Маленький священник еще был тут, снова читал свою книгу. Пока Кирилл возился у маленького столика, заваривал чай, я подсела поближе, и он тотчас поднял на меня глаза – ужасно усталые, но совсем не такие безнадежные, как у моего одногруппника.

– Отец Анатолий, можно спросить? Скажите, вы верите в призраков? Ну, то есть вы верите, что какая-то неупокоенная душа может остаться на земле, чтобы мстить своим обидчикам или наоборот, помогать близким?

– Ответ будет: да и нет, – спокойно и серьезно ответил отец Анатолий. – Призраков увидеть дело нехитрое, но к неупокоенным душам они имеют малое касательство. Потому что души умерших навсегда покидают этот мир и сюда уже не возвращаются, ни при каких условиях. Но на земле хватает всяких инфернальных сущностей, которые всегда готовы об этих ушедших нам напомнить. Особенно если мы сами своими предрассудками, или тоской, или просто глупостью даем им такую возможность. Ответил я на ваш вопрос?

– Да, наверно… А что насчет призраков вещей? Вы когда-нибудь слышали про такое?

Темно-карие глаза теперь смотрели на меня с детским любопытством:

– Честно говоря, не слышал, но такое я вполне могу допустить. Вещи не люди, землю не покидают. А вы, значит, видели?

– Да, сегодня. Точнее, ощущала и слышала звук – старую песню. Она крутилась на призрачном проигрывателе.

Сзади бесшумно подошел Кирилл с чайником, я заметила, как они с батюшкой обменялись тревожными взглядами. Ничего хорошего такие взгляды не предвещали. В том смысле, что тему можно дальше не развивать.

– У меня еще есть вопрос, только я боюсь вас обидеть…

– А вы умеете заинтриговывать, – улыбнулся священник.

– Ну, мне не совсем понятно, вы ведь должны говорить о Боге, особенно когда вокруг такое творится. Призывать нас всех молиться, каяться, верить – а вы не призываете почему-то…

Кирилл хмыкнул, отец Анатолий кивнул, давая понять, что понял мое недоумение.

– Все дело в том, Савватия, что за последние тысячелетия мир бесконечно устал от разговоров о Боге, как устает ребенок от родительских нотаций. Сейчас убедить кого-то могут только дела. Вот к этому я и стремлюсь.

– Понимаю, – пробормотала я.

И вдруг даже сама не поняла, почему из моего рта вылетели эти слова:

– А вы можете со мной помолиться? Вы не думайте, я крещеная, но только слов не знаю…

– Это не важно, – улыбнулся мне маленький священник, тут же поднимаясь на ноги. – Вот перед едой сейчас и помолимся, как положено.

От его улыбки сердце мое словно оттаяло. Я стала между ним и Кириллом, они запели тихими голосами слова древней молитвы. А я вторила как могла.

Дома, то есть у Лили, я вновь оказалась только в десять часов вечера этого бесконечного дня. Сергей Иванович проводил до самых дверей, ободряюще улыбнулся на прощание:

– Ну, бог не выдаст! Прорвемся!

– Постараемся, – с бледной улыбкой вторила я.

Собаки выбежали встречать в коридор, и Гром совсем уже твердо стоял на лапах. Чего не скажешь о Лиле: она так и пошатывалась с полуприкрытыми глазами.

– Прости, что так долго, ты устала, – огорчилась я. И вкратце рассказала о своей странной поездке с неопределенным результатом.

На кухне, на обеденном столе громоздились старые альбомы с фотографиями в кожаных и бархатных обложках. Несколько цветных, но сильно выцветших фотографий Лиля заранее вынула из пазов и уложила стопкой рядом. А теперь протянула мне со словами:

– Гляди, все как я и думала.

Я вгляделась. На всех фотках был тот самый, ныне пустующий угол комнаты. Но на них он не пустовал: полированная тумба с аляповатыми узорами на дверцах стояла чуть в стороне от комнатной двери, на ней черный квадратный проигрыватель с прозрачной пластиковой крышкой, стопка пластинок рядом. На краю тумбочки сидела, скрестив ноги, юная Лилина тетя в длинном свитере с огромными плечами, натягивала подол свитера на голые коленки, корчила рожицы в объектив снимающего фотоаппарата. Изящно оттянутые ступни упираются пальцами в персиковый палас. Странно и страшно было мне глядеть на этот снимок, я поскорее вернула его в стопку.

– Почему же все в комнате сохранили, а из этого угла все убрали?

Лиля зябко поежилась от моего вопроса:

– Точно не скажу, и у отца спрашивать об этом точно в ближайшее время не стану. Но предположение есть: ведь тетя… она сама ушла из жизни. Может, она что-то сделала с собой именно в том углу, и там осталась кровь? Тогда понятно, почему срезали палас. А тумбочку и проигрыватель выбросили, это тоже понятно. Ладно, зря я об этом на ночь, давай-ка лучше чаю попьем.

– Давай, – согласилась я вяло, чувствуя смутную тревогу от необходимости скоро отправиться в кровать. Меня пугала мысль, что во сне я увижу смерть Сони. И я не собиралась рассказывать свои сны Лиле – это был бы явный перебор. Про могилу расскажу позднее, лучше даже отведу… Но спать хотелось ужасно, и я поникла головой над чашкой, на вопросы отвечала вяло…

– Эй! – Соня слегка тряхнула меня за плечо, возвращая к действительности. – Ты опять расстроилась из-за Ники, да?

– Нет, на фоне всего остального… Хотя на сегодняшний день Ники явно было многовато. Как думаешь, он в самом деле хочет все тут бросить и уехать? Или это просто такой истеричный срыв? Хотя выглядел-то он как раз чересчур спокойным.

– А тебе как бы хотелось? – из-под пушистых ресниц внимательно глянула на меня Лиля.

– Да пусть катится, конечно! Не представляю, как смогу его видеть после всего!

– Правильно! – от души поддержала меня подруга. – Скользкий он типчик!

Настала моя очередь внимательно приглядываться к Лиле, раньше она все же не рубила так сплеча.

– Ты что-то знала еще прежде, да? Что-то нехорошее насчет него?

Лиля с преувеличенным вниманием начала гонять крошку по столу, но я ждала – и она все же ответила:

– Ну, в начале октября, помнишь, собирались здесь на мой день рождения? Ты потом ушла домой, Ника тебя проводил и вернулся сюда, сказал – наверняка соврал – что потерял ключ от квартиры, а его приятеля этой ночью не будет. Ну, что делать, бабушка постелила ему в гостиной, и мы еще какое-то время сидели вот здесь, тоже пили чай. И он вдруг признался мне в любви, да еще с таким напором. Я чуть не выставила его прямо под дождь, так разозлилась.

– Почему же ты мне раньше не сказала? – взвилась я, чувствуя себя опозоренной. – Он же после этого продолжал за мной таскаться, а ты молчала?!

Лиля виновато скукожилась на табуретке, пожала плечами:

– Я боялась, а вдруг ты что-то чувствуешь к нему, не хотела причинять тебе боль. И потом он говорил, что ты тоже ему очень нравишься, но как-то иначе, что с тобой рядом ему хорошо и надежно. Я и подумала: ну что я знаю о любви? Вдруг, угомонившись на мой счет, он сделает правильные выводы, и у вас получится в результате отличная семья? Или именно благодаря его вечной болтовне ты все же обратишь внимание на нашего молчальника Киру. Бабушка моя всегда говорила: «Даже странный ход событий может привести к хорошему результату, а вмешаешься сдуру – разрушишь чьи-то судьбы».

Приступ раздражения и непонятно откуда накатившей злости просто погреб меня под собой. Я вскочила на ноги:

– А я думаю, тебе просто было наплевать! Позволяла мне целый месяц выглядеть полной идиоткой! Все, я пошла домой!

Я вылетела в прихожую, сунула ноги в туфли, – кажется, ступни распухли, не желали лезть на законное место. Уже сорвав с крючка куртку, сообразила, что кое о ком забыла, и заорала на всю квартиру:

– Мухрик! Сюда!

Мне пришлось повторить свой ор трижды, пока из-за двери гостиной не выглянула настороженная мордочка. Весь вид Мухрика говорил о том, что он не привык гулять так поздно, вообще готовился спать и не собирается менять привычки даже в смутные времена. По обе стороны от него тяжело поводила боками набычившаяся группа поддержки с таким одинаковым выражением на морде, что я не выдержала – хихикнула. И тут уж со стороны кухни примчалась Лиля, заголосила:

– Саввочка, ну прости меня, пожалуйста! На самом деле я просто испугалась…

– Чего?!

– Да господи, того, что ты не захочешь больше со мной дружить! Кому нужна такая подруга…

Не договорив, Лиля низко опустила голову.

– Которая может без проблем увести любого парня, – продолжила я ее мысль.

– Ну и не любого. Кирка бы точно не поддался, для него я что есть, что нету, только тебя видит и замечает. Потом, Сав, ну чем я виновата, если в нашем роду такая аномалия: на мужчин в плане внешности без слез не глянешь, все достается женщинам.

Тут уже я бросилась обнимать подругу с покаянным воплем:

– Лилька, это ты меня прости! Я просто не понимаю, что на меня такое нашло!

Волна злости отступила и рассыпалась в прах, оставив после себя недоумение и вину. В общем, с минуту мы простояли, обнявшись, посреди прихожей, под довольными взглядами наших псов.

– Вот увидишь, – на ухо мне прошептала Лиля, – когда я выйду замуж, вы все-е удивитесь, потому что жених у меня будет маленький, плюгавенький и страшненький. А что поделаешь, семейный сценарий!

Ледяная игла вдруг пронзила мне грудь, откуда-то сама собой пришла мысль: не выйдет Лилька замуж, и я не выйду. Потому что наши истории уже подходят к концу, мы сейчас где-то на последних страницах. Я до хруста сжала зубы, чтобы не сказать это вслух и не выдать себя горьким стоном.

Скоро Лиля ушла спать, а я отговорилась внезапным приступом жора – и осталась на кухне. Спать в самом деле хотелось ужасно – пугали возможные сны. Так я в детстве набиралась мужества перед просмотром ужастика, который и интриговал, и пугал до холода в конечностях. Но в полночь все же сдалась и поплелась в постель.

…Девушка давно уже сидела одна в этом сыром помещении без окон, где были только длинные скамьи вдоль стен да на грубых железных крюках сохли дряхлые серые полотенца. На коленях она держала набитую торбу и ежилась от холода. Но расцвела в улыбке, едва в дверях появился Матвей. Его густые кудри еще не просохли, и он на ходу ворошил их пальцами обеих рук, шинель переброшена через плечо.

– Машенька, прости! – произнес торопливо, отвечая девушке такой же открытой и ясной улыбкой. – У меня там станок расшалился, а ты сама знаешь моего сменщика – к утру от машины осталась бы кучка металла. Пришлось в пересменку налаживать. Ну, идем?

– Волосы сперва высуши, на улице ледяной ветер, – не двигаясь с места, произнесла девушка с такой нежностью, что даже во сне у меня защемило сердце.

– Ерунда, скорее высохнут!

Он в одно движение закинул за плечо ее ношу и протянул Маше руку, понуждая встать. Они прошли по переплетению узких длинных коридоров, где за стенами что-то непрерывно и оглушительно шумело, грохотало, скрежетало. Уже на улице, едва стало потише, он спросил на ходу, дергая плечом, за которое была переброшена торба:

– Что там у тебя такое?

– Это я у Сони дома побывала, – чуть задыхаясь, но стараясь не отставать, ответила девушка. – Там сменная одежда и не знаю, что еще, мать и бабушка собирали.

– Ты им рассказала, что случилось?

– Пришлось, а как иначе? – вздохнула Маша, видно, разговор был непростой. – Они, конечно, страсть как разволновались, я им сказала, что травма не очень серьезная, но вставать категорически нельзя. Еще им трудно было, конечно, понять, как это Соня сейчас в монастыре и монахи за ней ухаживают.

– Да разве они сами религиозные?

– Вроде нет, только бабушка, кажется. Но все равно распереживались, разохались. Хорошо, пришел со службы Илья Михайлович и прикрикнул на них, сказал, что ничего там с Соней плохого не случится сверх того, что уже произошло. Они хотят тоже ее навестить, но велели сперва узнать, можно ли. А Сашенька – такой молодец! Пока еще еле на ножках стоит, но вроде как понял, что мама больна и я к ней иду: подошел и что-то в бумажке мне протянул, конфетку, наверно.

Хорошо, что в этот момент Маша обходила лужу и смотрела себе под ноги – она не увидела, какой теплой нежностью вспыхнуло на секунду лицо Матвея.

– Да, я еще попросила Сонины книги уложить, ну, чтобы готовиться к экзаменам.

Лицо парня немедленно замкнулось и потемнело, он произнес с горечью:

– Не скоро она теперь сможет по ним заниматься.

– Ну, это я так, на всякий случай. Может, тот монах-доктор разрешит, чтобы мы ей сами читали хоть понемножку. И вообще, до лета еще полно времени, успеет наверстать.

– Надеюсь, – скупо улыбнулся Матвей. – Иначе придется вам со Славкой поступать без нас, а мы уж потом, через год подтянемся.

Маша так и замерла на месте, метнула на парня возмущенный взгляд:

– Матвей, ты что говоришь-то?! Раз решили все вместе учиться, то так и будет, без вас мы не поедем! Подождем еще год, велика беда. Сашенька станет постарше, а то даже боязно его в большой город тащить. Жилье трудно найти, а где можно, там ребенку жить нельзя.

– Ничего, я слышал, молодежь сейчас часто коммунами селится, – задумчиво произнес Матвей. – Снимают все вместе большую квартиру, иногда в каком-нибудь купеческом или дворянском доме, а там уже распределяются как удобнее. У семейных небольшие комнаты, остальные устраиваются как в общежитии. Мы бы с Соней могли занять комнату, и вы тут же по соседству…

Немыслимая боль исказила на миг симпатичное, но простоватое лицо Маши. Она поспешила сделать вид, будто оглядывается по сторонам – ребята уже входили в лес. Снова зарядил мелкий дождь, деревья стояли темные, мокрые, их верхушки ходили ходуном. Близился закат.

– Что же все-таки случилось с Соней? – тщетно пытаясь овладеть голосом, спросила Маша. – И что такое видел Славка? Должно же быть какое-то объяснение. Ты веришь в гигантских волков из местных легенд?

– Нет, конечно, – помотал влажными кудрями Матвей. – В смысле – не верю в оборотней и прочую чепуху. А вот в реальных волков из дальнего леса очень даже верю. Голодно, дичь всю перестреляли, вот они и стягиваются к городам.

– Но ведь у Сони укусов не было?

– Волк не станет в одиночку нападать на здорового, крепко стоящего на ногах человека. Соня могла заметить его за кустами, испугаться, дернуться, упасть на камень… К счастью, мы были неподалеку, звали ее – и своими криками отпугнули зверя.

– Но Славка утверждает, что видел…

– Слушай, Святик отличный парень, но отменным смельчаком никогда не был. И суевериями забит под завязку. Что-то увидел, испугался – бывает. Сейчас главное, чтобы Соня поскорее встала на ноги, а там уж разберемся, кто это по нашему лесу без нашего дозволения шастает.

Словно в ответ на его слова тоскливый жуткий вой разрезал воздух, заставив Машу вжаться спиной в ствол дерева.

– Это точно со стороны монастыря…

– Пошли-ка скорее, – сжав руку девушки повыше локтя, Матвей ускорил шаг. Скоро ребята уже вышли из леса на пустошь вокруг монастырских построек. И застыли на месте, пораженные.

Ворота стояли распахнутыми настежь, возле них выстроились две подводы, на монастырском дворе, вчера еще пустынном, теперь повсюду сновали черные фигуры. Торопливо двигаясь от здания к подводам, монахи грузили на них мешки, стопки книг, какую-то утварь, лысый высоченный монах из ведра поил по очереди взмыленных лошадок. Утопая сапогами в размокшей грязи, Матвей помчался туда, Маша мужественно старалась не отставать, но пару раз упала, запутавшись в хищной осоке.

Когда добежала, Матвей уже допрашивал высокого монаха, и голос его срывался от еле сдерживаемого волнения. Монах же оставался сосредоточен и невозмутим, на вопросы отвечал неспешно, сильно окая:

– Утром пожаловали власти на автомобиле, вручили бумагу, мол, до вечера монастырь должен быть полностью освобожден от нас и нашего имущества. Теперь только последние две подводы осталось вывезти.

– А эти власти сейчас здесь?

– Нет, куда там! Сразу отбыли, но обещали на закате вновь приехать с проверкой исполнения. Грозились арестами, если кого тут застанут. Видать, с ними и новые обитатели пожалуют.

– Кто именно?

– Детский воспитательный дом из Сиверского вроде как перекинут.

– Но почему так срочно? – все еще задыхаясь, спросила Маша.

– Так ведь погорели они вчера. Куда ребятне деваться? Вот и едут сюда.

Монах говорил так спокойно, будто готовился встречать дорогих гостей, а не отправлялся из-за них в неизвестность.

– Ладно, а у вас тут кто самый главный? – нетерпеливо заозирался Матвей.

Только теперь лицо мужчины вроде как померкло, и он внимательней глянул на ребят, оторвавшись от своих лошадей.

– Отец-настоятель, только занят он сейчас. Вы, если такая нужда, постерегите его во дворе, скоро объявится.

И тревожно глянул на солнце, которое за пеленой облаков уверенно скатывалось за горизонт.

– Пойдем! – парень потянул Машу за собой во двор. – Да где ж его найти-то? Хотя что от этого настоятеля теперь зависит? Даже нет смысла его искать.

– Что же ты собираешься делать? – спросила девушка.

– Нужно дождаться этих самых властей и договориться, чтобы Соню пока не тревожили. Дали ей тут отлежаться хоть еще неделю, а там придумаем что-нибудь. Я, знаешь, еще перед сменой забегал к одному знакомому доктору, описал всю картину Сониных ранений, тот подтвердил – тут покой нужен наиполнейший.

– Нам наверняка никто не откажет, что ты так волнуешься? – попыталась утешить парня Маша.

– Не знаю. Детский дом, да еще только въедут, начнут везде лазить, обживаться – какой уж тут покой? А главное даже не это…

– Что же?

– Тот монах, что взялся ее лечить, – я рассказал о нем доктору, который и фамилию его мне с ходу назвал. И сказал, что Соне несказанно повезло – такого специалиста по черепно-мозговым сейчас и в Петрограде не сыщешь. Профессор он, как оказалось. И нужно обязательно добиться того, чтобы он пока оставался там, где Соня.

– Добьемся! – вскинула подбородок Маша и огляделась, будто прямо сейчас планировала приступить к выполнению своего замысла. – Как нам могут отказать, ты сам подумай? Соня комсомолка, общественница, муж у нее от рук кулаков погиб. Отец тоже не последний человек в городе, директор школы, все его уважают.

Слушая ее, Матвей вроде как немного расслабился, провел рукой по глазам, стирая смятение.

– Ладно, давай найдем все же этого настоятеля, пока он не отбыл, договоримся насчет профессора. Или хочешь, иди прямо к Соне.

Но, зная взрывной характер друга, Маша явно предпочитала остаться с ним.

– Не понимаю, что Славка себе думает, – шагая по двору, на ходу говорил Матвей. – Если с утра было известно о реорганизации монастыря, почему не прибежал в город, не сообщил нам?

– Ну, может, он боится оставлять Соню одну даже на минуту, в такой-то суете, – тотчас нашлась с ответом Маша.

Выражение лица Матвея на секунду стало каким-то сложным, но он немедленно взял себя в руки.

– Да, наверно, он парень основательный.

Навстречу им совсем молоденький монах катил прямо по грязи огромный закопченный котел и едва не наехал им на ребят, так увлекся. Заметив это, ойкнул и притормозил.

– Где ваш настоятель? – спросила его Маша.

Тот активно замахал свободной рукой куда-то вбок:

– Там он, у старой ограды. Где могилу роют.

Смертельная бледность словно платком накрыла лицо Маши, Матвей оцепенел, монаху пришлось сходить с дорожки, чтобы обогнуть его. Не обменявшись ни словом, ребята бросились в сторону хозяйственных построек.

Последние лучи солнца ярко высветили тот дальний угол с каменной стеной, которая и тогда уже выглядела древней. Там попеременно трудились лопатами юный послушник и длинноволосый монах; тот, что был профессором, стоял в стороне, тяжело и понуро опираясь о черенок еще одной лопаты. Вдали крылом мелькнуло черное одеяние – видно, это и был настоятель, но сейчас это уже не имело значения.

– Может, это не то, может, кто-то из монастыря, – успела еще произнести жалким голосом Маша.

Но монах-профессор уже заметил их и пошел навстречу, по его взгляду и поникшим плечам все стало окончательно ясно.

– Она не пережила ночь, – сказал он. – Я сожалею.

Матвей просто стоял и едва ли что слышал или видел в этот момент. Маша, кажется, хотела заплакать, но не могла поддаться эмоциям, переживая за друга. Потом спросила:

– Но почему… зачем тут могила?

Монах развел руками:

– Мы не знали, как поступить. Отец-настоятель оповестил приехавших из района, что на территории монастыря умерла девушка из города, комсомолка. Но ему было сказано, что это забота городских властей и к вечеру проблема должна быть решена. Но к кому бы мы обратились в городе? Поэтому решили ждать кого-то из вас, а уж на крайний случай похоронить ее самим.

Говорил монах как-то иначе, чем вчера, едва ворочал распухшими губами и часто прикладывал ко рту тыльную сторону ладони.

– Погодите, – рывком вскинул голову Матвей. – Здесь ведь оставался один из наших ребят, почему же не принял никакого решения? Где он вообще?

– Он покинул территорию монастыря еще ночью, – совсем тихо отозвался монах.

– Ладно, а она? Соня?

Короткий кивок в сторону все того же строения. Матвей, загребая сапогами грязь, побрел в указанном направлении, Маша дернулась было за ним, но все же осталась на месте: ее мучили неразрешенные вопросы.

– Ушел до того или после?

– Мы точно не знаем, – явно уклонился от ответа профессор и пошел назад, к ограде, где ждали в замешательстве парень и второй монах. Да еще сквозь прутья ограды просунул голову огромный кудлатый пес – озирался, напрягал шею, но протиснуться во двор не мог.

– Так вы заберете ее? – от забора спросил старый монах.

– Да, – не раздумывала Маша – точно знала, что Матвей не оставит тут любимую. – Вот только не знаю, как донесем.

– Закапывайте, – подходя к пока еще не глубокой могиле, распорядился монах-профессор. – А вам могу предложить разве что старую тачку, все же будет сподручней.

– Хорошо бы, – с заметным облегчением согласилась девушка, поглядывая в сторону леса, на разбитую повозками, ставшую почти болотом дорогу через поле.

Юный послушник поплевал на руки и начал закидывать яму. Пес вдруг закинул морду так высоко, что шея выгнулась дугой, и издал бесконечно тоскливый вибрирующий вой, тот самый, что так напугал девушку на подходе к монастырю.

– Не плачь, Приблуда, мы ведь тебя не бросаем, – между делом обратился к нему послушник. Лицо его претерпело странные перемены со вчерашнего дня: одна щека раздулась, заплыл глаз. – С нами отправишься на новое место проживания.

Но Маша смотрела, замерев, только на дверь пристройки, за которой скрылся Матвей, пыталась справиться с дрожью, крепче обхватывала себя руками. Монах уже пригнал повозку, которую вполне мог тащить человек, внутри она была выстлана пахучим свежим сеном.

Только тогда Матвей, белый и застывший, вышел на порог, тяжело втянул ртом воздух, Маша поспешила навстречу другу. Но снова застыла на месте, услышав крик. Со стороны монастырского здания к ним кто-то ковылял, сложившись в три погибели. Снова завыл пес, заглушая этот надсадный отчаянный вопль.

Только когда до бегущего осталось шагов десять, стало ясно, что это Славка, но в каком виде! На нем как будто не оставалось живого места. Ни один светлый вихор больше не торчал, потому что кровь и грязь вперемешку покрывали голову и руки. Рот и нос были расквашены вчистую, заплыли глаза, едва шевелились синеватые губы. Он все тянул на одной ноте одну и ту же неразборчивую фразу, только когда ребята уже подхватили его с двух сторон, стало ясно, что он выкрикивал все время:

– Они убили Соню! Они убили Соню!

– Что? – жутким голосом переспросил Матвей, стремительным взглядом обводя оцепеневших монахов.

Упершись ладонями в коленки, Слава тяжело переводил дух.

– Ну! – встряхнул его Матвей. – Говори давай!

– Я все расскажу, все, – торопливо забормотал Слава, непрерывно морщась и стеная от боли в разбитых губах. – В общем, я думаю, они что-то подсыпали мне в чай, так что я после полуночи вроде как отключился. А потом открываю глаза и вижу: этот, – он ткнул пальцем в направлении послушника, – уже одеяло с нее стянул, а те двое готовятся взять за руки и ноги, чтобы отнести куда-то. Я бросился на них, пацану по мордасам надавал и этого, что доктором прикидывался, задел немного. Но старик, видать, огрел меня чем-то сзади. Они отволокли меня в лес, в овраг скинули и ветками закидали, думали, уже мертвый. Я только сейчас очухался маленько и сумел выбраться.

Пока он говорил торопливо, давясь словами, лицо Матвея все больше превращалось в ужасную маску ненависти, Маша вся обмерла и даже не моргала. Монахи и послушник слушали молча, ничем не выражая своих эмоций. Только когда парень зашелся в кашле и снова сложился пополам, заговорил профессор:

– Все было не так, как говорит этот юноша. Мы хотели промолчать, но, видно, не получилось…

– Замолкни, гад! – сквозь кашель прохрипел Слава, но Матвей взметнул вверх ладонь, призывая к молчанию. И профессор продолжал:

– В полночь я ненадолго отлучился в храм, на службу, Игнат, – кивок на послушника, – остался приглядывать вместе с вашим товарищем за больной, которая крепко спала. И сам задремал после тяжелого дня. Разбудили его громкие голоса, открыл глаза и обнаружил, что вот он, – монах кивнул в сторону застывшего Славы, – трясет больную за плечи и кричит на нее. Игнат попытался как мог защитить девушку. В этот момент я уже возвращался, вбежал в дом и увидел два сцепившихся тела на полу. Ваш товарищ вскочил на ноги, ударил меня по лицу и выскочил за дверь. А я первым делом бросился к больной. Но она уже не дышала. Я еще пытался помочь – иногда это бывает возможно в первые минуты, – но ничего не сработало.

– Отчего же она умерла? – тихо, но по существу спросила Маша.

– Возможно, во время потасовки кто-то задел топчан – он был сильно сдвинут, – и этот толчок стал роковым. Но также я допускаю, что девушка умерла еще раньше, и ваш друг тряс ее за плечи, стараясь вернуть к жизни. Именно поэтому, учитывая пережитый им стресс, мы и не хотели вытаскивать на свет эти обстоятельства.

И тут Слава рассмеялся, жутко, дробно. Потом сделал шаг ближе к ребятам и вдруг рванул себя за волосы, отрывая прилипшие к черепу густые пряди. Кровь безудержно заструилась по левой стороне лица.

– Не верьте им! У меня череп насквозь пробит, думаете, в драке мог сам так повредиться? Нет, это они меня на улице добивали, чтобы внутри там кровью не заливать. И Соню я не трогал!..

Голос его сорвался, он снова начал давиться кашлем, но справился и буквально провыл на самой высокой ноте:

– Я любил Сонечку и никогда бы не причинил ей вреда! Мы собирались пожениться, поехать в Петроград учиться, вместе воспитывать Сашу! Она все не решалась сказать тебе, Матвей, но ты, наверно, и сам догадался, когда она меня вчера выбрала!

Он резко согнулся перед Машей, чтобы девушка могла увидеть его раскуроченный череп. Маша судорожно, сквозь зубы, втянула в себя воздух. В этот миг Матвей зашевелился, словно ожила статуя, медленным движением достал из-за пояса свой наган, наставил на сгрудившихся у незасыпанной ямы монахов и послушника длинный узкий ствол и сказал:

– Мы могли бы передать вас в руки властей, да, боюсь, выкрутитесь. Поэтому мы сами приговариваем вас к расстрелу прямо сейчас за убийство девушки: молодой, полной сил, растящей замечательного ребенка… К стене!

Монах-профессор глянул изумленно, произнес мягко:

– Послушайте, молодой человек, не нужно сгоряча вершить страшные дела…

Зашептала горячо и Маша:

– Матвей, что ты? Это же самоуправство, так нельзя!

Но едва ли Матвей хоть что-то слышал и понимал в тот момент.

Кажется, юный послушник первым осознал, что все это происходит всерьез. И дернулся в сторону вдоль забора в попытке сбежать. Но первая выпущенная из нагана пуля попала ему в колено, и парень почти рухнул на землю, уцепившись одной рукой за прутья ограды. С другой стороны ее бесновался пес по кличке Приблуда, дергал хозяина за рукав, словно пытался протащить насквозь и унести далеко-далеко. Парень поднял потрясенное, разом посеревшее от боли лицо и закричал тонким, словно бы детским голосом:

– Да будьте прокляты, убийцы! И потомки ваши, и этот город! Пусть на него обрушатся все силы ада, и это повторяется вновь и вновь, едва город придет в себя, пусть его жители раз за разом делаются безумными! Город будет погибать, пока четверо ваших потомков не изничтожат друг друга и самих себя!

Новый выстрел оборвал его крик. Именно в этот момент солнце окончательно укатилось за горизонт, одним рывком, словно не желало быть свидетелем происходящего – и душная влажная тьма покрывалом упала на монастырский двор. Пес снова завыл, страшно и безнадежно.

Профессор бросился к Игнату, ощупал его руки и шею в поисках пульса, не нашел, положил пробитую голову себе на колени. И тоже заговорил, на удивление спокойно, обратив взгляд к первым бледным звездам на небе:

– Прости ему, Господи, эту юную слабость, страх смерти не вмени во грех. Если городу по его слову суждено быть наказанным, отсрочи наказание на четверть века и дай его жителям защитников от сил зла, – взгляд его скользнул за изгородь, слабая улыбка тронула губы, – собак.

Он замолчал, и немедленно заговорил старый монах:

– Прошу, Господи, пусть потомки тех, кто положил начало злу, станут и защитой городу, приняв на себя главный удар. И если однажды один из них…

В этот миг прозвучало еще два выстрела.