13 января 1925 года Патриарх решил лечь в клинику Бакунина (тогда у нас еще оставались и частные клиники, НЭП еще продолжался). Есть упоминание, что, когда Патриарх приехал в эту клинику, главный врач клиники чуть ли не на колени встал перед ним при входе, умоляя его не ложиться в клинику, понимая, что он не сможет ему гарантировать полной безопасности. Может быть, этого и не было, а был какой-то разговор, но все это свидетельствует о той атмосфере, которая окружала Патриарха и сопровождала его приезд в больницу.

В палате, куда поместили Патриарха, не было иконы, и Патриарх распорядился, чтобы его келейник принес икону из ближайшего Зачатьевского женского монастыря. Тот отправился в монастырь и принес икону Благовещения Пресвятой Богородицы, которая и стояла все время пребывания Патриарха в больнице.

Началось интенсивное лечение, и состояние святителя стало улучшаться. Митрополит Петр посещал его в больнице каждый день, приходили и другие его ближайшие советники. Патриарх был в курсе всех дел в Церкви, активно участвовал в решении вопросов высшего церковного управления, а когда его состояние улучшилось, стал выезжать на богослужения. Богослужения вызывали большое стечение народа. Для Патриарха это была большая нагрузка, тем не менее, он отправлялся на эти богослужения.

Так постепенно наступила весна 1925 года, и казалось, что все закончится хорошо.

Лечили Патриарха добросовестно, и это видно из того, что он активно занимался церковными делами, посещал богослужения. Конечно же, в это время он находился под очень пристальным надзором ГПУ. И уже весной, когда переговоры с властями о нормализации отношений между Церковью и государством вел преимущественно митрополит Петр (Полянский), власти стали требовать подписания нового патриаршьего послания, в котором бы в еще более приемлемой для властей форме заявлялось о лояльности Церкви, критиковались все те, кто, с точки зрения властей, подлежал критике. При этом Патриарху давали понять, что в послании можно высказать и свои пожелания властям, которые, возможно, будут удовлетворены.

Требовалось написание послания, которое бы, давая приемлемую для властей характеристику отношений между Церковью и государством, подтверждало, что у нас нет гонения на Церковь, как об этом говорили на Западе. Кроме того, вы помните желание властей дискредитировать Патриарха перед лицом тех православных христиан, которые были настроены непримиримо в отношении большевистского режима.

Переговоры велись между митрополитом Петром и властями не одну неделю. Митрополит Петр приносит варианты послания Патриарху, они их обсуждают. Все это требует от Патриарха очень большого напряжения. В канун праздника Благовещения святейший Патриарх Тихон и митрополит Петр окончательно согласовывают вариант послания.

Патриарх отправляется на Благовещенскую службу. Естественно, напряжение было довольно большое, тем более, что Патриарху накануне удалили несколько зубных корней из десны. У него начался отек в горле, к вечеру 7 апреля повысилась температура. Клинические детали во всей полноте не известны, но состояние Патриарха стало резко ухудшаться. Быстрое ухудшение здоровья могло происходить и по естественным причинам (грудная жаба – это очень серьезная болезнь). Патриарху стало совсем плохо, и он 7 апреля в 23 часа 30 минут, трижды перекрестившись на икону Благовещения со словами «Слава Тебе, Боже», отошел ко Господу.

Когда митрополит Петр прибыл в клинику, там уже находились представители властей. Телефоны Патриарха прослушивались. Естественно, узнав из разговора его келейника с митрополитом Петром о кончине Патриарха, власти не преминули там появиться.

Патриарх скоропостижно скончался, подписав накануне приемлемое для властей и для него послание. Это косвенно говорит о том, что в тот момент власти не были, может быть, заинтересованы в смерти Патриарха. А власти требовали одного – они готовы были согласиться с непримиримостью Патриарха в отношении к обновленцам, готовы были, может быть, подождать, если бы Патриарх продолжал отказываться запрещать в священнослужении карловчан – главное жесткое требование в переговорах между властями и патриархом сводилось к тому, чтобы Патриарх взял на себя обязательства не рукополагать епископов и священников без предварительного согласования с властями, поскольку властям нужно было заполучить право контролировать кадровую политику Церкви. И в случае, если бы Патриарх на это согласился, власти готовы были предоставить ему регистрацию, легализовать ВЦУ. Вдумаемся в то, что происходило все эти годы. Приходы у нас как-то регистрировались. А епархиальное управление, ВЦУ пребывали все эти 8 лет в «безвоздушном пространстве» с правовой точки зрения. Юридически их не было, поэтому любой местный орган власти мог конфисковать здание епархиального управления или патриаршего управления, мог игнорировать их во всех своих документах.

Это было очень серьезно, потому что Церковь стремилась легально существовать, а государство ее легально не признавало – не признавало ни ВЦУ, ни епархиального управления. Представители Церкви были очень заинтересованы в легализации. Однако, они не хотели платить за это страшную цену, которой являлся контроль властями над кадровой политикой Церкви. И последнее послание Патриарха Тихона, хотя там содержалась масса лояльных заявлений в отношении власти, отнюдь не означало, что Патриарх согласился на это главное требование. Большевиков не допускали к тому, чтобы они могли своим согласием или несогласием определять кандидатов в епископы и священники Православной Церкви.

* * *

Итак, митрополит Петр прибыл в больницу, он уже, конечно, понимал, что теперь ему, скорее всего, придется взять на себя бремя Высшего Церковного Управления. Власти же, со своей стороны, тоже решили отнестись очень внимательно к происшедшему: событие обсуждалось на заседании политбюро ЦК РКПБ – на самом высоком уровне. В постановлении говорится следующее:

Строго секретно. Прилагается записка начальника секретного отдела ОГПУ Дерибаса в ЦК РКПБ Мехлису.

Товарищам Стеклову («Известия ВЦиК»), Ульяновой М.И.

(«Правда»), Далецкому («Рост»), Крумину («Экономическая жизнь»), Смирнову («Рабочая газета»), Яковлеву («Крестьянская газета» и «Беднота»), Верхотурскому («Московский рабочий»), Меньжинскому.

Слушали опросом членов Политбюро ЦК сообщение ОГПУ о смерти Тихона…

ОГПУ докладывает Политбюро о смерти Патриарха.

Постановили от 8 апреля 1925 года. Не печатать в сегодняшних вечерних газетах сообщение о смерти п. Тихона. В обычном газетном порядке поместить на видном месте сообщение в газетах за 9 апреля, ограничившись извещениями: где и в чьем присутствии умер, от какой болезни, кто лечил.

Секретарь ЦК.

И здесь же – секретная записка Дерибаса Мехлису, которая обсуждалась на заседании Политбюро.

7 апреля 1925 года в 23 часа 45 минут умер в больнице Бакунина по Остоженке 19 патриарх Тихон в присутствии постоянно лечивших его врачей: Е. Н. Бакуниной, Н. С. Щелкан и послушника Тихона Пашкевича.

Смерть произошла от очередного приступа грудной жабы.

Кроме перечисленных врачей, Тихона консультировали профессора: Кончаловский, Шервинский, Плетнев, ассистент Кончаловского доктор Покровский, бывавший у Тихона ежедневно.

В день смерти у Тихона, кроме того, была консультация специалистов по ухо, горло и носу из профессоров Свержевского и докторов Енкина и Мещерского. (Это в связи с отеком, который возник у него в горле. – о. Г.). Утром 8 апреля Тихон был, после предварительного обряда, доставлен архиереями в свою квартиру в Донском монастыре, где и предположены его похороны. Желательно, чтобы пресса сообщением такого порядка и ограничилась.

Начальник секретного отдела ГПУ Дерибас.

Именно это сообщение появилось в газетах 9 числа.

Что можно сказать о версии убийства Патриарха властями? Конечно, если бы властям убийство Патриарха было выгодно, они бы его совершили, у них впоследствии был очень большой опыт устранения своих оппонентов именно в больницах, причем, самых разных оппонентов: от Михаила Васильевича Фрунзе до митрополита Николая (Ярушевича).

Было ли выгодно властям устранение Патриарха в это время? Трудно сказать. На первый взгляд кажется, что невыгодно, коль скоро с Патриархом был достигнут определенного рода компромисс, хотя бы относительно его послания.

С другой стороны, возможно, характер переговоров свидетельствовал о том, что Патриарх категорически отказывался впредь от каких-то компромиссов, и, возможно, было удобно его устранить тогда, когда удалось достичь максимума уступок, как казалось властям.

Здесь остается только гадать. Для нас этот вопрос, может быть, никогда и не будет разрешен, ибо, как вы понимаете, чаще всего распоряжения о ликвидации тех или иных лиц отдавались устно, а не письменно, и в архивах ничего, может быть, не удастся найти.

Но для нас важнее другое: как поминать Патриарха? Карловчане с самого начала безусловно приняли версию его убийства и канонизовали его как священномученика. У нас его канонизовали как святителя, учитывая еще сложность политической ситуации в это время, но ничто не возбраняет поминать его как исповедника, каковым он безусловно являлся: и аресты, и покушения – все это было.

Вопрос же о его насильственной или естественной смерти пока остается открытым.

Итак, архиереи перенесли Патриарха Тихона в Донской монастырь, и 10–12 апреля у гроба служились панихиды, и началось прощание народа со святейшим Патриархом.

12 апреля произошло торжественное погребение в Донском монастыре. Нужно сказать, что в это время в Москву съехалось почти 60 архиереев. Это было нечто совершенно уникальное. После разгона Собора 1917–1918 годов никогда еще в Москве не собиралось такое количество православных архиереев.

60 архиереев не составляли тогда и половины православных архиереев, ибо многие находились в ссылках, лагерях. Обратите внимание, что Патриарх Тихон уже в годы Гражданской войны взял очень своеобразный курс. Когда арестовывался правящий епископ той или иной епархии, он назначал на его место викарного епископа, поэтому у нас в это время появляются епископы с самыми фантастическими титулами (Ковровский, например). Действительно, бывало так, что в одной епархии было по несколько епископов именно потому, что епископы в любой момент могли быть арестованы, и нужна была замена, но правящий был один.

Некоторые видят в этом даже своеобразный знак того, что Патриарх в этих условиях попытался значительно увеличить число епископов, что жизненно необходимо и по сей день.

В Москву же съехалось 60 архиереев, и это было очень много.

Похороны Патриарха вызвали очень большое стечение народа в Москву, и власти, возложив всю ответственность на церковную иерархию, не пытались этот приток народа ограничить, многие тысячи прощались с Патриархом. Вроде бы, нужно этому умилиться, но умиляться как-то не получается, потому что если бы такое стечение народа в Донской монастырь имело место, когда Патриарх почти целый год пребывал там в заключении в 1923 году, возможно, ему удалось бы избежать годичного заключения, возможно, давление на него не было бы столь сильным, возможно, не пришлось бы ему покаянно обращаться в Верховный Суд РСФСР, но это наша замечательная черта – любить по-настоящему только покойников. А пока Патриарх Тихон был жив, где были все его почитатели?

Но важно было то, что власти, конечно, были поражены стечением народа, и не пытались организовывать никаких провокаций.

А после погребения Патриарха, 12 апреля 1925 года, все съехавшиеся в Москву архиереи собрались для того, чтобы огласить завещание Патриарха Тихона. Оно было оглашено митрополитом Петром, и на основе его было принято следующее постановление своеобразного архиерейского Собора, стихийно возникшего, которого власти старались не допускать все эти годы, и который все-таки состоялся как Собор архиереев, пусть неполный, в связи с кончиной Патриарха. Итак, постановление этого архиерейского совещания:

Убедившись в подлинности документа (завещания Патриарха Тихона о передаче власти) и учитывая:

1) то обстоятельство, что почивший Патриарх при данных условиях не имел иного пути для сохранения в Русской Церкви преемства власти, 2) что ни митрополит Кирилл, ни митрополит Агафангел, ни находящиеся теперь в Москве не могут принять на себя возлагаемых на них вышеприведенным документом обязанностей (один из них был в ссылке, другой в тюрьме – о. Г.), мы, архипастыри, признаем, что Высокопреосвященный митрополит Петр не может уклониться от данного ему послушания, и во исполнение воли почившего Патриарха должен вступить в обязанности патриаршего Местоблюстителя.

Тут же был принят и циркуляр о поминовении митрополита Петра как Местоблюстителя патриаршего престола. Причем, как вы понимаете, здесь имелась в виду такая форма местоблюстительства, о которой говорил Собор зимой 1918 года. К митрополиту Петру переходила вся полнота прав Патриарха, хотя он был третьим в завещании патриарха после митрополита Кирилла (Смирнова) и митрополита Агафангела (Преображенского).

Это произошло 12 апреля. 13 апреля митрополит Петр подписал акт о восприятии власти Местоблюстителя и на следующий день в сопровождении епископа Тихона отправился в редакцию газеты «Известия», куда передал последнее послание Патриарха, то самое послание, которое много недель они обсуждали и которое стало последним посланием Патриарха Тихона.

Постараемся внимательно познакомиться с этим посланием, текст которого появился в центральных газетах после того, как был передан 14 апреля митрополитом Петром в редакцию газеты «Известия». Сравним это послание с посланиями 1923 года, но одновременно попытаемся понять, что обусловило версию о его подложности, и что, самое главное, предопределило внутреннюю борьбу Патриарха прежде, чем он его подписал.

В годы великой гражданской разрухи по воле Божией, без которой в мире ничто не совершается, во главе Русского государства стала Советская власть, принявшая на себя тяжелую обязанность – устранение жутких последствий кровопролитной войны и страшнейшего голода.

Вступая в управление Русским государством, представители советской власти еще в январе 1918 года издали декрет о полной свободе граждан веровать во что угодно и по этой вере жить. Таким образом, принцип свободы совести, провозглашенный конституцией СССР, обеспечивает всякому религиозному обществу, в том числе и нашей Православной Церкви, права и возможность жить и вести свои религиозные дела согласно требованиям своей веры, поскольку это не нарушает общественного порядка и прав других граждан.

Декрет о свободе совести был признан Собором 1918 года актом гонения на Церковь. Прошли годы, и практическая ситуация оказалась настолько безысходной и страшной, что Церковь стала желать хотя бы выполнения этого декрета, потому что то, что творили власти в стране, по сравнению даже с этим декретом, представлялось как явное беззаконие. И здесь впервые очень четко Патриарх Тихон заявляет, что декрет о свободе совести может быть положен в основу отношений Церкви и государства как документ, приемлемый как для государства, так и для Церкви.

С одной стороны – это уступка, но уступка не столько давлению властей, сколько уступка историческим обстоятельствам, ведь Поместный Собор принял в своем определении относительно декрета о свободе совести пункт о том, что любой клирик или мирянин, участвующий в реализации тех положений декрета, которые ограничивают церковную жизнь, подлежит соответственно либо извержению из сана, либо отлучению от Церкви. Была надежда на то, что люди не допустят таких изменений в государственно-церковных отношениях, которые поставят Церковь в уязвимое положение. Но народ, увы, безмолвствовал, поэтому приходилось теперь полагаться на этот декрет, ибо его выполнение реально могло хоть как-то облегчить положение Церкви.

Дальше, продолжая фразу о приемлемости декрета для церковно-государственных отношений, Патриарх пишет:

А поэтому Мы в свое время в посланиях к архипастырям, пастырям и пасомым всенародно признали новый порядок вещей и Рабоче-Крестьянскую власть народов, правительство коей искренне приветствовали.

Тут явная фактическая несообразность. В каком послании Патриарх признает новую систему отношений и приветствует рабоче-крестьянскую власть народа? Мы не знаем ни одного такого послания. Зачем же писать столь явную неправду?

Нужно сказать, что именно этот фрагмент послания заставляет предположить, что оно, наверное, подвергалось довольно скороспелой сторонней редакции. Косвенное указание, что такая редакция была осуществлена в государственных органах, есть. Но из текста только здесь можно увидеть эту редакцию.

Пора понять верующим христианскую точку зрения, что «судьбы народов от Господа устрояются» и принять все происшедшее как выражение воли Божией. Не погрешая против Нашей веры и Церкви, не переделывая чего-либо в них, словом, не допуская никаких компромиссов в области веры, в гражданском отношении мы должны быть искренни по отношению к советской власти и работе СССР на общее благо, сообразуя распорядок внешней церковной жизни и деятельности с новым государственным строем, осуждая всякое сообщество с врагами Советской власти и явную или тайную агитацию против нее.

Вознося молитвы наши о ниспослании благословения Божия на труд народов, объединивших силы свои во имя общего блага, Мы призываем всех возлюбленных чад Богохранимой Церкви Российской в сие ответственное время строительства общего благосостояния народа слиться с Нами в горячей молитве ко Всевышнему о ниспослании помощи Рабоче-Крестьянской власти в ее трудах для общенародного блага.

Формулировка очень категоричная, о молитве за советскую власть Патриарх раньше не писал. Но здесь не нужно видеть чего-то неправославного. И о римских императорах, гнавших Церковь, христиане молились.

Призываем и церковно-приходские общины, и особенно их исполнительные органы, не допускать никаких поползновений неблагонамеренных людей в сторону антиправительственной деятельности, не питать надежд на возвращение монархического строя и убедиться в том, что Советская власть, действительно, – народная, Рабоче-Крестьянская власть, а потому прочная и непоколебимая.

Это скорее констатация печального факта: да, рабоче-крестьянская власть, которая будет изводить рабочих и крестьян после того, как изведет дворянство, интеллигенцию, духовенство, все равно остается, действительно, народной, потому что народ ее терпит, народ ее принимает, народ соучаствует в ее преступлениях, и это, скорее, печальная констатация страшного факта русской истории.

Я думаю, что для Патриарха этот вывод был крайне тяжел. Ему долгое время не хотелось думать, что большевистская власть – это власть, которую народ готов поддержать, но когда народ годами с ней не боролся и годами соучаствовал в ее преступлениях, приходилось делать такой вывод. Тем хуже для народа, но не для Патриарха, не для Церкви.

Мы призываем выбирать в церковно-приходские советы людей достойных, честных и преданных Православной Церкви, не политиканствующих и искренне расположенных к Советской власти.

Деятельность православных общин должна быть направлена не в сторону политиканства, совершенно чуждого Церкви Божией, а на укрепление веры Православной, ибо враги Святого Православия – сектанты, католики, протестанты, обновленцы, безбожники и им подобные – стремятся использовать всякий момент в жизни Православной Церкви во вред Ей. Враги Церкви прибегают ко всякого рода обманным действиям, понуждениям и даже подкупам в стремлении достигнуть своих целей. Достаточно посмотреть на происходящее в Польше, где из 350 находившихся там церквей и монастырей осталось всего лишь 50. Остальные же или закрыты, или обращены в костелы, не говоря уже о тех гонениях, каким подвергается там наше духовенство.

Это тоже – дань власти. Тема Польши всплывает и в послании, и в постановлении Политбюро, так что Патриарх в своем послании должен упомянуть и ситуацию в Европе в неблагоприятном для европейских властей смысле.

В Польше, действительно, происходили очень большие ограничения в правах, но все это, конечно, не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось здесь. Там продолжали оставаться достаточно многочисленные приходы, там действовали богословские факультеты, на которых подготавливали православное духовенство, и когда в 1939 году восточные области Польши были присоединены к Советскому Союзу, то там количество приходов на несколько уровней превосходило количество приходов на душу населения в Советском Союзе.

Ныне Мы, с милостью Божиею оправившись от болезни, вступая снова на служение Церкви Божией, призываем вас, возлюбленные братья-архипастыри и пастыри, осудив еще раз всякое сопротивление власти, злонамеренные против нее умышления, мятежи и всякую против нее вражду, разделить Наш труд по умиротворению паствы Нашей и благоустроению Церкви Божией.

Наши враги, стремясь разлучить нас с возлюбленными чадами, вверенными Богом нам – пастырям, распространяют ложные слухи о том, что Мы на патриаршем посту не свободны в распоряжении словом Нашим и даже совестью, что Мы засилены мнимыми врагами народа и лишены возможности общения с паствой, нами ведомой.

Мы объявляем за ложь и соблазн измышления о несвободе Нашей, поелику нет на земле власти, которая могла бы связать Нашу Святительскую совесть и Наше патриаршее слово.

Небоязненно и с великим упованием взирая на грядущие пути Святого Православия, Мы смиренно просим вас, возлюбленные чада Наши, блюсти дело Божие.

И далее еще один, очень важный момент. Это уже то, что Церковь смогла в результате переговоров выкроить для себя.

Вместе с этим Мы выражаем твердую уверенность, что установка чистых искренних отношений побудит Нашу власть относиться к Нам с полным доверием и даст нам возможность преподавать детям Наших пасомых Закон Божий, иметь богословские школы для подготовки пастырей, издавать в защиту Православной веры книги и журналы.

Конечно, практически ничего выполнено не было, хотя Журнал Московской Патриархии выходил некоторое время в начале 30-х годов, как раз тогда, когда резко усилилось гонение на Церковь.

Что можно сказать об этом послании? Оно, конечно, не выходит значительно из ряда посланий, которые Патриарх подписал после выхода из заключения в 1923 году. Конечно, оно еще более категорично, но никаких отступлений от чистоты Православной веры здесь нет. Здесь есть лишь тяжкая необходимость Патриарха считаться с тем страшным фактом, что богоборческая власть у нас прочна, крепка и многие еще годы и десятилетия будет еще оставаться единственно возможной формой власти.

Подделка ли это?

Из текста этого не видно, но допустить редактирование этого послания не митрополитом Петром, а государственными чиновниками, возможно. Хотя послание вышло в дни, когда почти 60 русских иерархов было в Москве, ни один из них не попытался как-то оспорить его подлинность, его содержание, не попытался отмежеваться от этого послания. Это означает, что даже если не со всем содержанием этого послания епископы, съехавшиеся в Москву, были согласны, они, видимо, считали, что это – необходимая уступка властям.

Что касается возможности переделки каких-то его фрагментов в государственных органах, то если такого рода информацией и располагал тот же митрополит Петр (а он не мог не видеть изменений, он текст этого послания знал очень хорошо), он не счел необходимым акцентировать на этом внимание, ибо счел переделки, внесенные в послание, непринципиальными.

И это для нас особенно важно. Что бы ни говорили о поддельности этого послания, для нас важно то, что те, кто был в Москве, а это 60 архиереев, многие из которых потом займут совершенно непримиримую позицию в отношении власти, сочли это послание для Церкви полезным, как полезным его для Церкви счел и будущий глава Зарубежной Церкви митрополит Анастасий.