У подъезда напротив как раз остановилось, чуть опередив меня, оранжевое с белым городское такси, из него вылезла Лиля, держа на руках перебинтованного Грома. Очень бледная, с запавшими глазами, она показалась мне словно разом повзрослевшей – но все такой же красивой. Подруга споткнулась на размокшей от дождевой мороси земле, я бросилась ей помогать, готовая к тому, что меня оттолкнут или не увидят в упор. Но Лиля улыбнулась ласково и благодарно:

– Савка, я собиралась сразу тебя вызванивать… спасибо, что уже здесь.

– Я тоже тебе звонила, домой и на мобильный…

– Да, знаю, меня было не поймать. Папа увез бабушку, а я искала ветеринара для Громика, клиники все закрыты, пришлось обращаться к частному. Знаешь, он ведь защищал бабаню до последнего, несмотря на раны и побои. Мы должны были спасти хотя бы его.

Внутренняя дверь в квартиру была полностью снята, встречать нас вышла та самая круглолицая соседка – она оставалась с Мухриком и Гномом. Похоже, и прибралась заодно – вещи уже не валялись под ногами, исчезли кровавые пятна на полу в прихожей.

– Спасибо вам за все, – сказала ей Лиля, и соседка удалилась, горестно всхлипывая и качая головой.

Грома мы устроили в гостиной на диване, соорудив гнездо из подушек. Было грустно смотреть, как мелкие члены стаи встают на задние лапки и, опираясь передними о край дивана, подолгу тревожно разглядывают старшего товарища, сразу уронившего голову на лапы.

– Это ему укол влепили, обезболивающий и чтобы поспал, – пояснила мне подруга. – И еще пару шприцев дали с собой. Пойдем на кухню, пусть дрыхнет.

– Лиля, а не поймали тех, ну… – неловко начала я, пока подруга заваривала чай. Она в ответ только медленно подняла и опустила плечи.

– Сейчас повсюду полно таких, военные и полиция все время кого-то ловят. Вокруг города теперь кордоны, никого не впускают и не выпускают, потому что некоторые пытались вывезти отсюда своих родственников. И я, в общем, могу это понять.

– Как это?!

Слова подруги уязвили меня до печенок, даже в жар бросило. Что же, и мне нужно было увозить или прятать своих, а не сдавать покорно на милость чужих людей?

Лиля искоса метнула на меня взгляд, полный сочувствия:

– Ну, из-за всей этой истерии. Ты не представляешь, что творится в соцсетях, да и везде…

– Представляю. Смотрела. Требуют всех уничтожить, а наш город сровнять с землей, чтобы зараза не расползалась. Лилечка, что же теперь будет?

– Все обойдется, Сав. Ведь ты знаешь, что такое уже бывало, несколько раз, но город-то стоит.

Вот уж удивительное дело: если раньше известие о том, что раз в двадцать пять лет в нашем городе происходили таинственные и страшные вещи, нас до жути пугало, то теперь вроде даже вселяло надежду. Типа, глядишь, и на этот раз обойдется.

– Лиля, а кто жил в той комнате? – сменила я тему. – Просто я прежде никогда там не бывала. Но можешь не говорить, если не хочешь.

– Да какая тайна, Сав… – вздохнула подруга. – Там жила моя тетя, папина сестра, я и прежде тебе говорила. Она умерла до моего рождения. Меня, честно сказать, та комната всегда пугала, я ее воспринимала как что-то инородное в нашей квартире. Папа с бабушкой тоже почти туда не заходили. Но повезло, что только там был внутренний засов, потому что если бы бабушка попала в руки этих…

Она тяжело втянула воздух и закрыла лицо руками, я оцепенела на табуретке. Но Лиля быстро совладала с собой и добавила:

– Тетушка тоже училась в меде, была красивая, веселая, танцевала. А потом что-то пошло не так… в общем, она сошла с ума и что-то сделала с собой.

– Лиля?

– Хочешь спросить, в каком году это было? – быстро глянула на меня подруга.

– Догадываюсь, в каком…

Я уже была готова обсудить с подругой то, о чем говорил Ника, но в глубине квартиры зазвонил домашний телефон, и подруга исчезла. Не было ее минут пять, вернулась, держа у уха мобильник.

– Да, я постараюсь, а Саввочка, думаю, придет. Сейчас скажу ей.

Она отключилась, я взглядом задала вопрос.

– Это Володя звонил, – берясь на автомате за свою чашку с чаем, ответила мне подруга. – Он хотел знать, сможем ли мы завтра присоединиться к рейдам институтской дружины.

– Так он все еще занимается этим? Ну, сейчас ведь в городе предостаточно военных и полиции.

Сказав это, я тут же подумала о том, что их оказалось слишком мало, чтобы спасти Анну Семеновну, – и меня бросило в жар. Лиля постаралась не заметить моего промаха.

– Да, но Володя считает – и я тут с ним согласна – что все они чужие люди, которым не много дела до нашего города. Уже было несколько случаев жестокого избиения неадекватов. А еще Володя рассказал, что молодежь из нашего города собирается в подобие антидружин, вылавливает тех, кто сбежал от санитаров или кого прячут родственники, и… в общем, хорошо, Саввочка, что твои близкие уже в безопасном месте, под охраной. И их самоуправству нужно противостоять, понимаешь?

– Да. Ты сказала ему?..

Лиля помотала головой:

– Нет, не стала, он наверняка бы сразу примчался сюда. А ему своих забот хватает, да и мне не до визитов. Первым звонил папа, просил собрать некоторые бабушкины вещи и документы. Ты сможешь пока побыть у нас дома, с собаками, а то они совсем теперь не способны оставаться в одиночестве?

– Я-то смогу, а ты что, одна намереваешься добираться до больницы? – задергалась я.

– Нет, что ты, сейчас к дому подъедет машина скорой. Отец вообще-то просил просто передать необходимое с шофером, но, Сав, я хочу повидать его, ты понимаешь?

– Конечно…

– Гром, думаю, будет спать еще пару часов, на всякий случай я оставлю тебе номер ветеринара. Шприц с новой порцией обезболивающего на полке рядом с телефоном, ты ведь умеешь делать уколы хвостатым? Просто присмотри за ним и другими, ладно? И никому не открывай, я позвоню, когда буду возвращаться.

– Конечно. А… почему Анна Семеновна открыла дверь? – задала я измучивший меня вопрос.

Лиля, уже уносящаяся прочь с кухни, замерла на пороге и ответила:

– Думаю, кто-то из псов запросился резко на улицу, она решила выйти с ним на минуточку и открыла дверь, не знала, что там ее уже стерегут. На бабане были сапоги и плащ. Скорее всего, погромщики были из нашего дома, даже из нашего подъезда.

– Ясно…

– Все, побежала!

– Погоди, провожу до дверей парадного! – спохватилась я. Надеюсь, этим нетерпеливым псом был не наш Мухрик, хотя, понятное дело, мы никогда уже этого не узнаем.

Хлопнула входная дверь – и тут же два неразлучных приятеля пожаловали на кухню, запрыгнули на свободные табуреты, что-то залопотали на своем собачьем языке, наверняка повествуя о пережитом недавно кошмаре. Под их скулеж я допила чай, съела бутерброд и помыла посуду. Потом с некоторым страхом прошлась по квартире, ожидая увидеть все тот же хаос – ведь Лиля занималась Громом, а соседка не обязана была тут горбатиться. Но нет, в комнатах тоже все изменилось: полы были подметены, разбитые и испоганенные вещи вынесены в дальний закуток прихожей, отчего квартира казалась непривычно пустынной. Но не время сейчас было жалеть о вещах.

Гром все еще спал на диване, обложенный подушками и накрытый по уши пледом, дышал ровно, хоть часто вздрагивал и поскуливал. Я надеялась, что он проспит до возвращения хозяйки, опыт в уколах у меня был небольшой: хоть Мухрик в детстве часто болел, занималась им больше мама.

Блуждание по квартире навевало воспоминания. Вот тут мы носились с Лилей в наших играх, перебегали из комнаты в комнату, прятались под столами и диванами, заползали даже во встроенные шкафы. И всегда Анна Семеновна была неподалеку, колдовала на кухне, с бесконечным терпением выносила наши вопли и беготню. Только в самых крайних случаях отыскивала нас в недрах квартиры и говорила грозным шепотом, прижимая палец к губам: «А ну ша! Соседи уже в стенку начинают постукивать!»

Тогда мы замирали, чтобы услышать это самое постукивание. Никогда не слышали, конечно, да и стены в «профессорском» доме были толстенные. Но зато Анна Семеновна получала хоть пару минут долгожданной передышки.

Вдруг мне захотелось получше разглядеть ту комнату, в которую мы никогда не заходили. Интересно, что нас останавливало? Возможно, был какой-то пугающий разговор, который впоследствии стерся из памяти. А может, нас об этом просили взрослые. Даже сейчас, сворачивая в коридорный аппендикс, я взмокла ледяным потом. Вдруг появилось жуткое чувство, что Анна Семеновна так и сидит там на диване, уронив голову на подушку. Захотелось убежать прочь, забиться в Лилину комнату, а еще лучше – подождать подругу в прихожей, с рукой на входном замке.

Ну нет, теперь я просто должна заглянуть туда, чтобы справиться с наваждением. Потому что бежать некуда, на улице нас всех стережет опасность. Про самоуважение я вообще молчу.

Подхватив на руки Мухрика и Гнома – для моральной поддержки – я быстрым шагом достигла дальней комнаты, распахнула дверь… Конечно же, здесь было пусто. И свежо – форточка так и оставалась открытой. Покрывало на диване кто-то тщательно разгладил…

Но как-то изменился звук моих шагов – я опустила глаза и поняла причину. В квартире Гальперов полы во всех комнатах были укрыты паласами, а на кухне и в прихожей лежал линолеум, мягко пружинивший под ногами. Здесь же был паркет, добротный, но сильно истертый у порога и в направлении окна, он шершаво цеплялся за кожаную подошву тапок.

Первым делом я подошла к столу, проглядела книги на подвесной полке – в основном специальная литература для медицинских вузов. Но поверх полки стопками лежали сплошь любовные романы в аляповатых мягких обложках. Еще над столом висел – и занимал большую часть стены – специальный стенд для фотографий, в пластиковой рамке и с бумажной основой. Фотографий здесь была уйма, и клеились они одна на другую, но аккуратно – видимо, хозяйка сознательно и с большим вкусом создавала коллаж из самых ярких впечатлений своей жизни.

Опираясь ладонями о столешницу, я разглядывала эти снимки, большей частью полароидные, а потому давно уже выцветшие, буроватые. Но я все же в достаточной мере рассмотрела саму хозяйку, потому что она присутствовала почти на всех снимках и потому что была похожа на Лилю буйством кудрей и яркой, сияющей красотой.

Вот это было неожиданно: я всегда пребывала в уверенности, что моя подруга похожа на свою мать, потому что дядя Лев уж точно внешность имел самую заурядную. Я даже нашла его на паре фоток: рядом с сестрой он выглядел каким-то заморышем в отвратительно сидящем костюме.

Но на девяноста процентах фотографий рядом с девушкой был неизвестный парень: крупный, атлетического сложения, светловолосый. Кажется, симпатичный, но его лицо почти повсеместно выцвело. Ясно одно: юной Лилиной тете он был очень по душе, на всех фотках она так и льнула к нему, светилась и выглядела такой счастливой, что дух захватывало. И уж точно никаких следов безумия или затяжной депрессии.

Окончательно обнаглев, я даже взгромоздилась на стол коленками – так хотелось найти более четкое изображение парня. А вдруг я знаю его, ведь он может и сейчас жить в этом дворе или где-то по соседству. Конечно, он теперь взрослый дядечка, возраста моего отца, и его трудно узнать. Максимально приблизившись лицом к стенду, я заметила, что некоторые фотографии ободраны по краям, как будто сверху на них клеилось что-то еще, а потом было резко сорвано. В паре мест вообще зияли пустоты.

Добравшись взглядом до верхнего левого угла, я вздрогнула, углядев знакомое лицо. Без сомнения, это была моя давно умершая тетя, папина сестра-двойняшка, ее легко было узнать по характерным для нашей семьи слишком широко расставленным глазам и высокому лбу. На этой фотографии две будущие тети – моя и Лилина – сидели на скамейке, переплетя руки, на фоне детского аттракциона, кажется, такой есть в ЦПКиО. А парень стоял позади, широко расставив ладони и почти навалившись на спинку скамьи накачанным телом в черной футболке. Здесь я наконец смогла рассмотреть его лицо, не супер какое красивое, но открытое и веселое, со светло-голубыми ласковыми глазами и выцветшим чубом.

В другом углу я тоже разглядела родственницу – и содрогнулась. Видимо, это была фотография того же дня, я узнала ее по брючному белому костюму, теперь вся троица стояла напротив прудика с домиком для лебедей. Но лица у моей тети не было, похоже, кто-то – понятное дело, кто – обмакнул палец в черную краску или чернила и несколько раз плотно его припечатал.

Медленно сползла я со столешницы, взвизгнула, когда нога коснулась чего-то мягкого. Это из-под ножки стола торчал неровно обрезанный бежевый кружок – значит, палас тут был, но его убрали, просто срезали, не слишком аккуратно, возможно, в спешке.

У меня уже голова кругом шла от этих загадок, а когда я загружаюсь, меня всегда тянет в сон. Плотно прикрыв дверь – через форточку тянуло холодом, но притронуться к ней я не решалась, – я вернулась в Лилину комнату. Проверила Грома и осторожно улеглась рядом с ним на край кровати, положила руку на собачий бок, чтобы почувствовать, если он проснется. Накрыла нас обоих и, уже проваливаясь в сон, ощутила, как натянулся плед под тяжестью еще двух собачьих тушек.

…Парень в шинели молотил кулаком в железные ворота монастыря и, судя по злому напряженному лицу, занимался этим уже давно. Его товарищи были рядом: девушка прислонилась спиной к прутьям забора, беспокойно озиралась, второй парень стоял чуть в стороне и смотрел себе под ноги. Видно было, что он взвинчен до предела, пожалуй, даже напуган, руки то и дело непроизвольно сжимались в кулаки, по телу пробегала дрожь.

Ничего не происходило, только примчался из глубины монастырского двора нескладный кудлатый пес огромного размера, залаял так яростно, что девушка отпрянула от забора, а первый парень спросил, кривя губы:

– Не это ли твой грозный волк, а, Слав?

Слава глянул на него яростно. Прошипел сквозь зубы:

– Тебе, похоже, без разницы, что с Соней, тебе только бы поддеть меня.

– А вот сейчас и выясним, что с ней произошло…

С дальнего конца двора к ним неспешно приближалась фигура в длинном черном одеянии, волосы цвета пыли свободно плескались на ветру. Монах, уже старик, подошел к забору чуть в сторонке от ворот, оглядел пришедших и поздоровался приветливо, но впускать не спешил. Спросил:

– Кто такие будете?

– Здравствуйте, – шагнул к нему Матвей. – Мы из города. Комсомольцы, работаем все на одном заводе. Сегодня выходной, мы ходили по лесу и потеряли одну нашу подругу.

– Потеряли? – вроде как удивился монах. – Ребятенок она, что ли?

– Нет, нашего возраста… она отошла от нас, а потом пропала. Мы нашли следы крови на снегу и еще человеческие следы, которые привели нас сюда.

– Понятно, – кивнул непокрытой головой мужчина. – Ну, ступайте за мной, молодежь.

Скинул железную щеколду, распахнул ворота и зашагал в ту сторону, откуда пришел, энергичной, хоть и чуточку косолапой походкой. Ребята, неловко озираясь, старались не отставать. Миновали пару хозяйственных построек, прошли широко распахнутый дровяной сарай, рядом с которым возвышались козлы, а из пня торчал топор, и вошли в низкое, с соломенной крышей, помещение, по обстановке которого непонятно было, для каких нужд оно предназначалось. Вдоль стен на узких длинных скамьях были разложены подсушенные травы, один угол завешен сшитыми вместе старыми тряпками. В центре стоял невысокий топчан, рядом звучно потрескивали дрова в железной печке.

На топчане, накрыта по шею цветастым толстым одеялом, лежала на спине девушка. Голова ее напоминала снежный ком от количества намотанных бинтов, глаза закрыты. Очень бледная, она походила на статую, прекрасную, но все равно поверженную.

– Сонечка! – первой подбежала к ней подруга, опустилась на корточки перед топчаном, осторожно коснулась лежащей поверх высокой груди левой руки подруги.

Очень медленно девушка открыла глаза, поразительно красивые, чернющие, самую чуточку повернула голову. В одну секунду ее прекрасное лицо отразило сразу несколько эмоций: страх вперемежку с отвращением, радость, облегчение – и снова страх. Было непонятно, что пугало ее… уж не черная ли фигура, стоящая молчаливо позади ребят? Затрепетав, веки снова смежились.

– Мы наткнулись на нее в лесу пару часов назад, – сказал монах. – У бедняжки пробита голова и сломана рука, по счастью, у нас нашлись некоторые медикаменты и бинты.

– Спасибо вам, – довольно искренне произнес Матвей, не отрывая глаз от девушки. – Мы отнесем ее домой.

И сделал шаг вперед, заранее вытянув руки.

– Э, нет, молодые люди, этого я вам позволить не могу, – прозвучал ясный молодой голос, и откуда-то из глубины помещения показался еще один монах. На поверку он оказался совсем не молод, седовлас, с румяным открытым лицом и ярким взглядом как будто все время смеющихся глаз. В руках нес оловянную кружку, в которой что-то заботливо помешивал. Пахнуло куриным бульоном.

– Как это? – нахмурил недоуменно пушистые брови Матвей.

– А так, что живой вы ее не то что до города – до ворот монастыря не донесете. Ваша подруга серьезно ранена, пробито основание черепа. И лишь молодость и упорство пока поддерживают ее на плаву, дают возможность время от времени приходить в себя.

– Но в городе есть хороший врач, я знаю, – звонко вставила девушка в красной косынке. – Мы никак не можем ее тут оставить!

– Подожди, Машенька, – досадливо хмурясь, остановил ее Матвей. Он не отрывал от седовласого монаха внимательного испытующего взгляда.

– Ну, так найдите способ доставить этого врача сюда – и он подтвердит мой диагноз, – невозмутимо отозвался тот, очень осторожно усаживаясь на край топчана. – И скажет вам, что девушку ни под каким видом тревожить пока нельзя.

Слава, который до этого момента таращился на бесчувственную девушку и ожесточенно кусал губы, вдруг выкрикнул тонким от злости голосом:

– Слушайте, что вы можете знать о ее состоянии, вы, невежественный монах! Это… это саботаж! Вы хотите, чтобы она здесь умерла!

Матвей побледнел и бросил на друга возмущенный взгляд, Маша ахнула, только монах как ни в чем не бывало продолжал помешивать бульон, время от времени капал его на сгиб ладони – проверял температуру. Ответил ровным голосом:

– Ну, монахом я стал совсем недавно, тогда как прежде окончил Военно-медицинскую академию. Тридцать лет практики, прошел германскую. Поверьте, о черепно-мозговых травмах я знаю все, что возможно знать о них на сегодняшнем этапе развития медицины.

– Соня поправится? – спросила у него Маша с таким детски-доверчивым видом, словно старалась загладить неловкость, допущенную ее другом.

– Пока такая надежда остается. Но больной нужен абсолютный покой, тепло и уход. Так что она останется здесь, вы можете навещать ее, когда захотите.

– Что с ней случилось? – догадался спросить Матвей, по-прежнему глядя только на девушку.

Монах пожал плечами:

– Об этом мне вас впору спрашивать, молодые люди. Отец Андрей собирал хворост в лесу и нашел ее лежащей у камня, с пробитой головой. Что ее в лес-то понесло?

– Мы все там были, просто разделились, – ответил Матвей. – Нас попросили на заводе… в общем, ерунда, конечно, но городские волнуются, боятся каких-то волков в лесу. Мы организовали патруль.

– Волков? – понимающая улыбка тронула губы монаха. – Наслышан про них. Вот только видеть не приходилось. А вам?

– И нам нет, – сказала Маша, кинув хмурый взгляд на Славу. – Но, возможно, Соня чего-то испугалась, побежала…

– Да, в лесу в такую погоду многое что может привидеться, – согласился седовласый. – А сейчас, молодые люди, простите, но я должен накормить ее, а после – перевязка.

Ошарашенная троица послушно вымелась прочь, на кусачий морозный ветер. Уже сгущались ранние сумерки, поземка становилась сильнее. Кудлатый пес снова подбежал к ним и обнюхал, но уже с любезным выражением на морде, как старых знакомых. Слышались глухие мерные удары – рядом кололи дрова.

– Мы что, так просто уйдем? – с напором произнес Слава. – Какой-то грязный монах нас выставил вон – и мы спокойно разойдемся по своим домам, бросив Соню здесь?

– А что ты предлагаешь? – удивленно поднял брови Матвей. – Он ведь все правильно сказал: Соню сейчас трогать нельзя. Я и сам на фронте видел такие ранения, имею представление.

– Ладно, нельзя, согласен, – горячился парень. – Но не можем мы ее оставить тут вот так, без надзора. Мало ли что этим монахам придет в голову с ней сделать? Может, просто прикончат, да еще и попользуются всем скопом напоследок!

– Уймись, Слав, это все же монастырь, – одернул его Матвей.

– Ну, правильно, они баб знаешь сколько не видели! А потом, вдруг они захотят как-то использовать Соню, чтобы их не выселяли из их уютного монастыря? Ну, не знаю, спрячут где-то, будут нас шантажировать! Мань, ну хоть ты скажи ему!

Он сделал движение в сторону девушки, возможно, собирался взять ее за руку, но она с непроницаемым лицом отшатнулась и заступила за спину Матвея. Видно было, что она полностью на его стороне всегда и во всем, да еще и влюблена в парня, пожалуй. Матвей же стоял, глубоко задумавшись, потом заговорил:

– В чем-то ты, Славка, безусловно, прав: мы не должны оставлять Соню здесь одну. Конечно, ей тут зла не причинят, это ты брось, но и мы, ее товарищи, не можем быть в стороне. Думаю, нужно установить дежурство. Поговорим с другими ребятами из наших, распределим смены. Да, так определенно будет правильней.

– И сегодня на ночь кто-то должен остаться, – подсказал Слава и сделал шаг назад, к двери постройки, словно вопрос уже был решенный.

– Я сам сегодня останусь, – поспешил сказать Матвей.

– Почему, собственно, ты? Тебе с утра на завод, а мне только в ночную.

– Я тоже могу, – с явной тревогой в голосе встряла девушка, быстро закрутила головой, опасаясь очередного конфликта.

– Не можешь! – хмуро отрезал Слава, не сводя взгляда с соперника – теперь их соперничество было очевидно.

– Почему это… Ой! – девушка звучно хлопнула себя по лбу. – Отец ведь уезжает в ночь, мне с младшими сидеть. Слушайте, давайте вернемся и сперва узнаем, можно ли кому-то из вас остаться, нам ведь не стоит сейчас с ними конфликтовать. А разрешат, так Соню спросим, кому лучше это сделать. Ну, если она в сознании, конечно.

– А давайте! – вроде как обрадовался Слава, глаза его полыхнули непонятным торжеством. И рванул к двери. Не глядя друг на друга, Маша и Матвей последовали за ним.

Соня была в сознании, хоть и лежала с закрытыми глазами. Седой монах куда-то исчез, возможно, из домика был еще один выход там, за занавесью. Вместо него на краю топчана сидел совсем молоденький, круглолицый парнишка в косоворотке. Согнувшись в три погибели над девушкой, он очень осторожно вливал ей в рот по пол-ложечки бульона, при этом сам каждый раз приоткрывал рот и словно делал глотательное движение, широко распахивал глаза и задерживал дыхание. Видно было, что он очень взволнован возложенной на него обязанностью. Соня с трудом, но глотала, чашка опустела уже наполовину.

– Ты кто? – спросил его Матвей.

Парнишка вздрогнул от неожиданности, но чашку удержал, повернул к вошедшим зардевшееся лицо:

– Я-то? Послушником я здесь при монастыре. Помогаю вот…

Из-за занавески снова возник седовласый, он совсем не удивился возвращению ребят.

– Игнат у нас толково за больными ухаживает, – сказал он, чтобы подбодрить смутившегося юношу. – Ну, а вы что надумали?

– Мы бы хотели остаться с Соней, просто… ну, чтобы рядом с ней был кто-то, хорошо ей знакомый, – отчеканил Матвей.

– Хорошо, – моментально согласился монах. – Только, прошу, не всем скопом, это только навредит больной.

– Конечно. Просто мы хотели…

В этот миг Соня снова открыла глаза, даже вроде чуть перекатила голову по подушке, чтобы видеть ребят. У Матвея голос сорвался, сделался какой-то другой, мягкий, почти умоляющий:

– Сонечка, мы решили, что кто-то должен быть с тобой все время, пока ты здесь. Маша не может, на ней братишки. Из нас двоих, кто хочешь, чтобы первым остался?

Девушка молчала, и снова в ее глазах два противоположных чувства – радость и неприязнь, смешанная со страхом, – сменялись с калейдоскопической скоростью. Только на этот раз за спинами ребят никого больше не было.

– Пусть остается Святослав, – прошелестела она сухими белыми губами.

Матвей дернулся, едва устоял на ногах – так силен был полученный удар. Но произнес почти весело:

– Отлично, тогда завтра я сменю его вечером, после смены, хорошо?

Странная печальная улыбка тронула губы Сони – как будто она точно знала, что этой встрече уже не суждено состояться. Девушка закрыла глаза – ну а тут я почему-то проснулась на самом интересном месте.

Что-то изменилось. Пару раз встряхнув головой, частично разогнав сонное оцепенение, я поняла: в глубине квартиры звучала музыка и женский голос выводил заунывную мелодию с неразборчивыми словами. Значит, Лиля уже вернулась домой.

К счастью, мне было чем ее хоть немного порадовать – Гром явно справился со своей травмой. Сейчас он стоял на кровати, поставив передние лапы мне на грудь, и смотрел в сторону двери. Туда же были повернуты озадаченные морды мелких псов.

Вдруг стало ясно: тут что-то не так. Если бы в квартире появилась Лиля или Лев Исаевич, то сейчас Гром и Гном уже голосили бы под закрытой дверью комнаты, а не сидели тут в напряженных позах. Да и не стали бы Гальперы включать на полную музыку, они никогда так не делали, а уж сегодня… я ощутила, как волосы на голове дружно делают стойку…

Но, с другой стороны, зайди в квартиру чужой, псы давно дали бы об этом знать, уж Гром бы точно. Значит, просто в одной из комнат оставался включенным телевизор – может, прежде был технологический перерыв или телевизор был разбит, а тут вдруг очухался, как знать. Я уверила себя, что бояться нечего, – и медленно сползла с тахты.

На ватных ногах дошла до двери, но вернулась, чтобы спустить на пол уже готового к прыжку Грома. Уложила на палас со строгим наказом:

– Лежи и не вставай, ты на больничном.

Конечно же, он вскочил, стоило мне убрать руки. Так что комнату мы покинули все вчетвером.

Пение стало гораздо громче, теперь я разбирала слова:

Я заглянула в комнату Анны Семеновны, в гостиную и на кухню – телевизоры, разбитые и уцелевшие, все были в нерабочем состоянии. Значит, звук мог идти только из одного места – из комнаты Лилиной тети. Где вроде как вообще не было никакой техники.

С некоторым облегчением я вспомнила про форточку, которую так и не закрыла – скорее всего, музыка играла под окном, и играла на полную громкость. Логичное объяснение – и все же в висках у меня бешено стучало, когда я снова открывала ту дверь.

Да, звук шел отсюда, ветер вытянул наружу занавеску, и теперь она белой тенью билась снаружи о стекло, словно молила пустить обратно. Я бросилась закрывать форточку, но на первом же шаге охнула и схватилась за бедро от сильнейшей боли. Что-то ударило меня – вот только ничего там не было, правый от входа угол был самым пустынным во всей комнате.

Прихрамывая, я все же добралась до окна, втянула занавеску и плотно закрыла форточку, даже щеколду опустила. Но уже было ясно, что звук шел не оттуда – его источник остался позади меня, в пустом углу. Теперь, без шума улицы, я отчетливо слышала шорох и легкое поскрипывание.

Стая замерла на пороге. Потом Гром приблизился к тому месту, где меня что-то ударило, и начал старательно принюхиваться. Вдруг поднялся на задние лапы, а передние положил на что-то… на что? И вытянул вперед морду. Мне даже не было страшно в тот момент, я просто смотрела, как пес опирается на пустоту – и нюхает пустоту.

Вот он будто задел что-то носом, послышался скрежет, пение прервалось. Гром недоуменно отдернул морду, сморщил нос, чихнул. Наверно, мой страх в тот момент был так велик, что стал больше меня, так что я его благополучно не ощущала. И потом я просто подошла туда, где все еще находился Гром, протянула руку, ощутила нечто гладкое, прохладное – и умчалась на кухню, не забыв выставить вперед себя из опасного места собак. Дверь я на всякий случай приперла найденной в коридорчике гантелей – чтобы не прислушиваться ежесекундно, что там происходит и не вырвалось ли что-то неведомое оттуда прочь.