савватия, нет! Все может закончиться иначе, клянусь! Впервые у нас появилась надежда, и она все крепче с каждым днем! Плохо только, что этот каждый день также несет смерти, и… но если я скажу тебе, то надежды вообще не останется никакой.

– Да пошел ты со своими тайнами!

Я вылетела из помещения, потому что начала задыхаться. На воздухе стало немного легче, я метнулась за кусты, потому что уже слышала, что Кирилл идет за мной следом. Оттуда перебежала еще дальше, к ограде храма, вдоль которого тянулись близко посаженные, неразличимые в полутьме кустарники, наверно, призванные укрыть надгробия от глаз слабонервных.

Кладбища никогда меня не пугали, да и светло здесь было как в самый разгар ясного дня: прожекторы установлены так, что насквозь прорубали своими лучами тьму вдоль ограды. Чтобы не оказаться на свету, я совершила прыжок вперед, к самым надгробиям, и, пригибаясь, побежала к дальнему углу.

У меня не было цели скрыться, своим ходом или как-то иначе вернуться домой, к Лиле. Ведь я давно уже не ребенок, который верит в то, что от проблем можно убежать и спрятаться. И я знала, что должна буду поговорить с Никой, постараться еще хоть что-то вытянуть из Кирилла. Мне нужно было только пять минут, чтобы успокоиться, может, выработать какую-то стратегию. Ну и отругать себя хорошенько за эту непотребную глупость с Кириллом.

Я касалась руками холодных каменных крестов, в одном месте даже порыдала с полминуты, держась за резную ограду, а потом упрямо продолжила путь.

Наконец я оказалась там, где железный забор прерывался красной каменной стеной в человеческий рост, очень старой, частично осыпавшейся. Возможно, ее сохранили как дань старине, чему-то, что было здесь еще до монастыря.

На фоне стены особенно четко выделялся большой черный крест, ровно посередине, без всяких надписей. А справа, почти у подножия креста расположился поросший мхом белый камень с вмонтированной в него медной табличкой. Мне стало интересно, связаны ли крест и могила, и я наклонилась, чтобы прочитать надпись на табличке. Долго приноравливалась, поскольку теперь луч прожектора стал моим врагом: бил в глаза и нещадно слепил. Потом я догадалась выставить по краям глаз заслонки из ладоней, наклонилась – и только тогда разобрала надпись. Непроизвольно вскрикнула и отступила на пару шагов, запутавшись при этом в буйно разросшемся колючем кусте.

«Софья Гальпер. 1901–1920» – вот что было написано на камне.

Нарастающее рычание едва окончательно не доконало меня, лишь страх перед тем жутким, черным, что медленно поднималось из-за каменной могилы, заставил устоять на ногах и не отключиться.

– Не бойся. – Это Кирилл отыскал меня, осторожно извлек из куста, одну за другой оторвал колючки от моей одежды. – Наш Нерон почему-то вообразил, будто это место – его личная резиденция.

Пес уже стоял перед нами таким образом, что виляющий хвост был обращен к Кириллу, а оскаленная пасть с блистающими зубами – ко мне.

– Эй, а тебя на паперти ужин ждет, – сказал ему парень, и собаки тут же и след простыл. – Почему-то не любит, когда чужие приближаются именно к этому месту, просто загадка какая-то…

– Ты знал? – трясущейся рукой я указала на камень.

– Конечно. Я ухаживаю за этими могилами, мой участок.

Наверняка Кирилл хорошо справлялся со своими обязанностями: на жухлой траве вокруг креста и камня не было ни листика, в двух пластиковых вазонах стояли свежие цветы – празднично-яркие и совсем не могильные букеты.

– А под крестом кто лежит?

– Два монаха и послушник, – ответил Оленин. – На самом деле там пусто, никто не знает, где в самом деле захоронили тех троих. Но убиты они были именно здесь, у старой стены.

– Убиты?!

Кирилл глянул на меня со странным выражением, словно сболтнул лишнее, я поняла, что спрашивать об этом больше не стоит.

– А… Соня?

Снова непонятный взгляд, на этот раз удивленный. Возможно, потому, что я произнесла имя не так, как оно было написано на камне.

– Она там. Власти по какой-то причине не разрешили перезахоронение, хотя у нее в городе была семья, и они писали, настаивали…

– Это Лилина родственница? Или просто совпадение?

– Вообще-то это Лилина прапрабабушка.

– Но ведь не по прямой линии, наверно? Это девушка умерла такой молодой…

– Но у нее уже был ребенок, сын.

Я больше не могла держать все в себе и сказала:

– Я видела ее во сне.

Кирилл так и впился в меня взглядом до невозможности распахнутых глаз:

– Ты видела? Но тогда ты…

И замолчал резко. Я скривила в усмешке онемевшие губы:

– Я видела ее еще живой… Так что, если ты думаешь, что я уже знаю пророчество, то – нет. Лиля тоже что-то видела, даже вроде как знала, ну, насчет могилы. И это подтверждает, что мы все имеем отношение к проклятию, так?

Кирилл ничего не ответил.

– Ясно. Ладно, веди к Нике, нужно же с этим покончить.

– Скоро приедет Володя, я дозвонился до него, – еще тише проговорил Кирилл. – Может, попьешь пока чаю, успокоишься? Хотя я все равно хочу, чтобы ты с ним пообщалась наедине…

– Сейчас, – повторила я упрямо. Известие о скором приезде Тобольцева меня даже не особо заинтересовало. – Лиля там одна, только с собаками, так что я хочу поскорее вернуться.

– Ну, тогда пойдем.

Еще одна старая постройка, несколько ступеней вниз. И там тоже стол, но здесь все скорее устроено для трапезы, не для учения. Часть комнаты отгорожена фанерной стеной с узкой дверью. За столом сидит отец Анатолий в очках, сползших на кончик носа, читает Библию. На стенах сплошь высоченные, метра в полтора, лики каких-то старцев.

Я поздоровалась, испытывая привычное смущение в присутствии священника – это был для меня загадочный и неведомый мир. Потом спросила, указывая на дверь комнаты в комнате:

– Он там?

Отец Анатолий кивнул так спокойно, будто здесь не происходило ничего странного. Потом сказал:

– Сейчас он вроде угомонился. Но мы будем здесь, за дверью…

– Я не боюсь!

Вскинув голову и изо всех сил напрягая спину, я шагнула вперед. Дернула дверь, она не поддалась, следовавший за мной по пятам Кирилл провернул ключ в низко расположенной замочной скважине.

Нику я обнаружила взглядом в дальнем углу этой кухоньки без окон. Он сидел на низком табурете, сгорбившись и закрыв лицо руками. Медленно отвел их, чтобы глянуть в мою сторону. Взгляд был какой-то оцепенело-раздраженный, будто мы все ему смертельно надоели.

– Привет, Сав, – сказал так, будто мы на институтском пороге встретились. И будто никогда он не был – или не притворялся – в меня влюбленным.

– Привет еще раз. – Я на всякий случай не стала отходить далеко от порога.

– Так и думал, что они тебя позовут, чтобы привела меня в чувство. Только напрасно все это – я-то в полном порядке.

– Заметно, – не сдержалась я.

– Поверь. Чего не скажу о тебе, раз ты сюда примчалась. Или они тебе даже не сказали?

– Что не сказали? Что ты здесь? Да, я не знала, пока не приехала.

– Дура ты, Савка, – совершенно спокойно, без злости, да и вообще без всякого выражения объявил Ника. – Я знал, конечно, что звезд с неба не хватаешь, но не знал, что до такой степени.

– Я думала, ты извиниться хочешь. – Странно, что в такой ситуации я еще способна была чувствовать обиду, но да – мне было обидно едва ли не до слез.

– За что бы это? А, ну да, ну да. Прости, конечно, если сможешь. Хотя какая мне разница-то? Если выберусь из этой переделки, то больше в этот проклятый город и носа не суну. Даже не понимаю, чего я днем на тебя полез? Хотя я же читал, что животные вблизи от бойни размножаются в разы продуктивнее.

Говорил он все это одним тоном, пустым и равнодушным, глядя строго на свои руки. И было совершенно непонятно, что такого я должна сделать. Успокоить? Да куда еще?

– Что с тобой такое?! – не сдержалась, выкрикнула я.

– Не кричи, Сав, – страдальчески скривил лицо Ника, прикрывая ладонями уши. – Я же сказал тебе: я в порядке. Иди и скажи им об этом, я спать хочу, не здесь же мне, на разделочном столе, дрыхнуть. Пусть выпускают уже.

– И ты что… домой пойдешь?

Ника вскинул голову, воспаленные глаза сверкнули торжеством:

– Ага, пойду высплюсь хорошенько, чтобы мозги на место встали! Зря я сюда сунулся, но ладно, будем считать, это была последняя проверка. Они меня не отдали ментам и санитарам – значит, все так, как я и думал! Им нельзя допустить, чтобы меня вывели из игры, заперли, изолировали – отлично, значит, именно этого я и должен добиться. Завтра на свежую голову отловлю неадеквата и отделаю хорошенько. Попаду в полицию. Хотел сперва сам под неадеквата косить, но нет, опасно: лазареты наверняка будут рано или поздно уничтожены вместе с теми, кто в них заперт. Не найду, кого отлупасить, – ладно, тогда вариант с больницей, под машину ломанусь или вены порежу. Но это хуже, все-таки полная изоляция надежней.

Все это он говорил, поглядывая на меня с превосходством и хитренько улыбаясь, так что я даже засомневалась, в сохранности ли его разум.

– Но как же город… люди? – пискнула я жалобно, понимая, какую ерунду в его понимании несу. Это у нас с Лилей тут родня, у Ники – никого. Как и у Тобольцева, кстати.

– Да наплевать, – с торжествующей улыбкой заверил меня Ника. – Отсижусь за решеткой или в палате, заодно и вас, придурков, спасу. Ты же не думаешь, что разверзнутся небеса и здесь возникнет второе Мертвое море вместо города? В общем, что бы ни случилось, выжившие останутся, даже в Хиросиме они были. И я выживу. Потом уберусь отсюда и даже в Питер никогда больше в жизни не сунусь. Хотя жить я планирую о-очень долго.

Ника вскочил и начал в каком-то радостном возбуждении прогуливаться от стенки к стенке, про меня вроде как забыл. Сказать мне было нечего. Более того, частью своего ума я была с ним солидарна: мне тоже не хотелось умирать. Может, в самом деле, Ника и себя спасет, и нас выведет из-под удара.

За тонкой перегородкой послышались голоса, громче обычного, как бывает, когда новоприбывший присоединяется к компании. Ника тоже прислушался, потом сказал:

– Ага, общественник наш прибыл. Ладно, буду хорошим мальчиком, смирно уйду с ним. Нужно отдохнуть и подготовиться… к следующему пункту плана.

И задорно подмигнул мне. Потом стал серьезным, подошел ближе:

– Прощай, Саввушка. Думаю, больше не увидимся, чего уж теперь. Уеду сразу, как только можно будет выбраться. И не нужно считать меня трусом…

– Кем же еще тебя считать? – спросила сквозь зубы.

– Да ладно, хочешь – считай, мне что с того? Не убудет. Вот если бы вы, девчонки, посговорчивей оказались… или мы с тобой, к примеру, прожили бы эти два месяца в любви и согласии, может, мне и умирать сейчас было б не страшно. А так – извиняйте.

И пошел к входу. Я скачком убралась с его пути, двери распахнулись.

С минуту я сидела на табуретке одна, пока за тонкой стенкой велись какие-то разговоры. Потом зашел Тобольцев, приблизился и положил мне руку на плечо. Раньше бы я от его прикосновения под потолок улетела, теперь даже не ощутила ничего.

– Ты разве не едешь с нами, Сав? – спросил тихо. – Я там с другом на машине, Ника согласился пока у меня пожить. По пути тебя завезем. Ну, пошли?

Но я мотнула головой:

– Нет, я потом, хочу еще немного тут побыть. Меня отвезут.

– Жаль, – упавшим голосом произнес Тобольцев. – Я думал заскочить к Лиле, увидеть, как она…

Кто бы сомневался.

– Заходи завтра, для этого повод не нужен, – прозвучал мой равнодушный ответ. – А сегодня стоит дать ей отдохнуть.

– Я понимаю, конечно…

Когда за стенкой все стихло, я собралась покинуть свое прибежище, но еще прежде зашел Кирилл, присел рядом на корточки, взял меня за руку.

– Спасибо…

– За что? – я удивилась, сколько злости было в моем коротком смешке. – Он всех нас обдурил и еще обдурит. Ни в каком стрессе не был, вины не чувствовал, просто действовал по плану. Завтра собирается устроить самострел, чтобы проклятие его не коснулось!

– Я уже понял, не кричи, Савватия, – мягко произнес Кирилл, а я и не заметила, что ору во весь голос. – Тут мы ничего сделать не можем, остается только ждать. Пойдем к нам, чая попьем.

– Пошли, – хмыкнула я. – Чай – наше все.