«Собор» 1923 года был лишь шагом на пути кардинального изменения всей церковной жизни. Дальнейшие шаги нетрудно было бы представить, познакомившись с программами обновленческих организаций. Давайте познакомимся с тремя программами подобного радикального изменения церковной жизни.

В программе «Союза церковного возрождения» главное внимание уделялось литургической реформе. Такая организация, как «Живая церковь», была более заинтересована в том, чтобы, почти ничего не меняя в Церкви, передать реальную власть в ней белому духовенству. А «Союз общин древлеапостольской церкви», возглавлявшийся Введенским, особенно подробно останавливался на вопросах, касающихся догматических реформ. Чтобы не приводить все программы от начала до конца, остановимся на наиболее характерных и наиболее радикальных предложениях.

Вот что говорится о сфере догматических реформ в программе «Живой церкви», которая была принята в мае 1922 года. Попытаемся понять, какого рода богословское содержание скрывается за этими формами:

Восстановление евангельского первохристианского вероучения с нарочитым развитием учения о человеческой природе Христа-Спасителя и борьба со схоластическими извращениями христианства.

Казалось бы, христологическая тема в Православном Предании очень четко определена Вселенскими Соборами. Что это за несторианские размышления? Несложно предположить, что имелось в виду. Якобы историческая Церковь недостаточно уделяет внимания вопросу о служении Церкви конкретному земному человечеству; судить о том, как служить земному человечеству, можно лишь после того, как будет пересмотрено учение о Христе, будет выделен именно Его человеческий аспект, якобы оттесненный на второй план в историческом Православии. Но здесь речь идет о покушении на догматические формулировки сразу нескольких Соборов, которые рассматривали христологическую проблематику.

Развитие учения о происхождении мира от творческой воли Божией при участии производительных сил природы.

На первый взгляд, сложно сказать, что здесь имеется в виду, но безусловно, что желание понять мир без промысла Божия (Бог сотворил мир, а дальше – «производительные силы природы»), из его естественных, научно объяснимых закономерностей, было одним из основных у Введенского, который очень много говорил на темы религии и естествознания.

Страшный суд, рай и ад, как понятия нравственные.

Это означает сомнение в онтологической реальности и Страшного суда, и рая, и ада.

У Введенского еще более радикально говорится о некоторых догматических аспектах обновленческой идеологии.

Полная незыблемость Никео-Цареградского Символа Веры. Союз, однако, решительно выдвигает необходимость пересмотра догматики, в которой не только царствует неоплатонизм, но и современный капитализм, перенося ненормальное отношение классов на самое небо: Христос, Его небесный византийский двор, святые в качестве министров и т. д. Вот иллюстрация современного капиталистического устройства неба.

Если отбросить эту дикую политическую фразеологию, то мы здесь прочитываем, что для обновленцев незыблем лишь Никео-Цареградский Символ Веры. Все остальные догматические установления Церкви, включая принятые на последующих Вселенских Соборах, могут подлежать пересмотру. И, наконец, характерное обвинение Православной догматики в неоплатонизме. Это один из излюбленных аргументов протестантов.

Таким образом, перед нами программа пересмотра догматического учения Церкви, отказ от принципов, которые делают православного православным. Такие преобразования, если бы они были приняты соборно и проведены в жизнь, означали бы, что догматика Русской Православной Церкви превращается в догматику еретическую со всеми вытекающими отсюда последствиями для сакраментальной и канонической жизни Церкви.

Большое внимание в этих программах уделялось теме морали. Это тоже характерно: обновленцы постоянно подчеркивали, что мораль – это важнейшая сфера религиозной жизни человека, ибо через мораль религия научает человека быть активным членом общества. Вот что мы читаем у Красницкого:

Развитие нравственного учения о спасении в мире в обычных условиях, в трудовой жизни человечества. Опровержение монашеского учения о спасении личном, путем отрицания им мира и попрания естественных потребностей человека, человеческой природы, что ведет к нравственному разложению и уничтожению рода человеческого.

Здесь есть глубокая неприязнь и непонимание монашества, очень примитивный аргумент людей, чуждых духовной жизни, что монашество противоречит человеческой природе, монашества быть не должно, хотя опыт человеческой природы показывает, что у многих народов на протяжении тысячелетий существовал этот институт, значит, для человечества он не может быть признан противоестественным.

У Введенского по вопросам морали:

Современная мораль христианства насквозь пронизана духом рабства. Мы же не рабы, но Сыны Божии; изгнание духа рабства, как основного принципа морали, из системы этики есть дело Собора. Также должен быть изгнан капитализм из системы морали. Капитализм есть смертный грех, социальное неравенство недопустимо для христианина.

Мы уже говорили о том, что стремление утверждать возможность существования на земле некой совершенной социальной системы и в то же время заявлять, что все, что было с этой системой не связано, – смертные грехи, это совершенно нехристианская постановка вопроса. Любая социальная система в мире должна быть несовершенной, потому что мир отпал от Бога. Здесь они следуют социальному утопизму большевиков.

В связи с моралью возникает очень важная тема внешнего положения Церкви в плане каноническом и в плане ее взаимоотношений с государством. О канонах у Введенского говорится очень четко:

Каноническое устройство Церкви есть не евангельское устройство Церкви. Христос не знает юридических норм. Поэтому должен быть на основании апостольских традиций, а также требований современной жизни, выработан действующий комплекс правил, которым и надлежит руководствоваться взамен устаревшей «Книги правил».

Отмена «Книги правил» – это отмена, в том числе, таких канонов, которые были приняты и Вселенскими Соборами, и могут быть соответственно отменены только на этом уровне. Но обновленческий «собор» на практике это уже сделал.

У Красницкого выражено проще и прямее:

Открытие свободного доступа к епископскому званию пресвитерам, состоящим в брачном сожитии со своими супругами, применительно к практике первых веков христианства.

Высшее и епархиальное пресвитерианское управление с участием епископов, клира, мирян, всех на равных правах.

Красницкий вообще уже рассматривает епископство, как некий титул для церковного администратора, он требует уравнения в правах пресвитера и епископа, т. е. даже разрушает трехстепенную церковную иерархию.

И последнее из программы Введенского по поводу отношений Церкви и власти:

Собор в отношении власти должен поставить Церковь не только в положение лояльное к Советской власти, но и тем более открыто признать, что эта власть мирскими методами проводит лучшие Христовы идеалы.

Во внутренней своей жизни Церковь должна до конца проводить принцип апостольского коммунизма: каждая приходская община есть трудовая коммуна, прежде всего.

То, что это прежде всего евхаристическая община, Введенский полностью игнорирует.

Таковы программы двух крупнейших обновленческих организаций. Реализация этих программ на практике привела бы к тому, что Православная Церковь в России превратилась бы в еретическое сообщество, в котором не было бы ни сакраментальной жизни, ни каноничной иерархии, ни православного вероучения.

Сложность ситуации заключалась в том, что если, скажем, Антонин Грановский был одержим идеей литургической реформы: богослужение сразу перевести на русский язык, литургию существенно изменить, престол вынести на середину храма; то сторонники Введенского, и в особенности Красницкого, очень быстро поняли, что это отпугнет многих, и они в богослужении мало что меняли, они изменяли именно вероучение Церкви. А это тем более опасно, что по видимости их «церковь» оставалась православной, однако власти ее почти никак не преследовали, в отличие от патриаршей Церкви, и у многих мог возникнуть соблазн ходить именно туда. Разрушение патриаршей Церкви при сохранении этой обновленческой псевдоцеркви могло сделать незаметной для некоторых категорий христиан потерю Церкви. Обновленцы создавали бы иллюзию сохранения церковной жизни там, где ее уже не было.

Антонин Грановский главное свое внимание уделял литургической реформе. Нужно сказать, что основные идеи Антонина Грановского принимались и Красницким и, в особенности, Введенским. Они лишь по тактическим соображениям не выставляли это на первый план. А Антонин Грановский говорил все прямо, да еще экстравагантным языком. Вот что предлагала программа его организации.

Переход на русский язык богослужения признать чрезвычайно ценным и важным приобретением культовой реформы, неуклонно проводить его, как могучее орудие раскрепощения верующей мысли от магизма слов и отгнания суеверного раболепства перед формой. Живой, родной и всем общий язык один даст разумность, смысл, свежесть религиозному чувству, понижая цену и делая совсем ненужным в молитве посредника, переводчика, спеца, чародея.

Конечно, примитивизм восприятия священнического служения поражает. Это пишет православный епископ, для него служение священника – это служение «переводчика, спеца, чародея». Это говорит о внутренней глубокой расцерковленности мироощущения самого Антонина, о том, что он не чувствует каких-то реальностей церковной жизни.

Другое дело, что здесь, наверное, он использует какие-то имеющие место в церковной жизни отрицательные явления. Посмотрите на многих священников, которые изо дня в день совершают требы, и вы почувствуете, что у многих это, действительно, происходит совершенно механически, они часто не продумывают, не «проживают» слов молитвы. Действительно, словно некие магические заклинания. Но это не значит, что нужно принимать то, что предлагает Антонин. Далее он пишет:

Русскую литургию, совершаемую в Московских храмах Союза, рекомендовать к совершению и в других храмах Союза, вытесняя ею практику славянской т. н. «златоустовой» литургии, от которой Златоуст отрекся бы, если бы услышал, как ее совершает духовенство теперь.

Действительно, по своей форме литургия св. Иоанна Златоуста отличается от той, которая была во времена св. Иоанна Златоуста, здесь естественное развитие, хотя златоустовская основа остается. Но что предложит взамен Антонин Грановский? Он, будучи знатоком древних языков, собрал последования древних восточных литургийных чинов, сделал из них компиляцию, перевел ее на русский язык и таким образом служил. При этом престол находился в центре храма.

Благословить составление нового требника по намеченному уже Союзом пути с усугублением и одухотворением содержания и чинопоследования Таинств в противоположность магическому смыслу нынешних чинопоследований.

Те, кто со вниманием читал требник, не могли не заметить, что на самом деле требник – это очень содержательная в богословском плане книга. Она даже дает возможность проповедовать и миссионерствовать на должном уровне. Скажем, если вы кого-то крестите, то не надо даже особых проповедей произносить, надо просто внимательно растолковывать смысл молитв, смысл совершаемых действий, это будет лучшая школа катехизации.

Антонин Грановский этого в требнике не видит, лучше сказать, что не хочет видеть. Когда он упрекает его в некоем «магизме», то это говорит лишь о том, что он сам сакральную, сакраментальную сторону церковной жизни уже совершенно не воспринимает.

Храм считать центральным пунктом, единственным для удовлетворения всех религиозных нужд верующих, как общих, так и частных, упраздняя частные требы на домах.

Здесь Антонин Грановский просчитался, такую реформу не приняли бы и обновленческие священники, потому что без треб на домах очень сложно священнику жить в плане материальном. Но интересно, почему это ему приходит в голову. Зачем освящать дом, хлев, гумно? Сакраментальная жизнь Церкви продолжается и вне стен храма. Храмом является вся природа, весь мир Божий. Поэтому, если мы возьмем все случаи освящений в требнике, так ненавистном Антонину Грановскому, мы увидим на самом деле подчеркивание космического смысла сакраментальной жизни; таким образом, происходит освящение творения. Для него это уже несуществующий план церковной жизни. За освящением быта за стенами храма стоит мысль об освящении всей жизни христианина, поэтому с какой стати следует запрещать освящать дом, бытовые внехрамовые стороны жизни христианина?

Посмотрим, что же он пишет о храме.

Открытый алтарь приветствовать, как возвращение к той внутренней архитектуре храма, которая была единственной в течение первых шести-семи веков и давала слиянность и задушевность молитвы священнослужителя с присутствующими, как обстановка, завещанная нам великими святителями-литургистами, открытым предстоянием с народом, воспламеняющим народ в общей молитве.

Антонин Грановский забывает, что иконостас появился неслучайно, что Церковь продолжала свое творчество и после первых шести – семи веков. Для него совершенно отсутствует богословский, мистический смысл иконостаса, смысл иконы. Для него это просто «перегородка», он дальше этот термин и употребляет. При этом подход очень примитивный: открытым алтарем, престолом, вынесенным на середину храма решать проблему благочестия служащих священников.

Открытый алтарь один оздоровит распущенность духовенства, которое, спрятавшись за перегородку, ведет себя суетливо и бесцеремонно, выветривая совершенно благоговение.

Открытие алтаря возвращает алтарю чистоту и святость, освобождая алтарь от загружения, как теперь, церковной рухлядью и скарбом.

Эта бытовая зарисовка выразительна. Действительно, это подчас бывает. И в алтаре священнослужители должны вести себя подобающе, потому что алтарь – это горний мир.

Дальше еще характерная деталь.

Для утверждения в вере ввести торжественный обряд конфирмации, как общинноцерковное свидетельствование о духовной зрелости лица.

Для него Миропомазание как таинство, в коем мы получаем благодатную помощь в преображении наших чувств, всего нашего мироощущения, нашего естества, получаем личную харизму – не существует. Для него это – общинноцерковное свидетельство духовной зрелости христианина, которое в подростковом возрасте, видимо, и надо осуществлять. Это нравственно-утилитарный подход к литургической жизни.

Общее направление борьбы с обрядоверием. Ослабляя все, поддерживающее младенческие дикарские вкусы народа, усиливать духовное содержание и смысл обряда. Послабление внешней декоративной стороны богослужения, заслоняющей нравственно-назидательный смысл его, а также мистико-питательный смысл. Изживать из церковного обихода предметы громоздкие, рассчитанные в действии на глаза и воображение, а не на мозг и чувство в частности.

Не употреблять на входах и выносах огромных размеров Евангелий, которые рассчитаны на диаконские мускулы, на глазение, но не на внимание присутствующих.

Отменить изнесение Евангелия в качестве иконы для лобызания его деревянной или металлической обложки. Вместо этого употреблять евангелие малых размеров без всякой отделки и внушать его почаще читать.

Под этим бы и Л.Толстой подписался. Антонин сразу подчеркивает, что вынесение Евангелия в качестве иконы не нужно, для него Евангелие – не икона. Почитание богослужебного Евангелия – это составная часть иконопочитания. Для него же это просто таскание книжки неудобного размера, которую нужно не таскать по храму, а читать.

С точки зрения рассудочной правильно: надо не таскать Евангелие по храму, надо его читать, размышлять над ним. Это протестантский подход. Но просто, читая Евангелие, христианином не станешь, ибо Евангелие вообще закрыто без церковного предания, толкующего его, и без благодатной помощи, которую мы получаем через Таинства церковные, которые сопряжены со священнодействием, предполагающим почитание Евангелия. Я уже не говорю о том, что Антонин Грановский, подобно Толстому, пытается стилизоваться под какого-то варвара и смотреть якобы наивным взором на богослужение, отмечая все его несообразности. На самом деле это не взор папуаса, который впервые увидел богослужение, папуасу это было бы простительно. Но когда так рассуждает епископ, то это говорит о его глубоком духовном обольщении.

Злототканные парчовые ризы, держащиеся на священнослужителе лубком и сообщающие последнему истуканность, изживать, заменяя их приличными матерчатыми или холщовыми.

Сократить до минимума колокольный звон, оставив его только в качестве призывного к богослужению и совершенно упраздняя бесконечные перезвоны во время самого богослужения, как, например, трезвон перед Заутреней, трезвон во время чтения Евангелия на Утрени и т. п., так как эти звоны колеблют воздух и заглушают смысл совершающегося в храме.

С точки зрения утилитарной опять все ясно: ну зачем существует не просто звонок, а трезвоны, художественно развившиеся за время существования Церкви? Ведь этот звук, который разносится от храма, – это донесение литургии до всего мироздания. Здесь космизм реально и проявляется, когда художественный колокольный звон доносит литургию до всех: не только до людей, но и до всего творения Божия. Об этом сложно говорить, это надо чувствовать. Именно на этой высокой духовной интуиции и происходило возрастание литургической традиции, а здесь такой примитив. Подобно тому, как возглас «Вонмем» Антонин заменяет возгласом «Внимание», также можно, наверное, заменить колокольный звон заводским гудком.

Сокращать приобретение предметов культа геркулесовых размеров, саженных распятий, неудобоносимых, поражающих, но не назидающих икон. В отношении живописи рекомендовать к преимущественному употреблению в храмах сюжеты исторической живописи перед символизмом.

Иконы для него уже не существуют. Программа, безусловно, иконоборческая по своему настрою, я не говорю уже о ее основных принципах. И это епископ…

Эти программы, по сути дела, – программы людей, которые искренне нечувствительны ко многим важным сторонам церковной жизни, которые уже мыслят и чувствуют неправославно.

И результат их деятельности может быть один – это разрушение Церкви, как Церкви, и создание у нас еретического сообщества с уродливой службой, с извращенным вероучением, с отсутствием канонической иерархии, без церковных таинств. Вот перспектива обновленческой деятельности. И в этом была главная опасность, и этому надо было противостоять. Так мыслил Патриарх Тихон, так мыслили многие его ближайшие сподвижники. И ради этого можно было сделать политические декларации, которых требовали большевики, ради этого можно было идти на компромиссы в плане политическом.