В годы Гражданской войны власти искренне считали, что Церковь у нас обречена на очень скорое вымирание. Установится социализм, ликвидируется эксплуататорский класс, будет конфискована вся церковная собственность, и для религии не будет объективных условий. Просвещенные передовой коммунистической идеологией массы отшатнутся от эксплуататоров, которые, используя их невежество, их обирали, и эксплуататоры в рясах останутся без поддержки. А тех, кто будет сопротивляться, очень легко будет ликвидировать, ибо их будет немного. Поэтому политика большевиков во время Гражданской войны предполагала активную борьбу против Церкви, подталкивание процесса ликвидации религиозной жизни в стране.
В 1919 году протоиерей Александр Введенский, будущий лидер «обновленчества», предлагал председателю Петросовета Зиновьеву, одному из радикалов в религиозной политике, контакт для того, чтобы с помощью советской власти создать своеобразную «пятую колонну» из числа обновленчески настроенных священников: дескать, будет группировка, которая будет в Церкви поддерживать власть, власть должна поддерживать ее, и эта группировка, придя к церковной власти, изменит политический курс Церкви. И когда Введенский обращался с такими предложениями в Зиновьеву, тот просто их отвергал. Церковь рассчитывали уничтожить кавалерийским наскоком в годы Гражданской войны.
Тем не менее, несмотря на действительно большой отток людей от Церкви, Церковь продолжала жить, у нее еще было немало последователей. Это было осознано после Гражданской войны. Желая продолжать борьбу с Церковью, различные деятели большевистской партии стали размышлять о том, какие еще способы борьбы с Церковью следует применить. Приведу несколько документов. Вот небольшая записка наркома просвещения Луначарского Дзержинскому от 6 апреля 1921 года:
Дорогой Феликс Эдмундович. Арестованный, сидит в Бутырках митрополит Сергий. По моим сведениям, он мог бы быть полезен и облегчил бы ту миссию, которую взял на себя архиепископ Владимир в Казани. Шпицберг, по обыкновению, идет слишком напролом[2]. Между тем, использовать архиепископа Владимира надо при менее удобных условиях. Этот очень силен и в безопасной для нас форме примирит с нами крестьянство идеологически. Если заинтересуется, выловит архиепископа Владимира. Я тоже всегда к вашим услугам.
Жму вашу руку, Луначарский.
Луначарский предлагает использовать митрополита Сергия в качестве ангажированного властью духовного иерарха, с помощью которого можно будет добиться внутри Церкви своих целей.
Дзержинский этим предложением Луначарского поделился с ближайшим помощником, Лацисом. Лацис ответил:
Ей, право, не стоит поднимать старого вопроса. Это – очередное увлечение богоискателей. Сергий уж совсем для этой цели негож.
Лацис.
Имеется в виду, что Луначарский до революции примыкал к такому направлению, как «богостроительство» (не богоискательство, а богостроительство), когда такие большевистские публицисты, как Богданов и Базаров, размышляли о том, что хорошо бы соединить обновленную христианскую религию с марксизмом.
Лацис, как прагматичный, трезвый прибалт, чиновник, прекрасно понимает, что митрополит Сергий (Страгородский) – это человек, который не очень подходит для роли, которую играл раньше архиепископ Владимир. Лацис принадлежит к той категории большевиков, которая считает, что нужно продолжать борьбу с Церковью напролом.
Дзержинский отвечает ему через некоторое время:
Дорогой товарищ Лацис, при сем письмо Луначарского товарищу Ленину. Прошу вас срочно написать доклад по этому вопросу для препровождения тов. Ленину. Мое мнение: Церковь разваливается, этому нам надо помочь, но никоим образом не возрождать ее в обновленной форме, поэтому церковную политику развала должна вести ВЧК, а не кто-либо другой. Официальные или полуофициальные сношения партии с попами недопустимы. Наша ставка – на коммунизм, а не религию. Ликвидировать может только ВЧК для единственной цели – разложения попов. Связь, какая бы то ни была, с попами других органов бросит на партию тень, это – опаснейшая вещь. Хватит нам одних спецов. Привет. Дзержинский.
P. S. Письмо к Ленину верните, просил бы 3-го декабря прислать мне ваш доклад.
Как видите, здесь Дзержинский и Лацис продолжают прежнюю линию на подавление Церкви извне и не считают возможным прибегать к какой-то изощренной политике. Но обратите внимание на конец письма: «Хватит нам одних спецов». Дзержинский понимал, как и многие другие руководители большевистского режима, что без специалистов (военных – во время войны, гражданских – во время мирного строительства) системе не обойтись, но и от них очень много проблем. Не надо еще и религиозных специалистов теперь привлекать. Но такова была точка зрения крайних, непримиримых, которые считали необходимым продолжать прежнюю политику.
В большевистском руководстве появился человек, тоже весьма радикально настроенный в отношении всякой контрреволюции, но имевший очень большой и плодотворный, как он считал, опыт работы со спецами – это председатель реввоенсовета Троцкий. Он постепенно стал приходить к мысли, что желательно стимулировать деятельность русских военных специалистов в Красной Армии определенным идеологическим прикрытием: вы – сторонники великой России, мы, большевики, эту великую Россию сохраняем, вы должны служить теперь нам. Многие эту кампанию не одобряли в большевистском руководстве – мировая революция и все, зачем вспоминать про эту великую Россию. А Троцкий понимал, что на это можно кое-кого поймать, и поймал, в том числе и почтенных генералов.
И вот теперь Троцкий выдвигает идею использования самих священнослужителей в качестве проводников политики партии в Церкви. Раз уж Церковь есть, а Троцкий понимает, что Церковь будет существовать еще не один год, значит, нужно попытаться эту недоликвидированную Церковь заставить работать на коммунистическую идеологию. Пускай они, эти попы, которые готовы с нами сотрудничать, будут выявлены властями, и им будет дана вполне конкретная директива, как вести себя. Государство поможет им прийти к власти в Церкви, государство будет давать им четкие указания, как с церковных амвонов призывать верующих служить большевистскому режиму, как нужно будет доказать, что большевистский режим – христианнейший режим в истории человечества.
Троцкий отстаивает эту позицию и начинает добиваться перемены политики ВЧК. Ему противостоит Дзержинский. В конечном итоге Троцкому удается доказать членам Политбюро верность своей линии, и вот еще один документ, появившийся тогда же, в 1921 году, в ВЧК. Доклад по поводу осведомительной и агентурной работы ЧК по духовенству. На коллегии ВЧК обсуждается вопрос о необходимости некоторого изменения политики этого органа по отношению к Церкви, но в совершенно неожиданном направлении.
Вопрос осведомительной агентуры по духовенству – самый больной в ЧК как по трудности его выполнения, так и потому, что на него до сих пор ЧК мало обращало внимание. Для более быстрого и верного проведения в жизнь необходимо на первых порах принять следующие меры:
1) Пользоваться в своих целях самим духовенством, в особенности, занимающим важное служебное в церковной жизни положение, как то: архиереи, митрополиты и. п., заставляя их под страхом суровой ответственности издавать по духовенству те или иные распоряжения, могущие быть нам полезными, например, прекращение запретной агитации по поводу декрета о закрытии монастырей и т. п.
2) Выяснить характер отдельных епископов, викариев, дабы на черте честолюбия разыгрывать разного рода варианты, поощряя их желаниям и замыслам.
3) Вербовать осведомителей по духовенству предлагается после некоторого знакомства с духовным миром и выяснения подробных черт характера по каждому служителю культа в отдельности. Материалы могут быть добыты разными путями, главным образом, через изъятие переписки при обысках и через личное знакомство с духовной средой. Материальное заинтересовывание того или иного осведомителя среди духовенства необходимо, так как на одной этой почве можно договориться с попом, а надеяться на его доброжелательное отношение к советской власти нельзя. При этом субсидии денежные и натурой, без сомнения, будут их связывать с нами и в другом отношении, а именно в том, что он будет вечный раб ЧК, боящийся расконспирировать свою деятельность.
Должна практиковаться вербовка осведомителей через застращивание тюрьмой и лагерем по незначительным поводам. Правда, этот способ может быть полезным только в том случае, когда объект для вербовки слабохарактерный и безвольный.
Всем этим открывается будущая перспектива активного внедрения спецслужб в церковную жизнь, которое имело место вплоть до 1989 года. Многие старые священники могли бы рассказать, как их методично, годами, разными методами склоняли к сотрудничеству с властью. В разных формах, на разных уровнях, причем, увы, нередко от имени властей выступали их же собственные собратья по клиру и даже подчас церковные иерархи. Эта система была давней, но впервые она стала реализовываться именно в 1921–1922 годах, когда ЧК решила внедриться внутрь Церкви, чтобы выявить тех, на кого можно сделать ставку в создании у нас «красной церкви», церкви, проводящей линию партии. И эта система потом укоренилась у нас очень прочно. Достаточно сказать, что не только в городах, но даже, скажем, где-нибудь на отдаленных деревенских приходах, где полторы старухи – вся паства, даже в 80-е годы могли приезжать на своих «Волгах» товарищи в капитанских, майорских чинах и склонять какого-нибудь деревенского священника к тому, чтобы он дал подписку о сотрудничестве. Для чего? Иностранцев на этом приходе вроде бы не бывает, диссидентов-интеллигентов тоже не видно, и, тем не менее, – подписка о сотрудничестве. Почему? В приведенном ранее документе об этом очень четко сказано: «…вечный раб ЧК, боящийся расконспирировать свою деятельность». Вот на чем строилась политика спецслужб в отношении к Церкви: повязать как можно больше духовенства, склонив его к формальным обязательствам по отношению к службе безопасности. Даже ничего не делая, ничего не сообщая им, эти священники уже будут психологически, духовно надломлены. А затем, по мере того, как будет наблюдаться их жизнь, например, обнаруживаться их пороки, шантажируя их, например, этими пороками, можно будет еще более связывать с собой, давать им какие-то поручения, а потом продвигать их на какие-то церковные должности.
Увы, эта система работала очень долго, очень активно, и, конечно, все достойные иерархи нашей Церкви, все достойные священнослужители отдавали себе отчет в этом и пытались этому противостоять.
Еще один документ, который прямо подводит нас к проблеме обновленчества – фрагмент из доклада Тучкова на заседании центрального комитета ВКПБ в октябре 1922 года:
Образована группа, так называемая «живая церковь», состоящая, преимущественно, из белых попов, что дало нам возможность поссорить попов с епископами, как солдат с генералами, ибо между белым и черным духовенством существовала вражда. Ведем работу по вытеснению «тихоновцев» из патриархата, из приходов, создаем крестьянские группы ревнителей обновления.
Этот фрагмент из доклада Тучкова уже непосредственно подводит нас к этой самой группе просоветски настроенного духовенства, которая называется «живая церковь». Откуда она взялась? Из кого она состояла?
Здесь придется вернуться на несколько лет назад, чтобы проследить истоки появления обновленческого движения в Церкви. Откуда взялись эти люди, которые пошли, часто из идейных соображений, на сотрудничество с большевистской властью?
Мы начнем разговор с тех, кого можно было назвать «идейными» обновленцами, хотя в этом движении при такой постановке вопроса, которую сделала ВЧК, конечно, должны были появиться самые разные сомнительные личности без всяких принципов и идей, стремившиеся только выжить в тех условиях.
В числе идейных обновленцев оказываются люди, которые в большей степени, чем их современники, восприняли для себя протестантские рационалистические влияния, столь распространенные в нашей церковной жизни, в нашей академической жизни, на рубеже XIX–XX веков. Действительно, инославная богословская школа, которая была в Русской Церкви, создавала объективные условия для того, чтобы сформировался определенный тип богословски мыслящего священнослужителя, который был склонен рассматривать Церковь, прежде всего, как составную часть естественной истории человечества, как культурно-исторический институт, который может и должен подвергаться изменениям в такой же степени, в какой изменениям подвергается человеческое общество в целом. Мысль о том, что Церковь, исторически изменчивая, должна вбирать в себя многие современные популярные идеи, казалась многим священнослужителям само собой разумеющейся.
Отчасти это, действительно, так – Церковь должна отзываться на требования мира, но при этом всегда должна оставаться царством не от мира сего. А этой неотмирности часто не хватало и нашему академическому богословию, и нашей церковной жизни, которая осуществлялась, как жизнь духовного ведомства, интегрированного в систему чисто земной государственной власти.
До поры до времени мысль о том, что Церковь нужно изменить, осовременить, модернизировать, привести в соприкосновение с последними идеями, которые появляются в человеческом обществе, была сокрыта. Но когда в 1905 году начинается активное обсуждение вопроса о том, что церковная жизнь не может продолжать развиваться таким же образом, каким она развивалась весь синодальный период, что нужны серьезные перемены, сторонники модернизации Церкви, сторонники восполнения церковного предания современными общественными, философскими, культурными идеями начинают активно утверждать свою позицию.
Хочу обратить ваше внимание на то, что в 1905 году голоса их особенно не звучали. О необходимости перемен в Церкви говорили очень многие, причем, как правило, более всего говорили о недостатках синодальной системы. И будущие обновленцы выступали в ряду тех церковных традиционалистов, которые ратовали за необходимость созыва Поместного Собора, восстановления патриаршества.
Вспомним «Записку тридцати двух священников». Петербургские священники – это была интеллектуальная элита нашего духовенства, и митрополит Антоний справедливо обращался к ним за поддержкой, за богословским обоснованием своей политики по подготовке Поместного Собора, по изменению синодальной системы. Но уже в этой Записке, хотя до сих пор перечень лиц, подписавших ее, полностью неизвестен, мы находим наряду с уважаемыми, богословски образованными и глубоко православными священниками (например, протоиерей Философ Орнатский или Михаил Чельцов) будущих обновленцев (таких, например, как священник Раевский). Тогда их объединяло стремление изменить церковную жизнь, но как она должна изменяться, по этому вопросу церковные традиционалисты и церковные модернисты стояли на различных позициях.
Для одних отмена синодальной системы должна была означать возвращение к традиционным богословско-каноническим принципам церковной жизни, и таковых было тогда подавляющее большинство, таковым являлся и сам митрополит Антоний (Вадковский), но для церковных модернистов отмена синодальной системы должна была обусловить кардинальные изменения в Церкви в соответствии с духом времени: демократизация Церкви, вовлечение Церкви в политику, подчеркивание необходимости социально ориентировать Церковь в ее служении, убеждение в том, что Православное вероучение во многом архаично, устарело, что православное богослужение нуждается в упрощении. Эти идеи несли с собой церковные модернисты. Но голоса их тогда были мало слышны.
А после того, как предсоборная работа была в 1907 году свернута, они уходят на второй план. Те, кто увлекается политикой, социальной проповедью, не видны на общем горизонте русской церковной жизни. Хотя группируются они в значительной степени в крупных городах, где очень много образованного духовенства, и их академическое образование, во многом секуляризованное, во многом ориентированное на инославные богословские стандарты, способствует тому, чтобы идеи церковного модернизма находили у них понимание, поддержку.
Но вот – Февральская революция, обилие свобод разного рода, и 7 марта 1917 года в Петрограде создается организация «Союз демократического духовенства и мирян». Ее председателем оказывается протоиерей Рождественский, почтенный, старый петербургский протоиерей, а секретарем – молодой, еще не очень даже известный священник Александр Введенский. В эту организацию входят и такие известные сторонники церковного обновления в модернистском духе, как Александр Боярский и Иоанн Егоров. (Впрочем, священник Иоанн Егоров скончался в 1920 году, и в обновленчестве себя не проявил). Создается журнал «Соборный разум», который проповедует идею радикальной реформации Православной Церкви, возникает идея создать Христианско-Социалистическую партию. Что такое социализм в это время в сознании таких «передовых» священников? Это самая научно обоснованная, самая справедливая теория, которая позволяет решить веками не решавшиеся в мире проблемы социальной несправедливости и создать совершенные, идеальные условия для человеческой жизни. Конечно, Христос был бы социалистом, рассуждают они, живи Он сейчас. Конечно, историческое христианство во многом терпело поражение именно потому, что оно игнорировало социальную тему, так вот, мы попытаемся соединить христианство и социализм.
Обер-прокурор Львов покровительствует им, видя в них проводников той самой демократизации Церкви, о которой он говорит. Они пытаются проявить свою активность на Предсоборном Совете летом 1917 года. И вот тут они впервые начинают активно заявлять о себе уже внутри церковной жизни. Благодаря их пропаганде очень многие члены Предсоборного Совета даже стали ставить под сомнение вопрос о целесообразности возрождения у нас патриаршества, как архаичной формы правления.
Однако на Поместном Соборе эта небольшая группа сторонников церковного модернизма терпит поражение. Даже в полемике по вопросу о восстановлении патриаршества они оказывались в меньшинстве, и Поместный Собор именно как традиционный каноничный орган церковной власти все очень четко расставляет на свои места. Церковь, в соответствии с этими соборными постановлениями, отзывается на проблемы современной жизни, многое пересматривает в своей практике, но основывается при этом на строгом соблюдении канонов и вероучительных начал Церкви. Обновленцы оказываются отброшенными.
А затем октябрь 1917 года, большевики…И представители уже по сути дела прекратившего свою деятельность «Союза демократического духовенства и мирян» пытаются наладить контакты с новой властью с тем, чтобы стать проводниками ее идей в церковной среде. Конечно, многих честных обновленцев из «Союза демократического духовенства и мирян» большевизм отвратил от себя своими методами. Но, с другой стороны, казалось, что большевики проповедуют все равно самую совершенную теорию этого времени – социализм. Да, они – атеисты, да, они ведут себя, как политические разбойники, но это потому, что они не облагорожены христианством. Нужно вступить с ними в диалог, попытаться восполнить их религиозный вакуум христианством, и облагороженный христианский коммунизм утвердится в России и явит всему миру великую гармонию веры и разума, Церкви и коммунистического общества.
Однако большевики отбрасывают эти предложения, и попытки Введенского установить контакт с Зиновьевым ни к чему не приводят. Они оказываются на периферии жизни. Кто-то уходит из клира, кто-то остается в клире, сам Введенский продолжает оставаться петроградским священником, которого знает и глубоко уважает за его эрудицию митрополит Вениамин. И вот именно к этим людям обращает свой взор ГПУ, когда в марте 1922 года создается петроградская группа «прогрессивного духовенства». Мы находим там старых идейных обновленцев: протоиерея Александра Введенского, священника Александра Боярского, но одновременно в их среде появляется человек, совершенно далекий от идейного обновленчества, до революции являвшийся активным членом «Союза русского народа» и активистом этой партии, нередко выступавший по религиозно-политическим вопросам, Владимир Красницкий, священник Князь-Владимирского Собора. Что связывало его с ними? Для многих тогда это оставалось загадкой. Но очевидно, что связывало их то, что они все, так или иначе, были вовлечены в эту деятельность ГПУ, и Красницкий выступает уже в этой организации, как одна из главных фигур, главных именно потому, что за ним стоит ГПУ.