Одно неуловимое движение – это Володя развернувшейся пружиной вскочил на ноги, схватил Кирилла за грудки и стащил с табурета. Лицо Тобольцева побурело от напряжения, словно он собирался оторвать однокурсника от пола, что едва ли возможно – парни были одного роста. Тогда, освободив правую руку, он влепил кулак Кириллу в лицо. Я ахнула, но Оленин продолжал стоять с опущенными руками, не делая попыток защититься. Только зажмурился, когда Тобольцев снова замахнулся.

– Прекрати! – Я сообразила перегнуться через стол и повиснуть у него на руке. А Кирилл произнес тихим ровным голосом:

– Больнее, чем есть, ты мне все равно не сделаешь.

И Володя тут же как-то сдулся, ослабил хватку, потом так же, рывком, убрал руки за спину.

– Поясни…

– Я узнал о проклятии в одиннадцатом классе. Собирался после школы поступать в Духовную семинарию, а семья у нас светская, хоть и верующая. Родители сами посоветовали мне пообщаться с каким-нибудь священнослужителем, попросить совета, рекомендаций. Но в городе у нас храмы переполнены, все священники заняты под завязку, поэтому однажды я приехал сюда. Познакомился с отцом Анатолием, он взялся подготовить меня к поступлению. Однажды – мы чаще занимались у него на квартире, в городе – увидел у него на столе папку с какими-то документами, вырезками, ну и не удержался. Сунул нос. Сначала я думал, что он просто хочет написать статью или даже книгу обо всех этих местных легендах, страшилках, я их с детства слышал и уж точно всерьез не воспринимал. И вдруг в какой-то момент понял, что все серьезнее, ну, по крайней мере, сам Анатолий Евгеньевич в это искренне верит. Удивился, конечно, священники люди не суеверные. И все из него понемногу вытянул. Помню, шел после этого разговора домой, была весна, все только зацветало – и лишь полгода оставалось до предполагаемых событий. И вдруг меня словно накрыло, вдруг ощутил себя героем, ясно осознал, что именно я должен освободить этот город от проклятия. Сейчас, конечно, смешно и глупо вспоминать об этом, но тогда…

Кирилл тяжело перевел дыхание, на нас он не смотрел. И продолжил:

– В общем, достоверные сведения, как я сказал, были только о Лиле Гальпер. То есть мы знали, что она подходит по возрасту и что никаких других потомков Сони в городе нет и не ожидается. Я узнал, где она учится, познакомился, как-то в разговоре выяснил, куда собирается поступать. Еще я понял, что у Лили есть только одна самая близкая подруга, ты, Савватия, а парни – ну, они все время менялись, вы всех держали на расстоянии. Я все время искал… не знаю, поначалу была сильна уверенность, что я что-то смогу сделать, что решение на поверхности. И вдруг в какой-то момент осознал весь ужас ситуации. Прежде мне казалось, что не бывает безвыходных ситуаций… ага, пока сам не влип в нее по уши. Я с ума сходил эти два месяца…

– Стоп, почему? – оборвал его Володя, сверля подозрительным взглядом. – С чего это ты так уж распереживался?

– Не бойся, в Лилю я не влюблен, – хмыкнул Кирилл.

– Коротко, но ясно, – ответно усмехнулся Тобольцев, будто речь шла о чем-то пустяковом. – Погоди, так ты в Савку влюбился, что ли?

Я почувствовала, как становлюсь пунцовой, на глазах выступают слезы обиды от такого удивленного его тона.

Кирилл посмотрел сначала на меня, потом в упор на Тобольцева и ответил твердо:

– Да, я полюбил Савватию.

Захотелось немедленно убежать, но мне необходимо было узнать все до конца.

Удивительно, но больше нас всех смутился Тобольцев, лицо стало какое-то детское, незащищенное, и он вдруг похлопал по плечу того, кого лупасил минуту назад, сопроводив свой жест словами:

– Порядок, брат. Что дальше?

– Я перебрал тысячи вариантов, но все ведь сводилось только к двум: предупреждать вас или нет. Много раз хотел предупредить. Но кто бы из вас мне поверил? Хотя, по правде сказать, это не имело решающего значения. Достаточно было просто рассказать, никто ведь не станет убивать друг дружку, если выяснится, что именно этого от него и ждут. Есть даже такой прием в психологии, когда, например, супруги жалуются на ссоры, а им психолог говорит: «Ссорьтесь в два раза больше, и смотрите не халтурьте, и дня не пропускайте». Но тогда, возможно, погибнет весь город, и вы тоже. Значит, нужно уговорить вас уехать, а кто бы мне… замкнутый круг. Когда вы вчетвером пришли в храм, я все рассказал отцу Анатолию – прежде не говорил, слишком тяжело было признать очевидное. Но он тоже не знал, что тут можно посоветовать.

Он замолчал, и примерно минуту мы все обдумывали ситуацию. Потом Володя сказал:

– Ладно, прости меня. Я прокрутил в голове все варианты и понял, что на твоем месте тоже не знал бы, что делать. Тупичок. Как думаешь, что будет дальше?

– Не знаю. Собственно, опять же два варианта: все может каким-то образом наладиться. Ведь сказал же второй монах…

– Он ничего не сказал, – встряла я. – Матвей выстрелил раньше.

– Это не важно, главнее то, что он успел подумать. Значит, теоретически выход есть, но в чем он состоит – неизвестно. Это оптимистичный вариант. Но…

Он умолк, тяжело переводя дыхание.

– Ясно, – сказал Тобольцев. – И есть пессимистичный: все идет как идет, и мы движемся к гибели, как и было предсказано. И даже Никин побег ничего не меняет. Ведь никто же не знает, что чувствовали и переживали те прежние четверки и в какой момент нечто сводило их с ума!

Меня словно льдом сковало от нахлынувшего ужаса: да, все могло быть именно так, и побег Ники просто часть сценария, итог которого – наша гибель.

Приоткрылась дверь в трапезную, заглянула голова в платке, звонкий молодой голос позвал:

– Кир, тебя батюшка кличет!

Оленин тут же подскочил на ноги:

– Я ненадолго, ребята.

– Да мы тоже пойдем, в городе полно работы, – начал привставать и Володя.

– Да, понимаю, жаль, не могу вам там помочь…

– Ты тут на своем посту, – отрезал Тобольцев с каким-то особым чувством. И протянул Кириллу руку. Я подумала, что, если выпутаемся, эти двое точно станут отличными друзьями. Кирилл руку пожал, но сказал твердо:

– Только не своим ходом, сейчас попрошу вас подвезти. Ждите здесь или на улице, ладно?

И заспешил к выходу. Мы тоже вышли за ним следом, и, едва поднялись по трем ступенькам наверх, Володя спросил:

– Ну, покажешь?

– Что? – опешила я. – А, поняла. Пошли.

Я провела его в тот самый дальний от храма угол ограды, где мокла под дождем древняя стена, чернел крест и белел надгробный камень. Тобольцев сперва подошел к кресту, оглядел его, а потом сделал шаг в сторону и застыл над надгробием. Прошла минута, а он все стоял, и мне захотелось сентиментально разреветься. Именно так я всегда себе и представляла настоящую любовь: когда важно и дорого все, что связано с любимым человеком, даже если это могила прапрабабушки, умершей ровно сто лет назад.

Снова, как в тот раз, не пойми откуда возник Нерон, уже заново перевязанный, но не зарычал, а сел и прижался кудлатым боком к моей ноге. Затем легкий шорох за спиной – и появился Кирилл.

– Сергей Иванович сейчас поедет в город по делам и вас заодно отвезет. Минутку еще подождете?

– Заметано, – не оборачиваясь, сказал Володя. А Кирилл негромко обратился ко мне:

– Савватия, можно с тобой поговорить?

Меня, конечно, тут же снова бросило в жар, но я пошла за ним следом. На половине пути между церковью и оградой молодые елочки росли квадратом, образуя нечто вроде беседки. Оленин отвел рукой колючие ветки, пропуская меня – и мы оказались в укрытии.

– Прости, Савватия. Глупо вышло, – сказал он, не глядя на меня.

– Ты о чем это?

– О том, что мое признание прозвучало так не вовремя и неуместно.

– А ты планировал признаться мне в какой-то другой обстановке? – от смущения ляпнула я.

Парень улыбнулся, виновато развел руками:

– Вообще-то нет. Смысл ставить тебя в неловкое положение?

– Да я и так все знала!

– Догадалась? – Наконец Кирилл глянул на меня, и мне почудилась в его глазах вроде как искорка надежды.

– Лилька подсказала…

Оленин понимающе кивнул и вновь стал смотреть себе под ноги:

– Даже не сомневался, что она давно все просекла. В общем, прости. И я побежал, вечером попробую дозвониться до вас, у нас тут телефон в подсобке…

Он снова отвел ветки рукой, давая мне пройти, но – я не двинулась с места. Мне не хотелось уходить, а хотелось вот так стоять и разговаривать с ним. Или посидеть в трапезной, или побродить под редким дождиком вокруг церкви.

– Подожди! – я сама не заметила, как вырвалось это слово. – Есть еще полминутки?

– Конечно, – в голосе Кирилла явно сквозило недоумение. Неужели он настолько уверен, что совсем не интересен мне?

– Можешь меня поцеловать? – попросила я.

Оленин моргнул и задал вполне логичный вопрос:

– Зачем?

– Да, прости, глупая просьба… наверно, здесь и нельзя, у храма…

– Можно, вообще-то. – О, теперь он улыбается.

– Просто я в последний раз целовалась на школьном выпускном, и это было глупо и противно. И я даже не уверена, что было с тем, на кого я думаю. А вчера меня целовали против моей воли, что, сам понимаешь, оказалось в разы хуже. Вот так и помру с отвращением к этому делу.

Последняя фраза была сказана зря, судя по тому, как побелел Кирилл, только разбитая скула осталась багровой. И я даже не уловила, как он так быстро оказался совсем рядом, сжал мои плечи едва ли не до хруста, прошептал:

– Не говори так, даже в шутку, не надо. Я все сделаю, чтобы спасти тебя.

И поцеловал так, что у меня на миг остановилось дыхание. А потом сразу отстранился, пробормотал:

– Машина уже подъехала, идите.

И первым исчез за деревьями.

Поначалу ехали молча, даже Сергей Иванович явно сдал, а, возможно, у него что-то плохое произошло, потому что вел машину молча. Или, скорее, причина была в женщине в траурном одеянии, которая еще раньше нас уселась рядом с водителем, застывшая и безучастная. Мы с Володей устроились сзади, каждый смотрел в свое окно. А вот думали, как оказалось, об одном, потому что, когда уже шли по дороге между домами к нашему институту, Володя вдруг поймал меня за запястье, притянул поближе и спросил:

– Сав, ты вот как считаешь? Если бы тебе прямо сейчас предложили выбрать, пожертвовать собой ради города – или выжить, но город и все в нем погибнут… Ты как бы тогда?..

Я выдержала паузу, будто обдумывала его слова, хотя ответ был готов:

– Не знаю. Еще пару дней назад сказала бы, что спасала бы город, а теперь не скажу, вранье выйдет. Мне никогда еще так не хотелось жить, как сейчас. Вот говорят, что дети и подростки быстро взрослеют, когда приходит беда. А я вроде как наоборот, ощущаю себя все младше и младше. Возвращается детская радость и новизна всего вокруг. Ужасно хочется наслаждаться каждым днем, любить тех, кто любит тебя, а не выдумывать какие-то африканские страсти. Вот только не понимаю, что я раньше-то делала? Почему такое чувство, будто еще ни дня не жила?

Захотелось порыдать вволю, но нельзя было себе позволить – мы уже почти входили в институт.

– Понимаю тебя, – сказал Тобольцев, дружески положил руку на плечо. – Вот те же самые ощущения. Интересно только, если останемся живы, изменится ли что-то? Через двадцать лет отыщем в памяти прожитый по полной денек?

– Да наверняка! Если останемся…

В институтское здание нам пришлось долго ломиться: вахтерша тетя Фиделия открыла только после того, как мы подошли снаружи к окошку вахтерской, четко назвали свои имена и курсы, а еще фамилию проректора (хорошо, Володя ее знал). Только после этого дверь осторожно приоткрылась, мы протиснулись внутрь и едва не споткнулись о собачьи туши, вольготно раскинувшиеся по всему вестибюлю.

В гардеробной висела пара десятков курток и плащей – и Володя изумленно присвистнул:

– Вообще-то почти все должны быть на объектах, а здесь оставаться только дежурные для связи…

Поднялись по лестнице на второй этаж, и тут сразу на площадке навстречу нам попались двое парней: один сильно хромал, второй его поддерживал и страховал.

– Ильюха, что случилось-то?! – дернулся к хромающему Тобольцев.

Почему-то вид у обоих парней сделался смущенный, а Илья – парень из параллельной группы – сказал отрывисто, сердито:

– Да что, сам не видел, что на улицах делается? Назад мы ехали в объезд, центр не пересекали, хотя понятно было, что спокойствием в городе и не пахнет.

Второй парень, Сергей Демин, прислонил приятеля к стене и отчитался:

– Дело плохо, народ повсюду штурмует магазины. Мы поначалу пробовали их отстаивать, но сейчас уже, наверное, все разграбили. На площадку перед больницей постоянно прибывают вертолеты, в основном спецназ, взяли центр в оцепление. Но это только сеет панику, люди всеми возможными способами пытаются бежать из города: через лес, по железнодорожным путям – как угодно. Володька, учти, наши все уже на пределе. Большинство разошлось по домам, некоторые пришли сюда, тебя дожидаются. Не понимают, куда ты подевался…

– Я тоже не прохлаждаюсь, если что, – отрезал Тобольцев.

– Да я ничего такого… Но и ты пойми: почти все травмированы в этих уличных потасовках. А скоро ночь, света нет, наши говорят, что должны быть с семьями.

– До ночи вообще-то далеко еще! – не смогла промолчать я. Глянула заодно на часы: время двигалось к часу дня.

– Да это понятно, Сав, но ведь стемнеет уже к шести, – развернулся ко мне всем корпусом Демин, я только теперь углядела, что у него рассажена верхняя губа, он то и дело промокал ее рукавом. – Тут одна из девочек рассказывала, что в город привезли прожекторы, светодиодную технику, всякие генераторы – но все равно ничего у нас тут не светит, прикинь? – на последних фразах Сергей понизил голос, взгляд у него стал испуганный. – Только у машин пока фурычат фары.

Володя хмыкнул, словно давая понять, что совсем не удивлен. Я, в общем, чувствовала то же самое. Проклятие на новинках техники не обскачешь.

– Насчет эвакуации ничего не слышно?

Серега помотал головой, а стоящий до того молча Илья уточнил:

– Ну, мы спрашивали у военных, по их лицам все стало ясно. Никакой эвакуации не будет, пока они считают, что неадекваты – это типа зараженные. И что в любой момент могут появиться новые.

Он помолчал, поковырял ногой пол.

– Да, и вот еще важно: с семи вечера в городе вводится комендантский час. Никакого движения по улицам, везде будут вооруженные патрули. Об этом расклеили объявления, но без эксцессов наверняка не обойдется.

– Ладно, вы ведь уже по домам расходились? Ну и идите с миром, – отрезал Тобольцев совсем не мирным тоном. – С остальными сейчас сам побеседую.

И зашагал вперед, не заметив протянутой Серегой руки, так быстро, что я едва за ним успевала. Коридор тонул во мгле, хорошо хоть оставались открытыми двери некоторых аудиторий. Но все равно приходилось двигаться на ощупь, и я замерла на месте, когда сзади раздался топот. Но это Сергей догнал нас, сказал как ни в чем не бывало:

– Фух, помог Ильюхе одеться – и назад. Слушай, только надо что-то придумать, понимаешь? Иначе все разбегутся.

– Понимаю, – неожиданно миролюбиво произнес Володя. – Слушай, а помнишь, я тебя как-то в городе встретил, ты с гитарой шел?

Демину понадобилась пара секунд, чтобы переключиться. Потом ответил недоумевающим голосом:

– А, ну так я в Доме молодежи занимаюсь, это мы тогда к конкурсу готовились, а что?

– Сможешь сбегать за гитарой? И мухой вернуться сюда?

– Да зачем? – совсем обалдел парень; я, кстати, тоже. – Сейчас, понимаешь ли, как-то не до песен, все думают о семьях и как ночь пережить.

– Ты вроде как вернулся? – проникновенно спросил его Володя. – Так вот, я тебе дал задание. Твое право – его проигнорировать.

Поймал меня за руку и зашагал по коридору.

– Через полчаса подгребу! – донеслось нам в спины.

Володя хмыкнул – и взялся за меня:

– А ты, Сав, какие таланты имеешь? Поешь, танцуешь?

Мне поплохело от тревоги за приятеля. Уж не заделался ли Володя неадекватом, что я тогда Лиле скажу?

– Так, выкладывай, что задумал, иначе с места не сдвинусь, – вросла я каблуками отсыревших туфель в каменный пол.

Тобольцев, уже уйдя на десяток метров вперед, вернулся, встал совсем рядом, в полутьме приблизил свое лицо к моему – он улыбался, вопреки всему ужасу, что творился вокруг.

– Да вот придумал, Сав! Помнишь, когда утром шли к монастырю через центр, видели на площади деревянный помост?

– Ну да, это сцена, ко Дню города.

– Во-от, до Дня города еще нужно дожить, а мы, пожалуй, сегодня ею и воспользуемся. Устроим концерт.

– Зачем? – ахнула я.

– Затем, что люди такого сейчас меньше всего ожидают. У них просто перемкнет что-то в головах, если, конечно, у нас получится. Все эти компашки, что шляются по центру, начнут подтягиваться к сцене, мы сможем делать объявления, предупредить насчет комендантского часа, еще что-то важное. Конечно, трудно будет собрать ребят, но у меня много знакомых среди поющих и играющих, я же конкурс «Песенная весна» в городе второй год организую.

– Лиля здорово поет, – сообразила я. – Романсы лучше всего.

– Да я в курсе. Но она не сможет, наверно, и не захочет… ну, сама понимаешь, каково ей сейчас.

– Для города сможет, – в этот момент я была готова поручиться за свою подругу.

– Тогда сейчас поговорю с теми, кто еще не разбежался, – и сходим за ней.

В аудитории сбились за сдвинутыми партами человек пятнадцать наших, девушек даже больше, чем парней. Выглядели все подавленными, испуганными, и разговор у Володи с ними состоялся короткий. Он вкратце изложил свою идею насчет концерта – и после короткого изумленного замешательства разом оживились лица, посыпались предложения. Тихая Надя Миклашевская вдруг призналась, что играет на скрипке, чем здорово меня поразила. Было принято решение собраться в центре у сцены через час, Володя брал на себя переговоры с полицией.

А потом мы с ним поехали к Лиле. Когда она, услышав наши голоса, отперла нам дверь… ну, я-то слишком хорошо знала свою подругу, чтобы по одному ее взгляду понять: что-то не так в квартире. Как только Володя, который и по пути продолжал фонтанировать идеями, слишком громко произнес нечто вроде «Вот, Лиль, доставил твою подругу в целости и сохранности», она с напряженным видом подалась вперед и чуть прикрыла за своей спиной внутреннюю деревянную дверь, возвращенную на место и забитую фанерой. Как будто боялась потревожить кого-то в недрах квартиры. Или просто кого-то боялась.

– Там Лев Исаевич спит? – предположила я.

Отрицательное движение головой.

– А в чем тогда дело?

Лиля высоко подняла смоляные брови, сжала губы в нитку и тяжело втянула в себя воздух. Пока я пыталась разгадать эту пантомиму, Тобольцев устранил девушку с дороги, стремительно ударил пяткой о пятку, скидывая ботинки, и двинул в сторону гостиной. Мы ринулись следом.

В гостиной на диване полулежал с плотно закрытыми глазами Ника: голова бессильно откинута на подушку, укрыт до шеи пушистым пледом – моим подарком на последний день рождения Анны Семеновны. Кровь застучала у меня в висках, похолодели руки – вместе с его появлением словно вернулся в полном объеме весь ужас нашей ситуации.

– Это еще что за явление? – обратился к нему Володя. – Мы все думали, что ты уже далеко от наших мест.

Ника выждал еще с десяток секунд, притворяясь спящим, потом глаза все же открыл. И заговорил напрочь сорванным голосом, но и с некоторым апломбом:

– Ну да, я позаимствовал машину твоего дружка, думал, что сумею отсюда выбраться. Не только свою шкуру спасал, между прочим. Рванул через лес, по просеке. Не один я таким умным оказался, там уже в четыре утра движение было как по Невскому. Доехал до деревни Ивановка и понял, что финиш, дальше не прорваться: там уже торчали военные с автоматами, и даже деревянный мост через речку разобрали. Всех отправляли назад другим путем, вдоль железной дороги. Я и еще несколько машин попытались пробиться через поля, найти место, чтобы форсировать речку. Не знаю, может, тем ребятам и удалось – внедорожники у них были мощные. А я завяз в грязи посреди поля. Пошел к лесу, чтобы нарвать еловых лап, веток, надеялся выползти. А там они…

Он дернулся всем телом и снова прикрыл глаза.

– Кто, военные?

– Нет, волки, – с натугой выдавил Лучкин. – Сразу рванули за мной, я от них. Вроде и небольшие, но верткие, на ходу впивались в ноги, прыгали на спину – чтобы завалить или в прыжке горло перегрызть, не знаю. Я бежал от них, орал, пробивался к дороге. Потом упал, они сгрудились, только изготовились рвать – и тут выстрелы. Автоматная очередь. Это военные подоспели. Ну, с очередной перехваченной машиной отправили в больницу, я мало чего тогда соображал. Вот.

Он рывком скинул плед, стало видно, что лежит он в футболке и трусах, руки и ноги плотно перевязаны и бинты уже покраснели в некоторых местах, чем ближе к ступням – тем обильнее.

– А тут как оказался? – совсем уже мрачным голосом поинтересовался Володя.

Но ответила Лиля:

– Это папа увидел его в больнице, сидящим на стуле, там ведь больше коек свободных нет, и нет даже места для новых. И привез сюда, потому что вспомнил, что это вроде как наш с Саввочкой друг.

Слово «друг» Лиля процедила сквозь зубы. Но Ника к тому времени снова смежил ресницы и прикинулся, будто в отключке. Тобольцев с минуту испепелял его взглядом, потом повернулся к Лиле:

– Слушай, нам с тобой поговорить нужно… Этот тип, он вообще на своих двоих передвигаться может?

– В туалет сам ходил, – хмыкнула Лиля.

– Значит, если что, можно будет одного оставить? С собаками? А то тут нарисовалось одно дело…

– Пойдем на кухню, расскажете. Я как раз недавно кипятком запаслась и бутерброды наделала.

– Да я не хочу, Лиль…

– А придется себя заставить!

– Я позвоню из комнаты Анны Семеновны и присоединюсь, оставьте бутербродик, – сказала я им в спины.

– Ну конечно!

Снова ужасные секунды ожидания, хотя на этот раз трубку сняли довольно скоро. Ответила женщина, спросила мою фамилию, потом как по писаному оттарабанила, что с моими близкими все хорошо, перемен нет. Я ей не поверила – она говорила пустым голосом, как будто ей кто-то строго-настрого прописал выдавать именно эти фразы. Странно и страшно, но я и внутри себя чувствовала ту же пустоту, как будто уже поняла и приняла то, что папе, маме и Сережке не помочь и семьи у меня больше нет.

На кухню путь лежал мимо приоткрытой двери гостиной, и Ника окликнул меня:

– Саввушка, зайди!

Сперва хотела не услышать, да совесть мне возразила: все же человек ранен, может, помощь нужна. Я сделала только один шаг в сторону и застыла на пороге. Лучкин теперь лежал закрытый пледом до пояса, одну руку закинул на спинку дивана, другую свесил до самого паласа – видно, они его здорово беспокоили. Но обратился ко мне почти весело:

– Не рада видеть меня снова, да, милая?

Я ответила сдержанно:

– Ну, ты обещал, что больше не встретимся, я поверила…

– Ну, за это скажи спасибо тем адским волкам. Я и сам рассчитывал, что в это время буду уже в поезде, на пути к родителям и к родному дому.

– Сочувствую. Так тебе ничего не нужно? Тогда я…

– Признайся, на самом деле ты просто до ужаса напугана, так? Я заметил, какое у тебя было лицо, когда увидела меня. Боишься, что, раз мы снова все вместе, проклятие все же исполнится?

Но я уже успокоилась и внушила себе, что исполниться оно никак не может – мы знаем правду и не поступим так, как гласит проклятие, даже хотели бы – не сможем. И все же вводить Нику в курс дела уж точно не собиралась, много чести.

– Если будет что нужно – позовешь, – отрезала, покидая гостиную.

На самом деле мне было неспокойно, и не потому, что Ника снова объявился. Что-то не так было с ним самим: куда подевался прежний страх, отчаянное желание выжить, истеричный тон? Нынешний Ника был насмешливо-спокоен, несмотря на раны. Может, столкнувшись с реальным ужасом, побывав на пороге гибели, он стал смелее? Или в своем отчаянии дошел до полного равнодушия – я теперь знала, как это бывает.

Лиля у зеркала в прихожей расчесывала волосы. Дверь на кухню была открыта, там сидел Тобольцев с бутербродом в одной руке и чашкой кофе в другой и, замерев, таращился, понятное дело, на Лильку.

– Так ты примешь участие в концерте? – сразу смекнула я.

– А то! Володя просто поразительную вещь придумал, я до сих пор в шоке!

Если бы Тобольцев в этот момент жевал, я бы испугалась, что он подавился – так запылало его лицо.

– Хотя я бы под любым предлогом отсюда свалила, – продолжала Лиля, даже не потрудившись понизить голос – в гостиной наверняка было слышно. – Да, стая пока уходит к соседке, наденешь на ребят шлейки?

Со шлейками мне помог Тобольцев – уж очень неспокойно вели себя псы. Наверняка чувствовали, что мир вокруг них странным образом переменился и продолжает меняться.

А потом мы с Лилей порылись в ее шкафу и извлекли на свет ярко-алый плащ, купленный прошлым летом в Питере в дизайнерском магазине. С бесконечным множеством мелких пуговиц, уходящих под самое горло, в обтяжку наверху и стянутый бантом в талии, он выделялся невероятно сложным подолом, широким, многослойным, с драпировками. И смотрелся на Лиле так, что, надев его в магазине, снять его она уже не пожелала, и мы выгребли тогда все деньги, захваченные, чтобы весело провести летний денек.

– А бабаня говорила, у меня никогда не будет случая, чтобы его надеть, – глухим голосом произнесла подруга, застыв у зеркала в накинутом, но еще не застегнутом плаще. – Вот и нашелся.

– А ты не замерзнешь? – заволновалась я.

– Свитер потолще надену. Зато похоже на эстрадное платье, да?

– Лучше!

Скоро мы уже вышли из дома, Володя бережно нес за спиной гитару Лили.