В центре города было полно солдат и полицейских, но и простого народа хватало. Тревога, страх, невозможность отвлечься гнали людей прочь из домов, заставляли сбиваться в группы, чтобы обсуждать происходящее, возмущаться тем, что власти бездействуют и все вокруг катится к чертям. От таких групп, особенно молодежных, так и веяло агрессией. К таким подходили полицейские и вежливо просили не кучковаться, а лучше всего расходиться по домам. Они возмущались и разбредались, чтобы через минуту собраться вновь, на следующем перекрестке, гоготом и воплями отметить свою маленькую победу над властью. Все кафе и магазины вдоль центральной пешеходки были наглухо закрыты, некоторые зияли выбитыми витринами, спешно исчез детский городок в одном из скверов.

Деревянная разборная сцена, что появлялась тут летом каждые выходные, стояла набухшая от дождя, ее охраняла четверка военных – наверно, чтобы не использовали для каких-то призывов или проклятий властям. Честно сказать, я засомневалась, что у Тобольцева получится договориться насчет концерта, – но я его просто плохо знала. Уже через пятнадцать минут переговоров он подошел и объявил, что можно начинать.

Пока стояли, к нам подтягивались наши, институтские. У Павлика Рогова в руках почему-то обнаружилась балалайка, Надя, как и обещала, прижимала к груди скрипку в футляре. Ира Рожкова, которая всегда казалась мне гордячкой, остановилась рядом с нами, коротко кивнула. Она так сильно куталась в длинную зимнюю куртку, что Лиля даже спросила вежливо, не заболела ли та. Ира лишь дернула плечом. К ней подошел высоченный парень, гривастый, с наглым взглядом и смуглым лицом, похожий на пирата, – я слегка отодвинулась.

Первым на сцену поднялся Сергей Демин с гитарой наперевес, и вид у него был такой, будто эти четыре ступеньки ведут его на эшафот. Огляделся, подошел к самому краю – и начал перебирать струны своей семиструнки, зазвучала незамысловатая мелодия. Это создало нужный эффект – фланирующие по пешеходке толпы стали стягиваться к площади. Полицейские напряглись, перегруппировались, один начал что-то передавать по рации, а потом взмахом руки подозвал Тобольцева.

– Они предупредили, что разгонят нас к такой-то матери, если ситуация хоть немного ухудшится, – свистящим от волнения голосом информировал нас Володя по возвращении.

– Почему Серега не поет, голос от страха потерял? – задергалась я.

– Не знаешь, что ли, поговорку бардов? – хихикнула Лиля. – Первая песня – это настройка гитары.

В этот момент Сергей резко прекратил терзать струны, встрепенулся, оглядел испуганными глазами площадь – и заиграл громче, потом запел. Володя закатил глаза и стукнул себе кулаком в лоб, до меня с опозданием дошло, что Демин с перепугу выбрал песню Митяева с повторяющейся в каждом куплете строчкой «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

В компании каких-то ребят, что стояли рядом с нами, послышались неуверенные смешки, к концу песни их стало еще больше, так что Сереге все же удалось здорово разрядить обстановку. После этого он вошел во вкус и исполнил подряд пару десятков песен: и старых, мне незнакомых, и современных, особенно удались ему военные песни: «День Победы», «Последний бой». Большинство народа вполне слаженно подпевало ему. А потом Тобольцеву пришлось стягивать Демина со сцены под хохот и аплодисменты.

Когда сцена была очищена, стоящая рядом с нами с отсутствующим видом Ира Рожкова вдруг скинула на газон куртку и осталась в нежно-салатовом бальном платье, под приветственные крики порхнула на сцену… а я и не заметила, что простояла она все это время в туфлях на высоченных каблуках. К ней присоединился тот самый пират. И они сразу начали танцевать румбу, без музыки, но так четко и ритмично, что через минуту я уже слышала эту музыку отчетливо у себя в голове. И страстно, отчаянно, будто в последний раз.

К нам подбежал снова пропадавший где-то Володя, сказал:

– Ну вот, дело пошло, теперь в перерывах между номерами будем объявлять важную информацию. Справишься, Сав?

– Я?! – мне захотелось немедленно обратиться в бегство. – У меня же страх сцены, я даже за призом однажды не смогла подняться, скажи, Лиль!

– Правда, – очень серьезно подтвердила моя подруга. – Я за нее получала.

Но Тобольцев не намерен был выслушивать наши глупости.

– Короче, держи листок, тут все написано. Возможно, потом информация будет обновляться, тогда другой накатаю. Сейчас они дотанцуют – и твой выход.

Ребята на сцене как раз заканчивали танцевать пасодобль. В последний момент Ира дернулась вдруг на месте и упала вперед на вытянутые руки – кажется, у нее застрял между досками каблук. Толпа сочувственно ахнула, парень легко подхватил ее, буквально перекинул через плечо и под сумасшедшие аплодисменты понес со сцены с таким видом, будто так и задумано было. А Володя ладонью надавил мне между лопаток, продвигая в нужном направлении.

Забыв по пути все страхи, я взбежала по ступенькам, помахала над головой бумажкой, сообщив, что сейчас прозвучат важные объявления. Толпа еще больше сгрудилась вокруг маленькой сцены, напряглись полицейские, меня затрясло: вдруг им не понравится то, что я скажу, и накинутся со всех сторон? Но все же начала читать, до предела напрягая голос, болванчиком поворачиваясь в разные стороны:

– С семи часов вечера в городе вводится комендантский час. К этому времени мы просим всех разойтись по своим квартирам и оставаться там до восьми часов завтрашнего утра. Пожалуйста, проявите сознательность и заботу о своих соседях и знакомых: предупредите кого возможно, позвоните, вывесьте в ваших подъездах объявления. Если среди ночи кому-то понадобится экстренная помощь и вы не сможете позвонить, то постарайтесь привлечь внимание патруля из окна или с балкона. Если такой возможности нет, то возьмите в руки какую-то вещь или тряпку белого цвета и выйдите с ней на улицу, подайте знак ближайшему патрулю и оставайтесь на месте, пока к вам не подойдут.

Я перевела дыхание, и тут же со всех сторон обрушилась лавина криков, вопросов, проклятий. Пришлось скорее читать дальше:

– Завтра во всех районах города появятся раздаточные пункты и полевые кухни, там вы сможете получить горячую воду, еду, необходимые медикаменты и вообще все необ…

– А эвакуация? – пронзительно крикнула из толпы какая-то женщина. – Хоть тех, кто с детьми? Хоть деток спасите, ведь сгинем мы тут все…

Крик перешел в истерические рыдания и вой. Тяжело, недобро зашевелилась толпа.

Я заглянула в бумажку, но больше там ничего не было написано. Кто-то взял меня за плечи, переставил чуть в сторонку – это поднялся на сцену один из полицейских, тот, у кого была рация, он и стал отвечать на вопросы. Напуганная своим первым публичным выступлением, я уже ничего не слышала – едва не свалилась с крутых деревянных ступенек и попала прямиком в объятия Лили, услышала ее ласковый голос:

– Молодец, Саввочка, ты та-ак классно смотрелась и говорила очень четко. Ну все, пожелай мне ни пуха ни пера, сейчас я иду. Если от страха начну шептать или, наоборот, орать, помаши мне рукой, ладно?

– К черту, – пробормотала я от растерянности. – Ой, нет! То есть помашу…

Но Лиля уже взбегала по ступенькам, полицейский галантно протягивал ей сверху руку. Моя отважная подруга прямиком подошла к краю сцены, твердо провела рукой по струнам и своим невероятным голосом, глубоким и звонким одновременно, запела про «белой акации гроздья душистые». Если все разом и не стихло, то мужские голоса точно исчезли из общего гама: мужчины частенько немели при одном взгляде на Лильку.

– А хороша певичка, – пробормотал чей-то ошарашенный голос позади меня.

Вот так и пошло дело: после каждого выступления я снова читала по бумажке важные сообщения, каким-то образом к нам подтягивались все новые исполнители, отдохнувшие шли по второму разу. Ира Рожкова все же подвернула ногу, но ее партнер-пират вышел вновь и в одиночку исполнил какой-то лихой танец. Несколько раз, вычислив в Тобольцеве главного, подходили люди из толпы, спрашивали, могут ли выступить. Володя строго отбирал кандидатов, большинство отсеял, но некоторым позволил подняться на сцену.

Этот самый невероятный в моей жизни концерт длился почти пять часов и закончился в шесть, чтобы люди могли без спешки разойтись по домам. Я с трудом припоминаю, как мы уходили с площади, кажется, Володя обнимал нас с Лилей за плечи. Голова у меня отяжелела, горло было сорвано и болело даже при повороте головы – но такого подъема я никогда прежде не ощущала в своей не слишком богатой на события жизни.

– Кстати, девчонки, я у вас сегодня ночую, – как о чем-то давно решенном оповестил нас Володя. Понятное дело, мы не возражали.

Дома у Гальперов мы были в пятнадцать минут седьмого, сначала все вместе выгуляли стаю, потом прошлись по соседям и развесили объявления на входных дверях всех подъездов нашего двора. Плохо только то, что в кромешной тьме их все равно не будет видно.

В три руки мы сделали перевязку Грому. Потом Володя с бинтами в руках заглянул в гостиную, спросил:

– Эй, тебя перевязать или как?

По тону вопроса больше походило на то, что он не прочь придушить Нику этими бинтами. Тот лежал носом к стене и с безучастным видом буркнул в ответ:

– Не надо. Лилин отец присылал санитара, тот все сделал.

Честно говоря, таким пришибленным он мне даже больше нравился, хоть не возникают подозрения, будто что-то замышляет.

Потом Лиля у соседки отварила пельмени и заготовила аж три термоса с кипятком. Выйти на кухню Ника тоже отказался, и я отнесла ему еду и чай на подносе.

За столом сидели долго, перебирали события минувшего дня, даже смеялись – может, чтобы не слышать искаженные хрипами голоса сквозь громкоговорители, разгоняющие людей с улиц. Лиля расставила по кухне с десяток свечей, псы заняли свободные табуретки, тревожно и неотрывно следили за нами блестящими глазами-бляшками, словно ища подтверждение, что все в порядке и бояться нечего.

Чем больше сгущалась темнота за окном, тем сильнее у меня сжималось что-то в районе желудка. Все чаще прерывался наш разговор. Сейчас мне кажется, что предчувствие беды уже витало над нами, каждый ощущал – но никто не смог облечь это чувство в слова. Мухрик давно уже вскарабкался мне на колени и вроде безо всякого повода часто вздрагивал своим маленьким тельцем, Гном точно так же использовал колени Лили. Только Гром пытался выглядеть мужественно, но и то жался боком к Володиной ноге.

Где-то в районе девяти я взяла Мухрика на руки, подошла к окну и поразилась непривычной пустоте улиц. И темноте – ни одно окно не горело. Почти постоянно над домом пролетали вертолеты, ярким лучом высвечивали силуэты несущих дозор полицейских. Это хоть немного успокаивало.

А потом вдруг раздался вой, тоскливый и жуткий, как будто разом со всех сторон. И сразу за ним три одиночных выстрела, следом – автоматная очередь. Зашелся в отчаянном лае Гром, Мухрик на моих руках, кажется, вовсе лишился сознания и обвис мохнатой тряпочкой. Честно говоря, я была близка к его состоянию.

– Может, это бездомные псы волнуются? – тихим голосом предположил Тобольцев.

– Нет, это волки, их вой ни с чем не спутаешь, – ответила я. – Невозможно поверить, что они уже проникли в город.

Вдруг новая ужасная мысль поразила меня – и я прошептала:

– А вдруг они идут за нами?

Лиля тут же оказалась рядом, обняла за плечи:

– Саввочка, ну что ты, им до нас ни за что не добраться. Просто из-за темноты обнаглели, попутали город с лесом, но выстрелы их очень быстро разгонят.

Я совсем не была уверена в том, что не добраться: ведь квартира на первом этаже, и лишь оконные стекла вроде как защищают нас. Если вдуматься, этого так мало! Мне привиделась мохнатая тень, в прыжке выбивающая стекло, чтобы приземлиться на лапы посреди кухни.

– Все, расходимся по комнатам! – нарочито громким голосом скомандовала хозяйка квартиры. – Володя, я тебе постелила в папином кабинете.

– В последний раз я засыпал в такое время лет этак пятнадцать назад, – подметил Тобольцев. – Даже «Спокойной ночи, малыши» позднее.

– Ну, так можешь почитать, у папы прекрасная библиотека. Ничего, люди многие века жили при свечах, и никто от этого не умер. А здесь какая-то одна ночь. Сав, ты первая в ванную.

Я выбрала свечку потолще и поплелась мыться, рассуждая про себя о том, какой Лиля представляет следующую ночь в этом городе.

Мы с Лилей традиционно улеглись на тахте в ее комнате в обрамлении собак, становящихся с каждой минутой все более беспокойными. Мы пытались удерживать их тушки, прикрывали одеялом – но псы как заведенные вскакивали на лапы, топтались по нам, таращились в окна. Хотя здесь было потише, поскольку от улицы нас отделяла еще и лоджия, и все-таки время от времени мы слышали этот ужасный вой и следующие за ним выстрелы.

Мы, конечно, не спали. Две свечки продолжали таять на столе, а я подробно описывала Лиле наш визит в монастырский храм, и как водила Володю на могилу Сони, и наш поцелуй с Кириллом. Выслушав последнюю историю, Лиля довольно рассмеялась, на мои обиженные вздохи ответила:

– Ну вот, я же знала, что у вас с Киром обязательно все сложится и что это случится не совсем обычно, не заурядным способом.

– Да ничего у нас не сложилось, просто… минутная слабость. Ему, может, и жениться нельзя, если он в священники метит.

– Ой, постыдись, Савка, даже я знаю, что можно и нужно: неженатый к концу обучения священник не получает приход.

– Интересно, откуда ты это знаешь?

– Ну, связи нашей семьи с миром церкви оказались намного прочнее, чем хотелось бы, – невесело хмыкнула моя подруга. – Так что быть тебе матушкой Савватией. Зацени, наконец-то все станут нормально произносить твое имя.

– Разве что, – буркнула я, против воли вспоминая Кирилла, его крепкие руки и то, как он смотрел на меня – неотрывно, с робкой надеждой. И, видно, задумалась так глубоко, что отключилась.

Вот к этому я точно не была готова: заснув, вновь увидеть Машу и Матвея. Мне казалось, некие таинственные силы – не знаю из каких соображений, – но уже показали все, что мне стоило знать. И все же я ошиблась.

В моем сне была квадратная комнатушка с одним окном, длинным и очень узким – ребенок не протиснется. Пустая середина, узкие скамейки по периметру, в углу приткнулся боком обшарпанный письменный стол. Топится железная печка, кажется, буржуйка, так их называют. Ее дверца приоткрыта, рядом навалены дрова, от них идет пар. Пар почти скрывает Машу – она придвинулась к самому боку печки. Поверх пальто наброшен пушистый платок, концы его зажаты у девушки в кулаках, руки судорожно стиснуты чуть ниже груди.

Она сильно изменилась, осунулась, лицо сделалось усохшим, каким-то старообразным и больше не казалось симпатичным. Время от времени плечи Маши содрогались, она не кашляла, а, как сказала бы моя мама, бухикала, всякий раз утыкаясь губами в сгиб руки. И при этом не отрывала взгляда от перекосившейся обшарпанной двери в помещение.

Послышались шаги, вошел Матвей в одной рубахе, с руками за спиной. Сразу за ним следовал юный круглолицый солдатик с винтовкой, широкий в плечах, но маленький – шинель почти волочится по полу. Остановившись на пороге, он произнес, слегка заикаясь от волнения:

– Только вы недолго, а то я зараз с вами под монастырь попаду. И не шумите. Хорошо?

Маша с вымученной улыбкой кивнула, теперь она смотрела только на Матвея. Парнишка с винтовкой еще помялся на пороге – и задом нырнул в дверной проем.

Маша все глядела на Матвея и, наверно, ужасалась, как и я – так сильно он изменился. Лицо потемнело и усохло, взгляд стал мертвым, равнодушным, на Машу он глянул, только когда она в очередной раз затряслась, закрывая рот. Спросил:

– Ты здорова, Машенька?

Но почему-то было понятно, что он даже в этот момент не думает о ней. Девушка вяло кивнула.

– Напрасно ты пришла, – он едва заметно поморщился. – Мы ведь договаривались в прошлый раз, что в промозглую погоду тебе не стоит выходить из дома. Да и вообще не нужно было.

– Просто я сегодня узнала, что вечером приезжает следователь по твоему делу, – торопливо заговорила девушка.

– Да, меня предупредили…

– Матвей, я очень тебя прошу! – Маша наконец выпустила края платка и умоляюще протянула к нему руки. – Расскажи ему все!

– Машенька, я ведь ничего и не скрываю.

– Нет, ты просто объясни ему все насчет Святослава, что это именно он… Соню. И что он шантажировал ее твоим происхождением, запугивал, а потом…

– А я уже говорил об этом, – устало и равнодушно отозвался Матвей. – Но ничего не поделаешь: им больше нравится версия, что комсомолку убили монахи, да и газеты именно так об этом писали. Про Святика слушать никому не интересно, ну, разве что то, почему я его убил.

– Ладно, хорошо! – Маша распрямила плечи и вскинула голову, на миг становясь прежней, только очень бледной. – Тогда я сама добьюсь приема у этого следователя и все ему расскажу. Я свидетельница, он обязан меня выслушать!

– Маша! Вот теперь я тоже тебя прошу: не лезь в это дело! – повысил голос Матвей. – Мне ты все равно не поможешь, а сама попадешь в неприятности. Лучше уезжай еще до суда, мне так будет только спокойнее. А тебе нужно срочно заняться здоровьем, поезжай к своим родителям, на юг…

– Ты же знаешь, что я никуда без тебя не поеду! – оборвала его отчаянным криком девушка. – Они должны тебя отпустить, ты же воевал, был ранен! Мы уедем вместе, навсегда оставим этот проклятый город. Рано или поздно ты сможешь вернуться к нормальной жизни, ты сильный, а люди умеют проходить через ужасные вещи! Поступим учиться… а может, ребеночек родится, это ведь все равно как с чистого листа все начать…

Матвей, до того слушавший ее равнодушно, на последних словах дернулся, глаза его заледенели.

– Какой ребенок, Маша? Это гипотетически, или ты…

Он замолчал, в глазах теперь плескался настоящий ужас.

– Нет, но это ведь возможно, – совсем убитым голосом прошептала девушка.

– Маша, нет! Послушай, ну почему же ты меня не понимаешь? Со мной все кончено, и дело не в том, что меня осудят – я сам себе вынес приговор, еще раньше, когда убил тех троих. Я не должен иметь отношение ни к чему живому, нормальному, тем более к ребенку, разве это не ясно?

Но Маша ничего не желала понимать, теперь ее лицо стало замкнутым, отстраненным, скулы еще больше заострились.

– Мне все равно, что ты скажешь, – отчеканила она, глядя на огонь. – Каждый должен отвечать за свои преступления, верно? Вот я и отвечу. Это я рассказала Святославу о твоем происхождении, случайно услышала ваш разговор с Соней. Значит, моя вина.

– Зачем, Маша? – ошарашенно пробормотал Матвей.

– Не знаю, с отчаяния, видно. Я ведь понимала, что он за человек, знала про его одержимость Соней. И не сомневалась, что он использует полученные от меня сведения. Конечно, я знать не могла, что все обернется так страшно и кроваво, думала просто – не в вашу с Соней пользу. Ну что, хочешь и меня теперь убить?

Она встала, снова стянула платок на груди и животе. Матвей отвернулся к бойнице окна и совсем по-детски закрыл ладонями лицо. В комнату заглянул солдатик, а я проснулась.

Сердце колотилось как бешеное, и почему-то в первые секунды я даже не осознавала толком, где нахожусь. Руки мои шарили по стене в поисках какого-нибудь выключателя, наткнулись на бра, но свет не загорелся, конечно. Тут уж я понемногу вернулась в прежнюю реальность, да и глаза привыкли к темноте. Я вспомнила про свечку на блюдце, оставленную на тумбе с моей стороны, и не с первой попытки – руки ходили ходуном – но зажгла ее.

В комнате я была одна. В общем, как говорила частенько Анна Семеновна, подкалывая сына, «не нужно быть профессором, чтобы догадаться», где сейчас находится Лиля. Дверь в комнату подруга плотно прикрыла, поэтому псы остались со мной, только верный Гром лежал у самого выхода, сунув нос в дверную щель.

Наверно, настала уже глубокая ночь, но не было возможности посмотреть время. Я подошла к окну и с минуту вглядывалась во тьму. К счастью, там больше никто не выл, хотя и полицейских нарядов не было видно.

Я думала о своем сне. Даже сомнений почему-то не было, что Маша уже была беременна от Матвея, потому и платком так старательно занавешивалась, и даже рискнула намекнуть об этом – за что получила отлуп. Но ведь это меняло всю картину проклятия, разве нет? Хотя, если вдуматься, Маша едва ли дотянула до рождения малыша, уж больно плохо выглядела. Да и ребенок мог умереть при рождении или позже, времена были тяжелые, голодные.

Именно этот последний сон мне хотелось поскорее забыть, хотелось, чтобы он истаял в памяти, как чаще всего случается со снами (но не с этими – к сожалению, в них я помнила каждый штрих). Теперь к страшным воспоминаниям о расстреле добавилось сосущее чувство вины. Раньше мне казалось, что потомки двух девушек в этой истории страдают безвинно. Теперь я знала, что Маша – а именно с ней я без всякого прочного основания связывала себя – предала свою подругу. Понадеялась, что та испугается, даст слабину, отступится – и тогда Матвей достанется ей, Маше. Была ли в чем-то виновата Соня – это вряд ли мы уже узнаем. И потому я даже не была уверена, что хочу рассказывать этот последний эпизод Лиле…

Я замерзла у окна и уже хотела шмыгнуть обратно под одеяло – но застыла на месте, услышав шаги в коридоре, прямо под дверью. Сначала подумала, что это возвращается Лиля и лучше мне прыгнуть под одеяло и прикинуться спящей. Потом догадалась, что шаги, хоть и крадущиеся, но тяжелые, явно мужские. И странные: словно человек, сделав пару шагов, замирает и стоит, прислушиваясь.

Почему-то стало страшно, хотя я понимала, что, скорее всего, это Ника пробирается в туалет. Вон и Гром не лает, хотя уже и не лежит на паласе – стоит впритык к двери, напружинив лапы. Шаги стихли на время, видимо, миновав пространство перед Лилиной комнатой. Но я почему-то никак не могла успокоиться на их счет, все напрягала и напрягала слух. Вот, кажется, они снова возникли со стороны прихожей, но мимо моей комнаты не прошли, значит, это был не Ника…

Минуту все было тихо. А потом раздался женский крик, короткий и жуткий. И сразу за ним множество звуков: что-то разбилось, с силой стукнула дверь, потом мощные удары и что-то выкрикивающие мужские голоса, которые заглушал лай Грома и его бешеные скачки на запертую дверь. Поборов паралич страха, я распахнула дверь, выскочила в прихожую.

Там что-то происходило, вот только разобрать в темноте было ничего невозможно. Я понимала только, что двое лежат на полу в паре метров друг от друга, над одним лежащим низко склонилась темная фигура. И эта фигура вдруг шевельнулась и скомандовала Володиным голосом:

– Савка, свечу, быстро! И запри псов.

Я метнулась обратно в Лилину комнату, схватила блюдце со свечой, на обратном пути исхитрилась захлопнуть дверь перед мордой Гнома, тогда как тоскливый, похожий на плач скулеж Грома уже доносился из прихожей.

Теперь я могла разглядеть происходящее. На пороге кабинета Льва Исаевича лежала на спине Лиля, ее светлый халатик поверх ночнушки в районе груди уже весь сделался ярко-алым, неприятно блестючим. Тобольцев, стоя рядом на коленях, обеими руками давил на ее плечо. А чуть в стороне, ближе к входной двери скорчился на полу Ника. Одна его рука откинута поперек прохода, и в паре сантиметров от нее валяется во влажном пятне резак из кухонного набора ножей.

У меня были доли секунды, чтобы увидеть все это, а Володя уже кричал на меня вновь:

– Савка, звони в больницу! Найди Льва Исаевича! Скажи, что Лиля ранена, задета артерия, срочно нужна помощь. И в полицию, забрать этого… Все поняла?

Я, не теряя времени на ответ, уже мчалась в комнату Анны Семеновны. И тут мне несказанно повезло: после пары гудков ответил сам Лев Исаевич. А после первой же моей фразы разговор прервался, видимо, он отшвырнул трубку.

Я вышла обратно в коридор и сказала только:

– Помощь уже едет!

– Хорошо, – сдавленным голосом отозвался Володя. – Можешь мне помочь? Только на минуту, руки затекли. И Грома заодно уволоку.

– Конечно.

Я тоже опустилась на колени рядом с подругой, Тобольцев чуть сместил руки, быстро подвинул мои на нужное место, показал, с каким нажимом держать. Ладоням сразу стало горячо и мокро, я чувствовала, как толчками бьет в них Лилина кровь. А сама смотрела ей в лицо и пыталась понять, в сознании ли она. Лиля то открывала глаза, смотрела перед собой вроде как удивленно, потом снова медленно смыкала ресницы.

– Лилечка, – зашептала я. – Держись, умоляю, ради меня, ради нас всех… твой папа уже мчится сюда, мы рядом…

Какой-то шум заставил меня оторвать взгляд от ее даже теперь прекрасного лица, чтобы оценить ситуацию. И сердце мое оборвалось, хотя прежде казалось, что больше уже пугаться просто некуда.

Володя действительно сперва увел – точнее, унес на руках – Грома, который теперь в гостиной выл и рвался к хозяйке. Потом он склонился над Никой, взял его за откинутую руку, пощупал пульс, громко выкрикнул:

– Черт!

Я решила, это значило, что Ника мертв, но как раз в этот миг он начал подавать признаки жизни: засучил ногами, открыл глаза. Залепетал что-то неразборчивое, увидев лицо Тобольцева с оскаленным ртом и жуткими, разом потерявшими человеческое выражение глазами. Володя наклонился, схватил его за грудки и одним движением поставил на ноги, втиснул в стену. Потом осмотрелся, сперва глянул на нож, но потом его взгляд переместился дальше, на стену.

Я тоже туда посмотрела, но с моего места там все тонуло во мраке. Хотя зачем смотреть, я ведь слишком хорошо знала Лилину квартиру и помнила, что напротив входной двери в стену вбит большой железный крюк, оставшийся, видимо, на память о прежних временах этой квартиры и переживший ремонт. Сейчас на него вешали зонтики и собачьи причиндалы. И сейчас к нему Володя тащил обмякшего снова Нику…

– Володя, не надо! – крикнула я. – Он просто сошел с ума! Ты себя не простишь, если убьешь его!

Ничто не указывало на то, что Тобольцев хотя бы услышал меня.

– Пожалуйста, сейчас тут будет полиция, они займутся им!

Та же реакция.

– Володя! – рявкнула я таким голосом, который никогда не слышала у себя прежде. – Посмотри сюда, живо!

Тобольцев вздрогнул, повернул голову, посмотрел – не на меня, конечно, на Лилю.

– Она в порядке! – усилила я напор. – На меня смотри!

Наконец мне удалось поймать его взгляд, и я проговорила, подчеркивая голосом каждый звук, словно гвозди вбивала:

– Я снова видела тот странный сон. У Матвея и Маши мог родиться общий ребенок. Никто из нас – кроме Лили – не знает, чьим потомком он является. Ника может быть твоим братом. Планируешь стать братоубийцей?

Тобольцев оцепенел, вытаращил на меня глаза, и я поняла, что добилась главного: перемкнула его логику, воспользовавшись его же трюком с концертом. Рот удивленно приоткрылся, и маска зверя разом сползла с лица. Володя разжал руки, и тело Ники грузно брякнулось о пол.

– Многоюродным, – уточнила я уже своим обычным голосом, да что там – просто пискнула.

– В таком случае у меня и у него большие проблемы, – блекло проговорил Володя.

А тут уже дверь распахнулась и ворвалась бригада врачей во главе с самим Львом Исаевичем.