– Сав, Сав, проснись, да что же это с тобой!

Я открыла глаза и еще успела услышать собственный крик, точнее, сорванный писк из парализованного ужасом горла. Никогда раньше мне не было так страшно видеть, как один человек отнимает жизни у других.

В комнате еще стояла полумгла, но сквозь портьерную щель уже струился серенький утренний свет. Лиля, причесанная и одетая, обеими руками удерживала меня за плечи, тревожно вглядывалась в лицо.

– Саввочка, ох, как ты кричала, что-то тебя здорово напугало во сне!

– Мне и сейчас еще страшно, – пробормотала я, вцепляясь, словно в спасательный круг, в теплые ладони подруги. – Слушай, можешь включить свет, я уже встаю?

Но Лиля со вздохом помотала головой:

– Не могу. Света с ночи нет во всем городе. В аварийке сперва отвечали, что разбираются, потом – что никак не могут определить причину поломки, теперь вообще не снимают трубку. Мобильники и компы тоже не пашут, хорошо, у нас сохранился стационарный телефон с диском, бабушка не любила современные. Очень смахивает на то самое «еще хуже», о котором говорил священник.

Тоскливо зашлось сердце. Я вдруг поняла, что должна срочно рассказать Лиле о том, что видела во сне, потому что не могу нести на себе этот груз. И про могилу и крест у ограды – тоже.

Рассказ занял примерно полчаса, потому что в середине его Лиля заявила, что не станет слушать продолжение, пока я не съем хотя бы бутерброд и не запью его кофе – так ее напугала моя бледность и слабеющий голос. Мы перебрались на кухню, и, пока я мазала хлеб маслом, Лиля сбегала к соседке и вернулась с горячим чайником – у Гальперов плита была стеклокерамической.

– Бабаня как в воду глядела, когда говорила, что не стоит отказываться от газовой, – бормотала подруга, разливая по чашкам кипяток. – Теперь вот намучаемся таскать, и соседей стыдно беспокоить.

Потом с ходу переключилась на другое:

– Ну, Саввочка, пей, ешь, а потом рассказывай дальше. Меня прямо распирает от нетерпения!

Я отложила едва надкушенный бутерброд – в горло ничего не лезло, першило, возможно, я просто сорвала его своими воплями. Запивая кофе едва ли не каждое слово, я довела свой рассказ до страшного финала – гибели двух монахов и послушника прямо на монастырском дворе, у старой красной ограды.

Мы долго и тяжело молчали, потом Лиля каким-то стиснутым голосом подвела итог:

– Значит, ты считаешь, что мы с тобой, Ника и Володя – потомки тех четырех ребят, что натворили кучу худых дел сто лет тому назад? И именно наша смерть или что-то близкое к ней остановит то, что сейчас происходит в городе?

На самом деле я ни в чем не была уверена.

– Тот монах хотел сказать что-то еще, но Матвей застрелил его.

– Понятно. То есть нет, ничего не понятно. Пусть моя прапрабабушка была комсомолкой и еврейкой, но, Сав, я не верю, будто монахи хотели сделать с ней что-то ужасное!

– Так я тоже ни на минуту в это не верю! – горячо поддержала я. – Наверняка во всем виноват тот скользкий тип, Святик. Соня любила Матвея, на Святика даже смотреть почему-то ей было страшно и противно. Но при этом сама вроде как захотела, чтобы именно он дежурил рядом с ней в первую ночь, а еще раньше с ним в лес пошла, когда все и случилось. Кстати, а что случилось-то? Не волк же в самом деле на нее напал. Сдается мне, что сам Святослав это и сделал. А потом себе голову и лицо разбил, чтобы свалить все на монахов! А кстати, как ты так быстро сообразила, что Соня именно твоя прапрабабушка, я же это не успела сказать?

– Да чего тут долго думать? Ведь дедушка-то мой, бабанин муж, по отчеству был Александрович, хотя я его совсем почти не помню. Но я знаю про прадеда Сашу, дедушкиного отца, что он молодым ушел на фронт, вернулся контуженным, но живым, женился. А в сорок пятом погиб, уже здесь, в этом городе, вроде как от рук сбежавших пленных немцев. Но ты же понимаешь…

Я понимала. И не находила слов. Навалилось ощущение какой-то нереальности происходящего, будто я так еще и не проснулась. Хорошо бы!

– Думаю, прадед просто не успел или не захотел рассказать жене про могилу своей матери у монастырской стены, иначе бы мы все про нее знали и навещали. Другая-то наша родня вся в войну погибла, не успели убежать от немцев.

– Лиля, ты ведь тоже эту могилу увидела во сне, – сообразила я. – Может, ты знаешь… видела, как умерла Соня? Кто говорил правду, а кто врал?

Но подруга огорченно покачала головой:

– Нет, я не видела такого четкого сюжета, как ты. Только могилу да имя на ней. А у могилы стоял какой-то человек в телогрейке, думаю, прадед Александр. И как будто он за что-то просил прощения у матери, что-то его мучило. На траве валялся пистолет, черный такой. И я видела храм за его спиной, а потом, когда мы первый раз туда пришли, вдруг картинка и сложилась. Нужно было сразу тогда отыскать могилу Сони.

– Это ничего бы не изменило…

– Да, наверно. Но, слушай, Сав, не все потеряно. Я верю, что этот кошмар можно остановить.

Когда моя подруга воодушевлялась очередной идеей, я всегда молча ждала дальнейших указаний. Так вышло и на этот раз:

– Я считаю, тебе нужно отправиться в монастырь и еще раз поговорить с Киркой, с отцом Анатолием. Понять, оказался ли твой сон просто сном, мешаниной из фактов и наших страхов или все так и было на самом деле. Если мы сами узнали правду о проклятии, то скрывать от нас больше нечего, верно ведь?

– Думаешь, они сами это знают?

– Да наверняка! И смогут рассказать, что потом случилось с Матвеем, Святиком и Машей. Ведь было же какое-то разбирательство, правда могла выйти на свет.

Ого, вот это здорово, мне до дрожи хотелось знать, что же произошло на самом деле и как сложились в дальнейшем судьбы ребят.

– Ты со мной?

– Нет, – сникла Лиля. – Папа скоро придет домой, чтобы хоть пару часов передохнуть. Я должна быть с ним, накормить, поухаживать.

– Будете готовиться к похоронам?

Подруга, закусив губу, помотала головой:

– Вряд ли. Жизнь в городе парализована, придется ждать, пока все хоть немного не придет в норму. Но одну я тебя, конечно, тоже не пущу. Скоро появится Володя, он звонил с утра. Думаю, мы его уговорим отвлечься на часок от дружины.

– Я могла бы позвонить Кириллу, чтобы за мной кто-то заехал, – засомневалась я. – А то неудобно, опять потащу туда Володю, а может, сны мои ерунда и меня там на смех поднимут. Или просто не скажут ничего, потому что все еще ждут, когда сработает проклятие.

Сказала – и содрогнулась. Неужели они там в самом деле равнодушно дожидаются, когда мы переубиваем друг друга и все закончится? Ну, ладно, не совсем равнодушно, жалеют нас – и все-таки ждут?

– Проклятье по-любому не сработает, – размышляя о чем-то, вслух произнесла Лиля.

– Почему?

– Потому что, если для этого нужны все четверо, то Ника утром уже сделал ноги. Скорее всего, его и в городе нет.

– Как это?!

– А вот так. У Тобольцева кроме Ники остался ночевать его приятель, который с машиной, Лучкин встал на рассвете, взял ключи от машины – и привет.

– Но ведь город вроде закрыт?

– Да, но Володя думает, он мог прямиком через лес махнуть или еще как-то. Ладно, – Лиля решительно поднялась, – пойдем стаю выгуливать, пока на улицах поспокойнее.

– Только мне сперва нужно насчет родителей дозвониться, – отозвалась я, тоже поднимаясь и чувствуя затопляющую мое нутро волну едкого страха перед возможным плохим известием.

– Только иди сразу в бабанину комнату, остальные телефоны не пашут, – напомнила мне Лиля.

Еще страшнее стало, когда трубку довольно долго никто не брал. Наверно, почти минута прошла, когда мне ответил предположительно тот самый парень с приятным голосом, который сам со мной связывался в самый первый раз. Но теперь он говорил так, будто до этого долго рубил дрова, а потом еще бежал километр до телефона: тяжело переводил дыхание и шмыгал носом.

– Ваши в порядке, – мне казалось, он изо всех сил старался быть убедительным. – Вот я смотрю сейчас по спискам: все трое хорошо провели ночь, нормально поели…

– Им лучше? – задала я до невозможности глупый вопрос.

Голос врать не стал:

– К сожалению, все поступившие в лазарет остаются в прежнем состоянии, медперсоналу еще не удалось понять, что с ними произошло, и подобрать оптимальное лечение.

– Спасибо, – вздохнула я.

Лиля в прихожей уже одела шлейки на мелких и ошейник на Грома, запаслась мешочками и совком. Мы послушали у двери, все ли в порядке в подъезде, – и покинули квартиру.

Только начинало светать, и в нашем дворе, зажатом между четырьмя домами, пока царил полумрак, тем более непривычный, что обычно в половине квартир горели к этому времени окна. А сейчас лишь в некоторых наблюдались одиночные огоньки, свечи или фонарики. По двору бродили собачники – их распорядок жизни ничем нельзя было сломать. Стылый воздух обжигал холодом лица и руки.

Мы устроились на скамейке и, оставив пока тревожные темы, обсуждали только хорошее: Гром выглядит и двигается гораздо бодрее, с аппетитом поел. Лиле пришлось привязать его за поводок к скамейке, чтобы не перетруждал травмированную лапу, и теперь пес, напрягая шею, с обиженным поскуливанием следил за беготней малышни. Иногда замирал и резко встряхивал головой, видимо, из-за болевых спазмов.

А потом во дворе появился Володя. Мне показалось, что сегодня он выглядит как-то иначе, словно за ночь повзрослел и стал серьезней, сдержанней. Хотя он и раньше казался мне взрослее всех нас, юных беззаботных идиотов. Губы крепко сжаты, лицо серьезное и озабоченное. Кожаная куртка застегнута под самый подбородок, на руке пламенеет повязка дружинника, под мышкой кипа каких-то листов. Я вдруг поразилась тому, как же он похож на Матвея. Подойдя близко и остановившись напротив нас, он спросил как-то очень деловито:

– Давно гуляете?

– Ага, засиделись дома…

Конечно, стоило Лиле заговорить, как лицо Тобольцева разом оттаяло, сделалось нежным и готовым к улыбке.

– Это хорошо, пусть сейчас орава набегается, но потом, Лиль, очень тебя прошу: никаких прогулок с собаками, пока я не приду или не пришлю кого-то из ребят. В городе с каждым часом все беспокойней, к ночи, наверно, станет совсем скверно.

– Но ведь столько полиции в городе, почему все равно хуже? – спросила я.

– А потому, Сав, что тысячи человек остались сегодня без Интернета, мобил и телевизора, наедине со своими страхами. И куда им пойти, чем заняться? Молодежь уже собирается большими группами, рыщет по городу. Слухи ходят самые зверские…

– Какие?!

– Да лучше вам, девчонки, и не знать, – в сердцах махнул рукой Володя, но все же озвучил. – И что город отключают поэтапно от всех коммуникаций, чтобы его уничтожить как источник непонятного заражения, – как будто нельзя это же самое сделать с коммуникациями! И старая песня про волков, кого-то они уже успели сожрать с утра. Про начало конца света, само собой. Слушай, Сав, лучше оставайся ты здесь, в безопасности, с Лилей. Хотя в дружине, конечно, сейчас каждый человек на счету…

– Нет! – прервала его моя подруга. – Саввочка пойдет с тобой, но не по делам дружины. Вас ждет еще одно посещение Волчьего монастыря…

Владимир слабо дернулся, собираясь возразить.

– …но сперва Савватия кое-что необычное тебе расскажет.

Пришлось мне по второму разу вещать о своих снах и об их причудливой связи с реальностью. Хорошо, что при Лиле, иначе, уверена, Тобольцев и слушать бы меня больше минуты не стал, поднял на смех. А так как миленький выслушал все до конца, только губы кусал и вздыхал тяжело, потом задал вопрос:

– Но с чего вы решили, дорогие девочки, будто мы с Никой вообще имеем к этому отношение? Ладно, с Лилей я понял, там даже фамилия фигурирует. Ты, Савка, видела все будто бы Машиными глазами и отождествляла себя с ней. Но лично мне никакие странные сны в последнее время не снились, видения не посещали, голоса в голове – и те помалкивали.

– Что ты у нас спрашиваешь? – тут же нашлась Лиля. – Это Кира и священник сразу нас вроде как узнали. Вот и спросите их об этом, теперь у нас благодаря Саввочке хоть какие-то козыри на руках имеются.

– Ладно, – сказал Тобольцев, хотя нежелание тащиться в монастырь было прописано на его лице четче, чем заглавные буквы в букваре. – Мы сходим. Если обещаешь, Лиль, что не станешь выходить сама на улицу и будешь очень осторожна. Пойми, сейчас даже мобилок нет, чтобы предупредить об опасности или попросить помощи!

– Обещаю! – с самым серьезным выражением на лице заверила его Лиля. – Я запрусь в квартире на все замки, соседи начеку, грозный Гром на стреме!

В этот момент грозный Гром как раз начесывал свою перебинтованную голову о колени Володи. Погладив его в последний раз по холке, парень рывком поднялся на ноги:

– Ладно, пошли, Сав, чего зря время терять. По пути вот еще бумажки расклеим в центре.

– А что там?

– Это… ну, я созванивался со знакомыми в Питере, узнавал, что говорят по телевизору, пишут в Интернете. Чтобы люди имели хоть какую-то информацию, хотя там тоже болтают и пишут полно всякой дичи.

Лиля выхватила из стопки один лист, плотно исписанный округлым четким почерком, изумилась:

– Ты что, все их написал? От руки?

– Ага, пришлось вспомнить, как это делается, все утро просидел, – засмеялся Володя. И тут же снова стал серьезным. – Ну все, пойдем, Лиль, провожу до квартиры. И двинем.

Через пять минут мы с Володей вышли за пределы нашего двора, и спокойствие замкнутого пространства тотчас же оказалось призрачным, разлетелось на мелкие кусочки, словно рухнувшая ледяная глыба. Здесь, на проспекте, во всех направлениях сновали люди с испуганными, какими-то непривычно растерянно-задумчивыми лицами; каждый словно обдумывал, что ему предпринять, чтобы не пропасть и не сгинуть в данной ситуации. У одних магазинов струились километровые очереди, другие просто были облеплены людьми так, что трещали витрины.

Когда пересекали центр нашего городка, Тобольцев в самом деле попытался расклеить в местах для рекламы свои самодельные листовки, но у этого простого действия оказались непростые последствия: за нами немедленно устремлялись десятки людей, требуя сказать, откуда информация и что еще нам известно. В конце концов Володя вручил всю пачку встреченному в районе кинотеатра парню из нашего института, но со старшего курса, тоже с красной повязкой на рукаве. И мы смогли ускорить ход.

Парк по-прежнему был закрыт для посещений, в будочке на входе больше не сидел охранник, приходилось двигаться вдоль ограды сквозь плотную толпу, какую прежде только на праздничных гуляниях можно было наблюдать в нашем городе.

Володя вдруг замер на месте, поозирался в ожидании, пока нас минует парочка людных компаний, схватил меня за плечо и утащил за выставленный у ограды основательный стенд с извещениями о ближайших парковых мероприятиях. И тут оказалось, что один из прутьев решетки подрезан и завязан едва ли не узлом, а мимо него вполне можно протиснуться.

– Откуда такие места знаешь? – хмыкнула я – до этого мы не обменялись ни словом. – Сам, что ли, выломал?

– Ну что ты, Сав, я ведь не хулиган какой, наоборот – вхожу в общество друзей городского парка.

– Серьезно? Это же для старичков!

– А я иногда таким себя и ощущаю, – ухмыльнулся парень. Но развивать тему не стал. – Груз ответственности, пустые мечты, разбитые надежды, понимаешь ли.

– Ой, да ладно тебе!

По пустынным аллеям, красным и золотым от последних опавших листьев, мы дошли до озера, где деловито плескались утки, в отсутствии подачек вынужденные вспомнить об альтернативных способах добывания пищи. На нас, скорым шагом проходящих по мосту, они глядели осуждающе, мельком и, бросив взгляд, уходили головой в воду. Вдруг посередине мостика Володя замедлил шаг, потом вовсе остановился, замер, словно вслушиваясь во что-то.

– Что такое? – задергалась я.

– Тише, Сав. Ничего не слышишь?

Я напрягла слух. Конечно, особой тишины в парке не было, с проспекта доносился густой шум дневного города, переругивались и били крыльями по воде утки, от ветра поскрипывали дряхлые ивы вдоль берега. Но потом я в самом деле услышала что-то непривычное: как будто вдали что-то пилили. И звук постоянно и очень быстро двигался в нашу сторону. Вдруг до меня дошло, что на самом деле это вой, не непрерывный, а какой-то кашляющий, с одышкой, будто на бегу.

– Пошли-ка отсюда, – рука Тобольцева нащупала мою ладонь, крепко сжала. Но я не сдвинулась с места, потому что… поздно было уже двигаться. За мостиком, между каменными колоннами – остатками еще царских построек – замелькали в траве серые спины, вой резанул по ушам. Серое полчище стремительно приближалось к нам.

– Давай сюда, за мной! – Володя уже тянул меня куда-то под мост, ноги вязли в размокшей почве, густая осока опутывала лодыжки. – Слушай, в крайнем случае лезем в воду, поняла?

– Ага…

Вдруг еще один звук добавился к вою – лай, злобный, сорванный, истеричный, но такой родной. Источник этого звука находился дальше, но надрывался так, что заглушал подвывания. Мы застыли, вслушиваясь.

– Кажется, удаляются, – через минуту шепнул мне в самое ухо Тобольцев. – Преследуют пса. Так, теперь давай в темпе.

Парой мощных рывков он выволок меня на прочную почву, после чего мы почти бегом припустили к выходу в лесопарковую зону, пачкая песочную дорожку выливающейся из обуви грязюкой.

– Это что было? – задыхаясь, на ходу пропыхтела я. – Волки? Откуда?

– Понятия не имею, но, похоже, этот город больше ни от чего не застрахован, – не особо оптимистично отозвался мой спутник.

Остаток пути нам повезло проделать без приключений, хотя идти по лесной дороге было очень страшно. Я облегченно вытолкнула скопившийся в груди лишний воздух, лишь когда увидела впереди мрачные стены монастырских строений и множество народа за оградой.

На паперти лежал Нерон, тяжело поводил боками, его холку украсила свежая рана, которую уже обработали йодом, даже шерсть сперва выстригли. Раньше, как можно догадаться, была и перевязка – окровавленный бинт с сильно изжеванными концами валялся тут же, втиснутый в землю тяжелой передней лапищей.

– Нероша, кто же так тебя? – пробормотала я, наклоняясь, чтобы почесать пса за ухом. По времени он не мог быть нашим спасителем, но, похоже, не остался в стороне от новой напасти. Нерон приветливо проворчал что-то, окинул нас внимательным взглядом и вновь уронил голову на лапы.

В храме служил отец Анатолий и еще несколько незнакомых священников, Кирилл, тоже в облачении, выполнял непонятные нам обязанности, так что пришлось набраться терпения и ждать. Я боялась, что Володя распсихуется из-за вынужденной задержки, но он стоял спокойно, внимательно слушал слова молитв и негромкие, берущие за душу напевы хора. Солнечный свет, что пробивался через узкие бойницы окон, и трепещущие огоньки сотен свечей не могли рассеять полумрак. Народу было множество, и все время подходили новые, так что к концу службы мы оказались буквально вжаты в стену. Тут нас отыскал Оленин, поманил к выходу из храма.

– У вас все в порядке? – напряженным голосом задал он первый вопрос.

– Не особо, – покаянно вздохнул Володя. – Не уследил я за Никой, просто не ждал от него такой прыти: парень свистнул машину и сейчас неизвестно где, возможно, давно уже за пределами города.

– Я ожидал чего-то подобного, – пробормотал Кирилл. – Не переживай, ты же не смог его связать или что-то в этом роде.

– Да я бы связал, не проблема. Если бы четко понимал, для чего это нужно. Но ты, друг, ничего ведь не объясняешь толком…

Кирилл молча присел на корточки рядом с псом, который одним глазом вроде как спал, другим мониторил окрестности, осторожно провел ладонью вдоль холки.

– Что, Нерон, развязался уже? А я-то старался, полчаса на перевязку угрохал…

– Кто его так? – спросила я.

– Ну, он ночью услышал что-то в лесу, сразу бросился туда. Боялись, что уже не увидим бедолагу больше, но он вернулся – вот с этим украшением.

– Он услышал вой? – уточнил Тобольцев. – Похоже, волки все же объявились на арене событий?

– Ну, если чего-то упорно и долго бояться – однажды оно точно возникнет, – скупо подметил Кирилл – ему явно не терпелось узнать, зачем мы вновь пожаловали.

– Нужно поговорить, – сказала я. – Отец Анатолий скоро освободится?

– На него не рассчитывайте, – мотнул головой наш однокурсник. – Сейчас пойдут отпевания, много, сплошной чередой. Может, вы для начала мне расскажете, в чем дело?

– Конечно. Просто хотели сразу вам обоим…

– Пойдемте в трапезную, – оглядевшись, принял решение Кирилл.

Так мы снова оказались в том уютном, хотя и прохладном помещении, где я вчера только пыталась говорить с Никой, а потом впервые по-настоящему молилась перед иконами. Кирилл извлек из подвесного шкафа термос, поставил на стол.

– Теперь вот все по старинке, утром воду в котле на костре кипятили.

– Погоди с чаем, сначала обсудим наши новости. Давай, Савка, рассказывай, – распорядился Володя. В этот момент он особенно был похож на Матвея из моего сна – и я с торопливой уступчивостью Маши изложила свои сны по третьему разу. Сначала от неловкости даже язык с трудом ворочался, пылали щеки – каждую секунду Оленин мог высмеять меня, оборвать, сказать, что это не имеет к делу ни малейшего касательства.

Но он слушал очень внимательно, на лице все больше проявлялось изумление, даже некий детский восторг, что ли. Когда я закончила, он молчал какое-то время, пока Володя не толкнул его локтем. Тогда Кирилл встрепенулся и произнес:

– Это поразительно, Савватия, но ты невероятно четко увидела события столетней давности. Ну, в смысле – фактическая сторона совпадает, ведь сами эти картинки из прошлого никому больше не известны.

– Это потому, что я потомок той девушки, Маши?

– Возможно…

– Кирка, пожалуйста, давай-ка расскажи нам, что тебе известно, – вроде как попросил Володя, но больше смахивало на то, что он готовится вытрясти признание любым возможным способом.

Но и сам Кирилл сегодня был гораздо сговорчивее:

– Хорошо, раз вы все равно знаете о проклятии, то и скрывать факты нет смысла. Но на самом-то деле нам мало что известно. Поиск свидетельств по той давней истории начался всего пару лет назад, сто лет – слишком большой срок. Уже и власть сменилась, и архивы многие были уничтожены.

– Короче, говори что знаешь! – взмолилась я, страстно желая узнать судьбы оставшихся троих ребят.

– Если короче, то так все и было, как Савватия видела в своем сне. Матвея арестовали тогда же, на монастырском дворе, те самые власти из района подкатили как раз в момент расстрела. Точнее, арестовали поначалу всех троих, но уже вечером Машу и Святослава отпустили, поскольку Матвей отрицал хоть какое-то их участие в случившемся. Его самого тоже выпустили через пару недель, учли контузию и ранение, ну и его подвиги на гражданской войне. А потом нужно учесть, что зверские убийства церковного люда как раз набирали обороты по всей стране, странно было за это судить. Только через полгода он снова был задержан за убийство – думаю, вы догадываетесь, кого именно…

– Святика! – выдохнула я.

– Ага! Каким-то образом он узнал – а может, просто догадался, – что на самом деле тогда произошло, и застрелил приятеля из того же наградного нагана, который ему вернули вместе со свободой.

– А ЧТО тогда произошло, скажи?! – умом я понимала, что нужно не перебивать, а слушать, но оказалась не в силах себя обуздать.

– Ну, этого уж точно никогда никто не узнает. Однако есть предположения: дело в том, что после второго ареста биографию Матвея шерстили очень серьезно, и оказалось, что он-то был из дворян, причем из очень знатного рода, крайне отрицательно относящегося к революции, само собой. Не совпал взглядами с родителями на происходящие в стране перемены, сбежал из дома, взял фамилию своей кормилицы, даже имя позаимствовал у молочного брата – и на фронт, защищать новый порядок в стране. Но Святослав это узнал, может, сам Матвей поделился с ним по дружбе. Но не учел, что его дружок – хитрый лис, и к тому же одержим любовью к красавице Соне. Девушку Слава и стал шантажировать тем, что сообщит на ее любимого куда нужно, и это может кому-то сильно не понравиться. Может, он впервые заговорил с ней об этом как раз во время патрулирования леса, потребовал определенных преференций за сохранение тайны. Соня не далась, вышла потасовка, девушка упала головой на камень и сильно травмировалась. Так, что Славка даже принял ее за мертвую, запаниковал, бросился искать Матвея с Машей и впаривать им безумную историю об убившем девушку волке. А тем временем на Соню наткнулись монахи, собиравшие хворост, отнесли в обитель. Но потом Святослав остался дежурить рядом с ней ночью – Соня сама так захотела, может, думала, что после пережитого страха он будет сговорчивее. Или просто боялась выпускать из виду – вдруг бросится доносить на друга. Но он стоял на своем, требовал, чтобы Соня не рассказывала ребятам, что он с ней сделал… может, он снова ударил ее, но, скорее, при такой травме с нее хватило и самого разговора, перенапряжения, страха. Соня умерла, и он убежал. Отец Анатолий считает, что он подался в какое-нибудь злачное место и там нарвался на драку, самого себя так точно не разрисуешь. Потом спрятался в роще у монастыря и стал ждать, когда придут ребята, чтобы разыграть свое дьявольское представление. Боялся, что монахи догадались о случившемся и заложат его. А они ведь…

Кирилл замолчал, сокрушенно покачал головой. Поморщился, как от боли, словно для него эта история случилась только вчера, а не сто лет назад. Я чувствовала примерно то же самое.

– И что случилось дальше? – тихо спросил Тобольцев.

– Ну, на этот раз Матвею грозило серьезное обвинение. Но до суда он не дожил, умер в камере при невыясненных обстоятельствах.

Я судорожно сглотнула, стараясь сдержать слезы. Невозможно было поверить, что все закончилось так печально.

– Почему? – напрягся Володя. – Предположения хоть имеются?

– Ну, предположения-то есть. Двоюродный брат Святослава служил в угрозыске, мог договориться с уголовниками, к примеру, а может, и договариваться не пришлось. Или сказались контузия, перенапряжение всех сил. Маша после этого еще какое-то время работала на заводе, но вынуждена была уволиться – у нее началась чахотка. И уехала из города, больше о ней ничего не известно.

Мы помолчали немного. Я словно прочитала книгу, берущую за живое, но ошеломившую безотрадным концом. Даже Володя не сразу справился с собой, чтобы задать новый вопрос:

– Но в городе ничего странного и пугающего в тот раз не случилось, верно я понял?

– Верно. Монах, который профессор, отсрочил беду. Понятно, что эту историю все забыли, да о ней и не знал почти никто. Впервые проклятие дало о себе знать в сорок пятом году, уже после освобождения города от фашистов. Тогда вдруг что-то случилось, люди в большинстве своем стали вести себя странно, будто забыли о порядочности, доброте, хотя в целом сохраняли память и навыки. Собак тогда мало кто держал, так что катастрофа оказалась куда глобальнее. Собирались в толпы, крушили, убивали друг дружку. Власти даже подумывали втихаря уничтожить город, закидать бомбами, предлог легко можно было найти. Но через пару дней все резко прекратилось, жители просто не помнили, что с ними произошло и что они успели натворить. Но, конечно, никто с проклятием это не связал тогда, хотя слухи о нем все же ходили…

– А когда связали?

– Только после событий девяносто пятого года. Тогда стали тут восстанавливать храм. Первый отец-настоятель наслушался рассказов о проклятии от прихожан, сначала пытался донести до них, что все это ерунда, суеверия. Но потом в самом деле начал собирать сведения, документы. И много чего нарыл интересного, так что против фактов было уже не пойти. Тогда и крест установили…

– Значит, в самом деле… – пробормотала я.

Кирилл вздохнул, но качнул утвердительно головой:

– Иногда Господь попускает случаться таким вещам, особенно когда проклятие произносится перед самой смертью, испуганным и отчаявшимся человеком. Всевышний как будто ждет, чтобы люди сами нашли выход из этой беды. Если бы еще знать, что хотел сказать второй монах… но выход наверняка есть…

– Хорошо, тогда вопрос к тебе: почему сразу нам все не объяснил? – сурово перебил Тобольцев. – Вот вместе бы и искали выход, если мы в самом деле имеем к этому касательство. Хотя пока не вижу какое, кроме, конечно, Лилиного варианта.

Лицо Оленина вмиг побледнело и сделалось виноватым. Он долго подбирал слова, чтобы снова заговорить:

– Да, доказательств вроде как никаких. Только в случае с Гальперами мы точно проследили все линии родства, потому что ее семья жила в городе и у Сони остался сын Саша. Он здесь рос и учился, в сорок первом ушел на фронт, после ранения в сорок пятом вернулся сюда. И погиб при непонятных обстоятельствах во время всех этих событий, застрелился… на могиле матери.

Я охнула – и немедленно вспомнила рассказ Лили: рыдающая фигура на коленях у камня.

– А что до всех остальных ребят, то у них детей не осталось, разве что Маша могла после отъезда выйти замуж и родить кого-то, но в это слабо верится, она ведь уже была больна. Вот какая-то родня наверняка оставалась у каждого. Но, как мы ни старались, узнать их фамилии, проследить судьбы, – это оказалось делом немыслимым.

– Но тогда я ничего вообще не понимаю!.. – явно начал терять терпение Тобольцев.

– Но в событиях семидесятого и девяносто пятого годов очень ярко прослеживалась тенденция: четверо ребят, которые прежде нормально общались и были связаны учебой, – и вдруг кто-то из них убивал другого, кто-то сам на себя руки накладывал или оказывался осужден. Их как будто за какие-то ниточки притягивали друг к дружке, к городу, даже тех, кто были из совсем других мест. За это мы и уцепились. Отследили твой случай, Савватия, – он мазнул по мне виноватым взглядом. – У тебя ведь тетя в прошлый раз погибла, от рук самой близкой подруги…

Он замолчал, я севшим голосом закончила:

– Лилиной тети.

– Да. Непонятно, что там в самом деле произошло, – похоже, из-за парня. Хотя парней было двое, один другого после этого сделал инвалидом, сам попал в колонию, там умер.

– Понятно, – глухо произнес Володя. – Инвалид у нас в роду точно имелся.

– Так и стало ясно: беда с городом прекращается, когда эти ребята сами себя подводят под монастырь, – тихим голосом закончил мысль Кирилл.