Жизнь в доме семьи Сифуэнтес протекала настолько нормально, насколько это было возможно в условиях войны и выживания. Нехватка всего становилась с каждым днем все очевиднее, перед лавочками и магазинами выстраивались длинные очереди. Правительству удалось остановить рост цен, но некоторые лавочники, и таких было немало, прятали товар, невзирая на угрозу штрафов, чтобы приберечь его для настоящего дефицита (намереваясь подло воспользоваться обстоятельствами и продать все подороже) или чтобы не дать очередной никому не подконтрольной группировке, выступающей от имени новых партий, профсоюза или объединения под лозунгами «Вступайте в UHP[34]!» и «Да здравствует Республика!», вынести подчистую весь магазин, не заплатив ни гроша, под предлогом, что все это пойдет на фронт тем, кто защищает Мадрид от фашистов. В общем, купить удавалось совсем немного. Не хватало не только еды, но и бытовой химии, гигиенических средств и просто бумаги. Проблем с дровами и углем для кухонных печей и котельных пока не было, но над Мадридом уже нависла осень, дни стали серыми и холодными, лил дождь, было влажно и стояли туманы, поэтому с каждым днем спрос на этот товар возрастал. К концу лета многие снова стали показываться на улице в костюмах, некоторые даже отваживались надеть шляпу, просто чтобы уберечься от холода и сырости в дождливые дни. Впрочем, привычка хорошо одеваться, элегантность и стиль мадридской буржуазии полностью исчезли. Одежду все носили потрепанную, чтобы не вызывать зависти и недоверия или чего-нибудь похуже.

Город снабжался буквально по капле. К концу сентября ни одна из поддерживавших Республику провинций не доверяла правительству, спускавшему большую часть казны на закупку оружия, подготовку ополчения, выплату суточного содержания в десять песет каждому мобилизованному ополченцу и организацию все более и более обширной интендантской службы для обеспечения множившихся вокруг Мадрида фронтов. Основным приоритетом было накормить и обеспечить войска.

С каждым днем все больше людей (прежде всего, мотавшихся по улицам в бесплодных поисках женщин с детьми) бродило по улицам с пустой корзиной в надежде услышать, что в каком-нибудь магазине продают что-нибудь, что можно кинуть в кастрюлю, что какой-нибудь проныра-лавочник договорился с соседними селами и закупает провизию напрямую у крестьян, мельников или пастухов. Молока, хлеба, масла и сахара хватало едва-едва, с севера привозили немного рыбы, мясо до рынков не доходило: ополченцы перестреляли весь скот, уничтожив поголовье на корню. В достатке было только чечевицы и нута. С другой стороны, относительно эффективно заработала Международная организация помощи борцам революции. Женщины и мужчины, отказывавшиеся брать в руки оружие, занимались сиротами и беспризорниками, родители которых были убиты, ранены или пропали без вести. Число таких детей постоянно росло. И при всем этом кафе были забиты, кофе стоил восемьдесят сентимо, эспрессо с молоком – одну песету. Театры и кинотеатры продолжали развлекать мадридцев, давая представления и сеансы, пусть и с немного непривычным репертуаром и по новому графику. Бои быков, за редким исключением, приостановили, они представляли собой слишком легкую мишень для самолетов. На рассвете и по ночам «Юнкерсы» кружили в небе над Мадридом, сбрасывая с каждым разом все больше все более мощных бомб. Для предупреждения тяжелых последствий были приняты меры. Лавочники заклеивали стекла витрин клейкой лентой, чтобы защитить их и предотвратить, насколько это возможно, образование осколков от взрывной волны. С одиннадцати часов вечера было запрещено передвигаться по улицам на автомобилях.

В дома вернулись старые газовые и керосиновые лампы и даже свечи: электричество стали отключать все чаще и чаще. Затем ограничили подачу воды до нескольких часов в день.

Каждое утро до восхода солнца Хоакина, сеньора Николаса и Тереса выходили на улицу и разбредались по очередям в лавки, магазины и к рыночным прилавкам. Стоять приходилось за всем. Вести о том, что где-то что-то продают, появлялись внезапно: что-то слышал дон Эусебио, пока лечил и оперировал пациентов, что-то узнавала донья Брихида, листая газету АВС (ставшую теперь красной и республиканской, как говорила она сама, кривясь каждый раз, когда пролистывала ее страницы) или слушая радио, что-то узнавала Чарито на своих тайных встречах с друзьями-фашистами, что-то находили остальные женщины во время своих уличных скитаний. Проблема была в том, что все остальные мадридцы были не менее бдительны, и любой слух распространялся подобно пожару, после чего меньше чем за час в дверях соответствующей лавки выстраивались люди с плетеной корзиной или авоськой в руке, твердо намеренные ждать столько часов, сколько потребуется, чтобы наполнить их хоть чем-то. Иногда очередь рассыпалась из-за машины или мотоцикла (а иногда и велосипеда) Главного управления безопасности с ревущей без остановки сиреной, предупреждающей об опасности авианалета. В таких случаях, согласно новым требованиям правительства, населению следовало как можно быстрее укрыться в ближайших подвалах или станциях метро. Не заплутать по дороге помогали расставленные на многих улицах указатели. В первые дни все в ужасе бежали в бомбоубежища и выжидали какое-то время после того, как самолеты улетали, боясь выходить на улицу. По возвращении в очередь начинались стычки и драки за места, оставленные из-за воздушной тревоги. Но бомбы падали, а жизнь продолжалась, и постепенно люди перестали бояться налетов. Так было нужно, чтобы выжить.

Тереса по-прежнему ждала новостей от Артуро. Но того, казалось, проглотила земля. Последний раз, когда она звонила в пансион, донья Матильда сказала, что получила от него открытку с красивым видом пляжа Эль-Салер, в которой Артуро писал, что у него все хорошо и что море кажется ему огромным. Когда Тереса услышала слова хозяйки пансиона, сердце у нее рухнуло куда-то в пятки. Она, разумеется, была рада узнать, что Артуро хотя бы жив (порой ей уже начинало казаться, что его больше нет), но не понимала, почему он не написал ей ни строчки. Можно было предположить, почему он не звонит: телефонная связь с каждым днем становилась все хуже, и дозвониться до кого-то даже в пределах города было сложно. Но если он нашел время написать своей домоправительнице, то почему не пишет ей?

На самом же деле причина отсутствия новостей от Артуро была совершенно другой природы. Он не только трижды звонил ей после своего срочного отъезда в Валенсию, все три раза к телефону подходила Чарито, которая ничего не сказала об этом своей сестре, но и отправил Тересе пять писем, которые ее младшая сестра по сговору с матерью (без нее скрывать все было бы сложнее) заперла в стол на ключ. Они хотели, чтобы Тереса устала ждать и забыла этого «красного социалиста» (как презрительно называла его донья Брихида), не способного принести ничего хорошего ни ей, ни ее семье.

– Тереса очень упряма, – твердила мать Чарито, когда та принесла к ней первое из писем. – Если она сама не сознает, как может навредить ей эта связь, мы должны сделать так, чтобы у нее с глаз спала пелена.

После этого Чарито было поручено перехватывать почту с тем, чтобы ни одно письмо от Артуро Эрральде не дошло до Тересы. Сделать это было несложно: Тереса каждое утро уходила из дома очень рано и не возвращалась до полудня, а почтальон появлялся где-то в десять. Чарито терпеливо поджидала его на балконе и при его появлении спрашивала, есть ли у него письма для них. Так она завладела следующими тремя письмами (по одному в неделю).

В то утро за окном светило уже почти позабытое теплое солнце, пришедшее на смену промозглой дождливой осенней погоде. Мерседес, сидя у открытого окна своей спальни, услышала голос Чарито:

– Почтальон, у вас есть что-то для нас?

– Да, еще одно письмо для твоей сестры Тересы. На этот раз из Аликанте. Оставить внизу у консьержа?

– Нет, подождите, я сама спущусь.

Мерседес улыбнулась, представляя себе, как обрадуется Тереса, получив письмо, которое наверняка было от Артуро. Вот только письму этому было суждено оказаться на дне ящика письменного стола Чарито вместе с другими, написанными ранее.

В это самое время Тереса уже четвертый час стояла в очереди, чтобы купить сколько-нибудь сахара, молока и яиц. Сеньору Николасу она оставила на соседней улице, надеясь, что той повезет ухватить пол-литра масла, продававшегося в небольшой лавке. Хоакина отправилась в центр, где, как говорили, будут раздавать овощи, доставленные из Валенсии конвоем грузовиков. Группа ополченцев, вооруженные мужчины и женщины, одетые преимущественно в комбинезоны и разномастные пилотки, стояли в дверях лавки, следя за тем, чтобы не было стычек. Женщины курили, как мужчины, двигались и смеялись, как они, одна из них материлась и пошлила. Тереса не была уверена, что хотела именно такого равенства. Ей нравились ее женственность, ухаживания мужчин, нежность и деликатность, которыми всегда отличались дамы. «Всему есть своя цена, – неоднократно отвечал Артуро на ее сомнения. – Если женщина хочет добиться равноправия с мужчинами, она должна нести тот же груз обязанностей». Но для нее это было не так очевидно. Женщина рожает, мужчина – нет. Женщина физически слабее мужчины, но лучше переносит боль и страдания. Ее мать всегда говорила, что ни один мужчина никогда не вынес бы боли, испытываемой при родах. Скорость реакции у женщин была значительно ниже, но при этом вдовы адаптировались к новой жизни гораздо лучше вдовцов, которые в большинстве случаев сразу же бросались на поиски замены ушедшей жене, чтобы выжить, хотя сами приносили деньги в дом. Она была уверена, что ее отец не справился бы без ухода матери или другой женщины, которая заботилась бы о нем. Поэтому она скептически смотрела на теории о равенстве и о праве женщины на голос, тот самый голос, который помог скинуть правительство правых на выборах 1934 года (о чем предупреждали в своих лозунгах мужья и священники, и на что справедливо рассчитывало большинство левых). Многое должно было поменяться в обществе, чтобы женщина могла принимать решения без оглядки на то, что подумают мужчины или церковь. И хотя она была сторонницей этих изменений, они казались ей сложными, если не невозможными. Погруженная в свои размышления, Тереса услышала шум приближавшегося автомобиля, который, судя по всему, шел на максимальной скорости. Все взгляды обратились к переулку, откуда доносился рев двигателя. Послышалось три выстрела, крики, еще два выстрела и снова крики, но никто ничего не видел. Ополченцы немного растерянно изготовились к бою. Затем из-за угла стремительно вылетел большой черный автомобиль, мотаясь из стороны в сторону и набирая скорость. Ополченцы открыли огонь, машина вильнула, потом выровнялась. Но один из выстрелов, похоже, все же достал водителя: лобовое стекло разлетелось, словно в него попала бомба, машину понесло вбок и, потеряв управление, она врезалась в стоявших в очереди людей, снеся нескольких женщин и детей. Тереса успела отскочить буквально за миг до того, как машина врезалась в стену, о которую она только что опиралась. Она так испугалась, что на какое-то мгновение выпала из реальности и не слышала криков, не видела беготни и не почувствовала, как толпа сбила ее на землю, словно безвольную куклу. Несколько веселых жизнерадостных детей шести или семи лет, игравших в тряпичный мяч, взлетели в воздух от удара капота и теперь валялись без движения окровавленными изломанными телами на брусчатке. Их смех затих, глаза закрылись навсегда.

Кто-то помог Тересе подняться и, пытаясь поймать ее потерянный взгляд, стал спрашивать, в порядке ли она. Она потерянно кивнула. Потом ее снова оставили одну посреди полного хаоса, окруженную теми, кто убегал от ужаса или в отчаянии искал среди страшной горы тел кого-то из своих, выкрикивая имена сорванным хриплым голосом.

Послышалась приближающаяся сирена. Тересе пришлось отойти, чтобы ее не сбили кареты скорой помощи, показавшиеся с обеих сторон улицы. Посмотрев на свои руки, она поняла, что в них нет корзины, в которой лежали не только деньги, больше десяти песет, но и удостоверение личности и профсоюзный билет, который ей выправил Артуро и который нередко выручал ее в последние недели. Оглядевшись, она увидела паренька лет пятнадцати, который немного в стороне от места ее падения рылся в ее корзинке.

– Эй, ты!

Крик всполошил паренька, поднявшего глаза. Бросив корзинку, он бросился бежать, сжимая в руке кошелек.

– Держите вора! – крикнула Тереса изо всех сил, надеясь, что кто-нибудь остановит его. – Держите вора! Задержите вон того парня!

Мужчина средних лет с палкой в руках, направлявшийся в сторону Тересы, чтобы посмотреть, что происходит, ловко подсек вору ноги. Тот споткнулся и с силой ударился о землю. Кошелек упал, и мужчина быстро поднял его. Воришка вскочил и понесся дальше, позабыв про трофей. Тереса, запыхавшись, подбежала к мужчине, поджидавшему ее с кошельком в руках.

– Огромное вам спасибо! – сказала она срывающимся голосом, пытаясь отдышаться. – Там мои документы…

Мужчина криво ухмыльнулся и смерил ее взглядом.

– А кроме спасибо что-то будет?

Тереса задержала дыхание и пристально посмотрела на мужчину. Тот выглядел неопрятно, был смугл и небрит. Он оскалился и продемонстрировал нечищеные кривые зубы. Тереса вдохнула и ощутила кислый запах его дыхания.

– Верните мне кошелек.

– А что ты мне дашь взамен?

– Ничего.

– Ну тогда я сам возьму, – он открыл кошелек, сунув палку под мышку. Достал оттуда все деньги и ухмыльнулся. – Этого будет достаточно.

– Вы не можете… – Тереса чувствовала себя обессиленной, разбитой.

Мужчина вернул ей кошелек, развернулся и спокойно пошел прочь, оставив Тересу стоять. В этот момент мимо нее прошли два штурмовика, привлеченные шумом выстрелов и сиренами карет скорой помощи.

– Пожалуйста, помогите мне, этот человек ограбил меня…

Оба штурмовика уставились на спокойно идущего мужчину.

– Кто, он?

Тереса кивнула.

– Он отобрал у меня все деньги.

Один из штурмовиков двинулся за мужчиной и остановил его окриком. Тот повернулся, всем своим видом изображая удивление, и стал спокойно дожидаться штурмовиков.

– В чем дело?

– Она утверждает, что вы ограбили ее.

Тереса стояла в нескольких шагах позади них, успокоившись, веря, что защитники правопорядка помогут ей вернуть деньги. Но мужчина лишь непонимающе глянул на нее и снова повернулся к штурмовику.

– Кого я ограбил? – спросил он, нахмурившись.

Остановивший его штурмовик, который, казалось, был более заинтересован в этом деле (его напарнику было любопытнее то, что происходило впереди, где лежали раненые и убитые), повернулся и указал на Тересу.

– Эта женщина утверждает, что вы украли у нее деньги.

– Послушайте, единственное, что я сделал, – так это помешал какому-то воришке украсть ее кошелек, воспользовавшись суматохой. Кошелек я ей вернул, она сказала мне спасибо, и мы распрощались.

Штурмовик повернулся к Тересе, которая, не веря своим ушам, остолбенело слушала, как нахально врет обокравший ее мужчина.

– Это не так! – возмущенно крикнула она. – То есть он действительно остановил вора, стащившего кошелек, но, прежде чем отдать мне его, вытащил из него все деньги.

– Сеньор штурмовик, вы можете сами удостовериться, что у меня с собой нет ни сентимо.

– Не обращайся ко мне на «вы», – осадил его штурмовик.

– Я еще не привык к правильному обращению к сотрудникам органов правопорядка, – он повернулся, словно собираясь уйти. – Я вам больше не нужен?

– Он украл у меня больше десяти песет!

Штурмовик засопел в нерешительности. Терпение у него заканчивалось, а вместе с ним таяли и надежды Тересы вернуть себе деньги.

– Покажите мне, что у вас в карманах, – скомандовал он, махнув рукой.

Одет мужчина был просто: вытертые коричневые штаны, перехваченные ремнем из хорошей кожи, когда-то принадлежавшие обеспеченному человеку, куртка без внешних карманов и рубашка.

Он засунул руки в карманы штанов и вывернул их наизнанку, затем похлопал по накладным карманам куртки и показал штурмовику, что они пусты, потом продемонстрировал ему пустые ладони.

– Вот, уважаемый, видишь, ничего нет. Я могу идти?

Тереса в отчаянии смотрела, как штурмовик поворачивается к ней, отпуская мужчину.

– Он украл у меня все деньги!

– Ты же видела, девочка, у него ничего нет, я ничего не могу сделать. Мне жаль. – Напарник уже нетерпеливо звал его. – Нам нужно заняться более важными делами. Бывай.

Тересе захотелось заплакать. Она повернулась к мужчине, спокойно и неспешно удалявшемуся с ее десятью песетами. Заглянула в кошелек и увидела там свое удостоверение личности и профсоюзный билет. Смирилась с утратой денег. Вздохнула, оглядев дантовский пейзаж, центральным персонажем которого была она сама, и подумала, что, в конце концов, должна быть рада, что не распрощалась с жизнью. Потом сообразила, что сеньора Николаса наверняка ее ищет.

Тереса бросилась обратно к сутолоке из мертвых, раненых, пытавшихся им помочь и любопытных, мешавшихся под ногами. Машина, ставшая причиной катастрофы, стояла с разбитым капотом, из-под которого валил густой черный дым. Внутри нее осталось два неподвижных, изрешеченных пулями тела с окровавленными лицами. Это были «стрелки», люди, отстреливавшие ополченцев и штурмовиков из машин на полном ходу или из окон, с чердаков и балконов, чтобы лишить мадридцев чувства безопасности и способствовать приходу мятежников, единственных, кто, согласно листовкам, разбрасывавшимся с самолетов, мог навести в городе мир и порядок и накормить его хлебом. Тересе пришлось сначала пройти между ранеными, все еще лежавшими там, где они упали, и убитыми, которых выкладывали вдоль одной из сторон улицы, а затем протиснуться между скорбящими матерями, чье сердце было разбито утратой ребенка, и детьми, пребывавшими в ужасе после того, как потеряли мать. Наконец она подошла к улице, откуда вынырнул сумасшедший автомобиль-убийца, и увидела, что и там полно раненых и убитых. Некоторых настигли пущенные на ходу пули, других просто переехали. Тереса не знала, где именно стояла в очереди сеньора Николаса.

– Где-то здесь должна быть лавка, в которой продавали масло, не знаете где? – спросила она у женщины, которая вела за руку вцепившегося в нее перепуганного ребенка.

– Вон там, мы как раз там стояли… Моя очередь уже подходила, а тут… Зачем они это делают? В чем мы провинились? Хотят убивать? Пусть отправляются на фронт, а нас оставят в покое. Сволочи! Кому могли навредить эти дети? Чего они хотят добиться, убивая нас, как крыс?!

Поняв, где продавали масло, Тереса направилась туда, высматривая сеньору Николасу. Сначала она с тревогой искала ее среди живых, которые, спотыкаясь, бродили среди страшного месива. Затем со страхом начала вглядываться в раненых и убитых. Но не нашла ни здесь, ни там. Тогда девушка подошла к медсестре, которая бинтовала голову какой-то женщине.

– Кого-то из раненых забирали отсюда?

– Да, самых тяжелых увезли в военный госпиталь. Вы кого-то разыскиваете?

– Да, пожилую женщину с седыми волосами, собранными в пучок. Немного полноватую.

– В сером шерстяном платке с бахромой?

Тереса кивнула.

– Я занималась ей. Ее только что увезли. Это ваша мать?

– Нет, нет… Это мама моей подруги. Но… Она умерла? – спросила она взволнованно.

– Нет, я же сказала, что увозят только раненых. Это сейчас важнее. Вам нужен военный госпиталь на улице Хуан Монтальво, в школе Нуэстра-Сеньора-де-Буэн-Консехо. Там скажут, где она, и дадут больше информации о ее состоянии.

Тереса добралась до госпиталя и углубилась в его коридоры, где всего несколько месяцев назад учились и играли дети. Теперь школьные классы, где раньше звенели детские голоса и громкий смех, наполнились стонами и причитаниями. Кругом стоял резкий запах формалина и дезинфицирующих средств. Все куда-то спешили, суетились. Наконец она поймала какую-то девушку, свою ровесницу, одетую в заляпанный кровью и йодом белый халат.

– Подскажите, у кого можно узнать про раненую женщину? Ее должны были привезти совсем недавно.

– В конце этого коридора есть стойка информации, там скажут, куда идти.

Тереса быстро нашла указанное место по выстроившейся перед стойкой длиннющей очереди. Ее мучило беспокойство за сеньору Николасу, но, чтобы выяснить, что с ней, нужно было запастись терпением и ждать. В последние недели Тереса только этим и занималась: ждала, целыми днями простаивая в очередях. Что бы тебе ни потребовалось, за всем была очередь. Она посмотрела на людей, стоявших перед ней, и на тех, кто начал занимать очередь позади. У них был такой же потерянный вид, как и у нее самой. Все нервничали и были взвинчены до предела, чувствуя, что не в силах справляться с происходящим.

Наконец настал ее черед. За высокой стойкой Тересу встретила пожилая женщина cо стальной челюстью и слегка обвисшими щеками. Голос у нее был хриплый и грубый, как у мужчины, она тяжело и шумно дышала.

– На улице Альманса была перестрелка, мне сказали, что раненых привезли сюда.

– Кого ты ищешь?

– Женщина лет пятидесяти, волосы собраны в пучок, местами седые, зовут Николаса.

– Это твоя мать? – спросила дежурная, не отрывая глаз от лежавшего перед ней списка.

– Нет, мать моей подруги.

– С улицы Альманса привезли троих: двоих мужчин и одну женщину. Значит, это должна быть она… – дежурная подняла глаза и посмотрела на Тересу, словно ожидая от нее какой-то реакции. – Поднимись по лестнице, разыщи там доктора Алонсо. Он занимался этими тремя, – она посмотрела Тересе за спину и, уже не обращая на нее никакого внимания, крикнула: – Следующий!

Доктор Алонсо был на операции и не мог никого принять. Какая-то медсестра сказала, что единственная женщина, поступившая с сегодняшнего утра, лежит в классе в самом конце коридора.

– Как она? Очень плоха?

Медсестра посмотрела на Тересу со смешанным чувством смущения и жалости.

– Мне жаль, девочка, но мы ничего не смогли для нее сделать.

Тереса почувствовала, как в горле у нее пересохло, будто разом исчезла вся слюна. Она попыталась сглотнуть.

– Вы хотите сказать, что она…

– Умерла. Мне очень жаль, – медсестра тронула Тересу за руку в знак сочувствия. – Если хочешь, можешь сходить к ней. Я только что позвонила, чтобы ее спустили в морг. За ней скоро придут.

Тереса почти незаметно кивнула, и медсестра исчезла. Выйдя в длинный коридор, Тереса увидела в самом конце одну единственную дверь, в которую то и дело входили и выходили медсестры. Тереса медленно двинулась вперед, с каждым шагом думая о том, как отреагирует Мерседес на эту утрату. Мать с дочерью обожали друг друга. Между ними царила такая удивительная любовь и уважение, что Тереса иногда завидовала подруге. Они часто об этом говорили. Сеньора Николаса была женщина спокойная, вежливая и благоразумная, знала как будто все на свете и, что бы ни происходило, всегда улыбалась. Она была сильной и закаленной. Всегда поддерживала дочь, сохраняя необходимую дистанцию и уважая ее мнение, обосновывала свою позицию, когда была с чем-то не согласна. Почему именно она должна была умереть? Ведь именно такие женщины, как мать Мерседес, нужны стране, когда та разваливается на части из-за бессовестных мужчин, в погоне за химерой развязавших страшную войну, разлучив родных, настроив друг против друга соседей и друзей и без конца убивая невинных и очень важных для общества людей.

Вид сеньоры Николасы произвел на Тересу гораздо более тяжелое впечатление, чем она ожидала. Разорванная одежда обнажила окровавленную грудь и рану напротив сердца, кровоточащую дыру на том месте, где тело женщины практически в упор пронзила пуля одного из «стрелков». Какая глупая смерть! Уехать из родного дома, чтобы выжить, и найти смерть в очереди за пол-литровой бутылкой масла. Из глаз Тересы потекли слезы. Она оперлась о стену и разрыдалась. Тело лежало на учительском столе. Выглядело оно ужасно: лицо обращено вверх, рот удивленно приоткрыт, ноги раскинуты в стороны. В глубине души Тереса порадовалась, что Мерседес этого не видит, она никогда не смогла бы забыть этот образ.

Класс был небольшой. Парты сдвинули к одной из стен, на полу раскидали матрасы из конского волоса. На четырех из них жалобно стонали раненые. На доске цветным мелом было крупно написано: «Да здравствует Республика!»

Уже повернувшись, чтобы уйти и отправиться домой, где ей предстояло сообщить Мерседес ужасную новость, Тереса обратила внимание на раненую женщину, вытянувшуюся на матрасе возле двери. У нее были забинтованы рука и нога, лицо опухло, но Тереса поняла, что перед ней Петра. Вытерев слезы, она подошла к своей бывшей кухарке.

– Петра, Петрита, это я, Тереса.

Та с трудом открыла глаза и посмотрела на нее. Затем снова опустила веки, словно ей было тяжело держать их открытыми. Слабо улыбнулась и прошептала имя Тересы.

– Что с тобой случилось?

Петра снова напряглась и посмотрела на девушку.

– Я умираю, сеньорита… Я умираю…

Тереса увидела, как из глаз Петры появилась слезинка и скатилась вниз по щеке, оставив на грязной коже след.

– Нет, Петра, ты не умрешь! Ты поправишься! Я отыщу отца, и он тебя вылечит…

Петра протянула Тересе руку, и девушка осторожно ее пожала.

– Сеньорита Тереса…

– Не называй меня сеньоритой, не ровен час расстреляют. – Петра попыталась улыбнуться, но смогла лишь скорчить неопределенную гримасу.

– Послушайте, сеньорита, я хочу попросить прощения у вас и вашего отца…

– Прощения? За что?

Тереса знала, что Петра рассказала ополченцам, где семья прятала хранившиеся дома деньги и драгоценности. Но, видя, в каком состоянии бывшая кухарка, не хотела ее обвинять.

– Я… Сеньорита Тереса, я не хотела навредить вам… Вы всегда были очень добры ко мне.

– Не надо об этом сейчас. Когда все закончится, ты вернешься к нам домой, там тебя очень не хватает. Еда без тебя совсем не та, ты и сама это знаешь.

Обе устало улыбнулись.

– Я совсем одна, у меня никого нет, – глаза Петры наполнились слезами, подбородок задрожал.

– А твой жених?

Петра слабо улыбнулась и с болезненной гримасой прикрыла глаза.

– Этот подонок… сволочь такая… – медленно пробормотала она сквозь зубы. – Я поехала с ним на фронт, была в горах, воевала наравне с лучшими, но он никогда не относился ко мне как к солдату, я была нужна ему только чтобы лапать. И стоило оказаться рядом другой, повыше и покраше, как он бросил меня… – из глаз снова полились слезы, но голос окреп, словно плач придал ей сил. – Он бросил меня… и теперь я совсем одна… Я умру одна, сеньорита Тереса… как собака…

Тереса сглотнула слюну, чувствуя, как ее переполняет отчаяние бессилия.

– Что с тобой произошло? – и она показала на переломанное тело Петры.

– Немецкая бомба. Надо же, Мадрид такой огромный, но она упала точнехонько в двери подвала, в котором я пряталась! Меня чудом нашли под завалами, – ее голос снова задрожал и начал сбиваться, став почти неслышным.

– Ты поправишься, вот увидишь.

В этот момент в класс вошли двое мужчин с носилками и направились к телу сеньоры Николасы. Взяли ее за руки и за ноги, протащили по столу, как мешок, и бросили на носилки. При сухом ударе тела об пол Тереса вздрогнула.

– Поосторожнее! – крикнула она им.

– Ей все равно, она уже мертва и ничего не чувствует.

– Куда вы ее несете?

– В морг.

– Сколько она там пробудет?

– Не знаю, пока не приедет фургон с кладбища и не заберет ее.

Мужчины прошли напротив Тересы, неся безжизненное тело сеньоры Николасы. Прежде чем они вышли, Тереса сняла свою куртку и накрыла ей лицо и грудь покойницы.

– Это твоя мать?

Тереса сглотнула слюну и подумала о Мерседес. Легонько покачала головой.

– Мне еще нужно сообщить об этом ее дочери. Не знаю, как… Она вот-вот должна родить.

– Мне жаль, девочка. Этому ребенку не повезло. Родиться в такое время…

Мужчины вышли, и Тереса повернулась к Петрите.

– Петра, мне нужно идти, но я обещаю, что вернусь за тобой и постараюсь сделать так, чтобы мой отец тебя вылечил.

Тереса уже хотела встать, но слабый, сломленный голос Петры ее остановил:

– Сеньорита Тереса, послушайте меня внимательно, – и она пристально посмотрела Тересе в глаза, словно пытаясь удостовериться, что та хорошо ее понимает. – Поосторожнее с Хоакиной! Не доверяйте ей!

– Что ты хочешь этим сказать?

– У нее деверь из анархистов, из тех, что рыщут повсюду, выискивая шпионов. Я знаю, что они крутятся вокруг вашего дома… – Петрита сглотнула, не переставая глядеть ей в глаза. – Несколько дней назад я услышала, что они собираются арестовать сеньориту Чарито, дескать, она замешана в чем-то опасном.

Тереса улыбнулась и сжала руку Петриты.

– Спасибо, Петрита, огромное спасибо!

Тереса поняла, что Артуро никоим образом не был причастен к тому, что случилось с Марио, и к аресту ее родителей. На них донесла Хоакина. Ей вспомнилось, как служанка убирала полотенце с перил балкона. Тереса вдруг осознала, что та использовала его как знак, чтобы дать понять тем, кто ждал на улице, что дорога свободна. К тому же одна только Хоакина утверждала, что слышала от ополченцев имя Артуро Эрральде.

Тереса поднялась на ноги. Ей не хотелось оставлять Петру одну в этом страшном месте, но нужно было сообщить Мерседес о том, что произошло с ее матерью, и приготовить все для похорон. Она вышла из школы, превращенной в лазарет. Пошла так быстро, как только могла, и через пятнадцать минут оказалась дома. Войдя в прихожую, столкнулась с озабоченной Хоакиной.

– Ох, сеньорита Тереса, страх-то какой, я уж думала, что-то произошло! Я слышала…

– Где Мерседес? – оборвала ее Тереса, не глядя.

– В комнате близнецов, как всегда. Весь день оттуда не выходила.

Тереса прошла мимо, сдерживая злость на предательницу. Время для того, чтобы поставить ее на место и выяснить, как обстояло дело с обвинениями против Артуро, было неподходящее. Слишком много всего нужно было сделать прямо сейчас.

Тереса открыла дверь, и Мерседес подняла голову от тетради, в которой писала очередное ежедневное письмо Андресу. Две девушки переглянулись, повисло напряженное молчание.

– Мерседес… – Тереса сглотнула. – Твоя мать…

Мерседес медленно встала, прижав руку к животу. Не в силах хоть что-то сказать, она помотала головой, не отрывая взгляда от Тересы, глазами умоляя ее не продолжать, не говорить того, что она сама предчувствовала в долгие часы ожидания.

– Что с ней? Где она?

– Была перестрелка… и она… она, – слова застревали в горле, не хотели произноситься. – Она мертва, Мерседес. Твоя мать… умерла…

Тело Мерседес словно переломилось пополам, Тереса бросилась к ней. Мерседес пыталась кричать, но крик захлебнулся. Слезы не шли, страшная боль пронзила голову и тело. Тереса обхватила подругу руками, но Мерседес не могла устоять на ногах. Силы оставили ее, она рухнула на пол и сжалась под страшным каменным гнетом бессилия.

– Боже мой, Тереса! – забормотала она. – Малыш, кажется, вот-вот родится… Мой ребеночек, божечки мои, мой малыш… Вот-вот родится.

Ее руки, прижатые к низу живота, насторожили Тересу гораздо больше слов. Опустившись на колени рядом с Мерседес, не в силах хоть как-то смягчить ее боль, Тереса изо всех сил закричала:

– Хоакина, бегом, помоги мне!

На шум прибежала Чарито, за ней донья Брихида и Хоакина.

– По-моему, она рожает.

– Так, быстро, уложите ее на кровать! – скомандовала донья Брихида, снимая покрывало, пока сестры поднимали Мерседес с пола.

– Сеньору Николасу застрелили, – сказала Тереса, не переставая заниматься Мерседес. – Ее тело в морге в школе на улице Хуан-Монтальво. Я только что оттуда.

Мерседес взвыла от боли и горя.

– Боже правый! – донья Брихида пробормотала еще что-то и перекрестилась, помогая Мерседес лечь на кровати. – Нужно сообщить твоему отцу, он знает, что делать.

Она вышла из комнаты, в дверях которой замерла Хоакина. Донья Брихида схватила ее за руку и вытащила в коридор.

– Налей воды во все емкости, которые только найдешь: ведра, котлы, кувшины, тазы, все, что только есть, – инструктировала донья Брихида служанку, двигаясь в гостиную. Хоакина, кивая головой, семенила за ней. – И начинай греть. Набери воды, пока не отключили… И да, собери все чистые полотенца и простыни, которые есть в доме. Давай, быстрее, времени нет!

Затем донья Брихида сняла трубку и сделала несколько звонков, чтобы разыскать мужа. Через полчаса тот уже был дома. Осмотрев Мерседес под беспокойными взглядами женщин, он подтвердил, что роды вот-вот начнутся. Велел готовить роженицу и направился в свой кабинет. Открыл верхний ящик стола (всегда закрытый на ключ, который он прятал в маленькой перламутровой шкатулке на книжной полке) и достал оттуда бумажку с телефонным номером. Снял трубку со стоявшего на столе телефона и набрал его. «Говорит доктор Сифуэнтес. Женщина готова родить». Это были его единственные слова. По ту сторону трубки ответили лаконичным «Принято».

Следующие часы выдались очень нервными. Стемнело, пришлось закрыть все ставни и занавески, чтобы свет не пробивался на улицу. Смерть сеньоры Николасы отошла на второй план перед пришествием новой жизни. Суета, голоса, крики Мерседес при каждой схватке чередовались со странной тишиной за пределами спальни близнецов. Тереса ни на секунду не отходила от изголовья кровати, на которой мучилась вцепившаяся в ее руку Мерседес, и пыталась смягчить ее боль, унять ее слезы и горе. Хоакина входила в комнату и выходила из нее, следуя указаниям дона Эусебио. Донья Брихида постоянно была в гостиной с Чарито, молясь вполголоса и перебирая между пальцев бусины воображаемых четок.

Прошло несколько часов, а потом Тереса услышала звонок в дверь. Она сильно удивилась. Время было уже за полночь. Посмотрела на отца, но тот даже не поменялся в лице. Услышала жаркий шепчущий голос какого-то мужчины и приветствие какой-то женщины. Мать пригласила их пройти. За полуприкрытой дверью раздались шаги, в щель просунулась донья Брихида и тихо сказала дону Эусебио: «Они уже здесь». Он вымыл руки, поднялся и вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Последовал короткий разговор. Говорили так тихо, что слова превращались в едва различимый шепот. Как ни старалась Тереса, ей не удалось разобрать ни одного слова. Некоторое время спустя дон Эусебио вернулся в спальню. «Кто эти люди?» – спросила Тереса. Отец глянул на нее мельком, прежде чем нырнуть между бедер роженицы, чтобы оценить ход родов. «Тебя это не касается». Тереса не понимала, что за люди могли прийти к ним посреди ночи. Посмотрела на Мерседес и медленно отпустила ее руку, намереваясь выйти и разузнать все самостоятельно, но Мерседес открыла распухшие от слез глаза и снова вцепилась в нее, словно боясь сорваться в пропасть без ее поддержки.

– Тереса, не оставляй меня одну, умоляю тебя. Не уходи. Мне страшно…

– Не бойся, я останусь здесь, рядом с тобой, – Тереса сжала ее руку, погладила взмокший лоб и тепло улыбнулась. – Я тебя не брошу.

Схватки происходили все чаще, перерывов между ними едва хватало, чтобы роженица могла отдышаться. Тереса мучилась, наблюдая, как Мерседес страдает от боли. Она знала, что роды – это тяжело, но то, что она видела, казалось ей невыносимым. Мерседес, вся мокрая от пота, тяжело дышала. Чувствуя приближение боли, она сжимала руку подруги так сильно, что у Тересы синели пальцы.

Дон Эусебио периодически выходил из комнаты и возвращался, пока, наконец, не объявил:

– Головка появилась. Ребенок уже почти родился. Теперь тебе нужно тужиться, поняла? Тужься по моей команде, и все будет хорошо.

Через несколько минут Тереса увидела, как между ног Мерседес появился ребенок, покрытый вязкой жидкостью цвета крови. Хоакина придержала его, пока дон Эусебио перерезал пуповину, и завернула в полотенце. Из свертка на ее руках раздался тонкий, дрожащий и жалобный плач.

Тереса впервые за долгие часы улыбнулась.

– Кто там? – спросила она у отца.

– Мальчик, – ответил тот, не глядя на нее.

– Мерседес, у тебя мальчик, у тебя сын!

Мерседес измученно открыла глаза, слабо улыбнулась и снова закрыла их.

– Андрес будет очень доволен, – пробормотала она тихо. – Я назову его Мануэлем, в честь моего отца.

Тереса бережно сжала ее руку, стараясь разделить эту радость, омраченную трауром внезапного сиротства. Потом увидела, как Хоакина, следуя указаниям отца, выносит ребенка из комнаты.

– Вы что, не покажете его матери?

– Сначала его нужно помыть и обработать. К тому же мать устала, ей следует отдохнуть.

Мягкий и нежный плач новорожденного смешался с голосами по ту сторону приоткрытой двери. Дон Эусебио продолжал заниматься Мерседес, потом велел ей скрестить ноги. При помощи Хоакины, которая вернулась без младенца, вымыл руки и, вытирая их на ходу, вышел из комнаты, еще раз подчеркнув, что роженица должна отдыхать.

Мерседес лежала без сил. Хоакина и Тереса помогли ей сменить ночную рубашку, вытерли пот с тела, пригладили волосы и поправили простыни и подушки, чтобы ей было удобнее. Она безвольно подчинялась, покорно следуя всем указаниям и слегка кривясь при каждом движении, не в силах даже открыть глаза. Закончив, Хоакина пригасила до минимума пламя свечи, погрузив комнату в глубокий полумрак, вышла в коридор и прикрыла дверь. Тереса села на стул у письменного стола. Какое-то время понаблюдала за спокойно лежащей Мерседес – она как будто провалилась в глубокий безмятежный сон. Затем повернулась и взяла тетрадь, в которой та писала своему Андресу. Последние записи были сделаны карандашом, в ручке кончились чернила. Тереса чуть было не пошла на поводу у своего любопытства и не прочитала записанное, но совладала с собой и закрыла тетрадь. У нее не было никакого права лезть в эпистолярную личную жизнь своей подруги, в ее дневники, в письма мужу, пропавшему в грохоте бессмысленной войны, отнявшей у них радость вместе видеть, как приходит в мир их первый ребенок, право на счастье, на то, чтобы вдвоем строить полное надежд будущее. Война разбила все, перевернула все с ног на голову ради никому не нужной бестолковой кровавой борьбы, затянувшейся на черт знает сколько времени. Андрес будет счастлив, когда сможет прочитать эти письма. Эх, если бы и сама Тереса смогла изгнать свои страхи, излив их в виде слов на бумагу, чтобы избавиться от давящего бремени, не дающего нормально дышать!

Тереса услышала шаги, перешептывающиеся голоса, которые казались звуками, едва доносимыми порывами ветра. Она не понимала, что они говорят, но иногда через голоса пробивался негромкий плач младенца, требовавшего материнского тепла. Тереса медленно встала, чтобы не нарушить сна Мерседес, тихо подошла к двери и осторожно открыла ее.

– Тереса, – раздавшийся с кровати голос Мерседес заставил ее повернуться. – Принеси мне ребенка, я хочу его обнять.

Тереса ничего не ответила, только кивнула. Выйдя из спальни, она прикрыла дверь и увидела, что вся семья собралась в прихожей, закрывая за кем-то дверь.

Донья Брихида и Чарито, казалось, светились от счастья, на их лицах застыла широкая улыбка человека, избавившегося от тяжелого бремени. Дон Эусебио выглядел усталым. Он волочил ноги так, будто на них были тяжелые железные кандалы.

– Всем спать, – сказал он, идя по коридору. – Завтра нас ждет очень длинный день.

– А где ребенок? – спросила Тереса.

Отец, даже не посмотрев на нее, скрылся в своей комнате. Чарито сделала точно так же, но прежде фальшиво улыбнулась Тересе, что, впрочем, было в ее характере и не удивило девушку. Единственной, кто остался в коридоре вместе с ней, была мать.

– Где ребенок? – настойчиво спросила Тереса. – Мерседес хочет его видеть.

Донья Брихида встала напротив дочери и вздохнула, глядя ей в глаза. На лице у нее было странное выражение, которого Тереса не могла понять. Затем мать взяла дочь за руку и отвела в погруженную в полумрак гостиную, освещенную одинокой газовой лампой на тумбочке.

– Сядь, Тереса, нам нужно поговорить.

Слова матери звучали словно через густую пелену. Тереса не понимала их, не могла поверить в то, что слышала. По мере того как мать посвящала ее в жуткий план, главными действующими лицами которого были Мерседес и ее малыш, на Тересу наваливалось ощущение бессилия и беды. Она не могла найти в себе сил, чтобы высказать матери все, что думает об их бесчеловечном замысле. «Запомни, ребенок умер, именно это ты должна сказать Мерседес. Она справится, она молодая, родит еще. Первым, кто от этого выиграл, стал твой брат Марио. Если бы мы отказались, его бы убили. А теперь и нам выправят бумаги и билеты, чтобы сбежать, наконец, из этого кошмара. Мы уезжаем в Буэнос-Айрес, Тереса. Прочь из Мадрида, пока все это не закончится. Теперь все будет хорошо. Твой отец распорядился, чтобы завтра Мерседес перевезли на карете скорой помощи в больницу, где о ней позаботятся, чтобы она пришла в себя после родов. Ей, конечно, придется нелегко, бедняжке. Потерять и мать, и ребенка в один день – страшный удар, ужасное невезение, но она молодая и сильная, к тому же она сможет хорошо заработать в Мадриде, прежде чем вернется домой. Женский труд сейчас очень востребован, все мужчины на фронте. На днях твоего отца спрашивали, не хочет ли он устроить тебя с сестрой работать в МОПР[35], раздавать еду сиротам. А когда все это закончится, и про войну забудут, все вернется на свои места. Мужчины снова станут работать и зарабатывать деньги, а женщины сядут дома и будут заботиться о семье, как было и как будет всегда. Ведь кто может позаботиться о ребенке лучше матери? А сейчас все иначе: они устроили всю эту заваруху, так пусть они ее и расхлебывают, а мы уедем. Нужно собрать вещи: завтра в полночь у нас поезд в Валенсию. Оттуда на корабле нас отвезут в Марсель, а потом – в Аргентину. Ну разве не здорово? Мы увидим Буэнос-Айрес, Тереса. И это еще не все, нам дадут дом в одном из лучших районов города и обеспечат деньгами. Насколько я знаю, там живется очень хорошо. Я, конечно, не говорю, что мы там останемся, но если здесь, в Испании, все будет так же плохо, кто знает? Может, нам повезет, и твои братья тоже присоединятся к нам. Боже мой, какая же интересная штука жизнь, кто бы мне сказал, что я поеду не куда-нибудь, а в Буэнос-Айрес! Чарито показала мне, где это на карте мира в кабинете твоего отца. Я так нервничаю, что, наверное, не смогу заснуть…» Тереса ошеломленно смотрела на мать, не в силах оборвать ее пустую, самодовольную, омерзительную речь. Ей стала понятна причина навязчивого ухода за Мерседес, почему ей не давали напрягаться или выходить на улицу, берегли от всего на свете. Мерседес и, в первую очередь, ее ребенок, оказывается, были подорожной для семьи Сифуэнтес. Как можно играть чужими жизнями и оставаться такой спокойной? Как может ее мать говорить о всякой ерунде, когда она только что вырвала новорожденного младенца из рук матери и отдала его другим? Тересе захотелось влепить ей пощечину, заставить замолчать, расцарапать ей лицо, только бы заставить очнуться от выдуманной ею же самой иллюзорной жизни. Она сама испугалась той ненависти, которая внезапно желчью разлилась по ее телу, стала разъедать ее изнутри. «Какая же ты тварь…» – пробормотала она сквозь зубы, едва шевеля губами, но мать не услышала ее слов, даже не обратила на них внимания, увлеченная рассказом о чудесах, которые ждут их в Аргентине.

Донья Брихида встала, улыбаясь, довольная кажущимся спокойствием дочери. Она ждала более острой реакции и была рада неожиданной покорности. Подойдя к дочери, она погладила ее по плечу.

– Все, дочка, иди спать. Ты же слышала отца, завтра у нас очень трудный день. Наш поезд в Валенсию отходит в полночь.

Тереса резко отдернула плечо. Она смотрела на мать со злобой, ее губы и кулаки были сжаты. Девушка с трудом сдерживала переполнявшую ее ярость и глубокое презрение, граничащее с ненавистью.

– Мама, где ребенок Мерседес?

– Я же сказала, считай, что он умер. Завтра утром твой отец сообщит эту страшную новость Мерседес. Он знает, как вести себя в таких случаях.

– Да вы что, с ума все посходили? Война заставила вас потерять рассудок…

– Может и так, Тереса. Но выживание моей семьи важнее всего на свете. Ваша безопасность для меня – самое главное. И если, чтобы защитить вас, я должна буду спуститься в ад и продать душу дьяволу, так я и сделаю, продам и душу, и жизнь, слышишь меня? Не я начала эту войну…

– И не Мерседес, мама! – оборвала ее Тереса, вскочив на ноги. Она была в такой ярости, что донья Брихида испуганно сделала шаг назад. – Ни она, ни ее ребенок не виноваты в том, что происходит с нами. И мы не имеем права решать наши проблемы за их счет… Платить их жизнями за наши.

Мать разочарованно вздохнула.

– Или она, или мы.

– Ты думаешь, что спасешься, отобрав у нее сына? Как ты будешь спать оставшуюся жизнь с таким грузом на совести, мама? Как?

Донья Брихида невозмутимо, не моргнув, выдержала взгляд дочери. Глубоко вдохнула, выдохнула и вздернула подбородок.

– Я думаю, нам лучше оставить этот разговор.

– Нет, мама, я не согласна с этой подлостью, и я этого так не оставлю!

– Твое мнение никого не волнует. Все сделано, обратной дороги нет.

– Даже не рассчитывайте, что я буду помогать вам в этой мерзости. Я отыщу ребенка Мерседес и верну его матери.

Она повернулась, чтобы выйти, но мать схватила ее и заставила сесть, а сама встала напротив, возвышаясь над ней.

– Ты ничего не скажешь Мерседес, потому что, если ты сделаешь это и что-то пойдет не так, на твоей совести окажется гибель всей твоей семьи, – она на мгновение замолкла, а затем горделиво выпрямилась с серьезным лицом. – Я смогу нести свой грех и проживу с ним всю жизнь. И если меня и будут мучить угрызения совести, то, уверяю тебя, это будет наименьшим из всех зол для нашей семьи. Интересно, сможешь ли ты жить с чувством вины за смерть отца, за мою смерть или смерть сестры? – Между двумя женщинами повисло напряженное молчание. – Выбирай: жизнь твоей семьи или материнство этой женщины, которую несколько недель назад мы и знать не знали.

– Я никогда не думала, мама, что ты можешь быть настолько отвратительной.

Донья Брихида вздохнула, с всегдашним показным достоинством принимая нападки дочери.

– Я иду спать. Уверена, что утром ситуация представится тебе в новом свете.

– У вас нет права так поступать!

– Вот уже несколько месяцев, как никто не вспоминает про права, Тереса. Речь идет о выживании, а выживает сильнейший. Мерседес заведет себе новых детей, а этот ребенок сделает счастливыми христианскую чету, которой природа не дала возможности иметь потомства. Подумай о его будущем: любимый и желанный ребенок с заботливыми отцом и матерью…

– У него уже есть отец и мать!

Донья Брихида равнодушно посмотрела на нее. Глубоко вздохнула и отвела взгляд.

– Здесь уже ничего не изменить. Если ты хоть что-то скажешь Мерседес, сделаешь хуже всем – в первую очередь ей самой. Предупреждаю тебя. Если ты хоть немного ценишь свою новую подругу, дай ей поверить, что ее ребенок умер. Это поможет избежать новых страданий. Подумай об этом. Даже я не знаю, где этот ребенок сейчас. Все делалось в строжайшем секрете, чтобы скрыть от нас личность приемных родителей и не дать никому их отыскать.

– Я не могу поверить, что ты – моя мать.

– Я не хочу больше говорить об этом, Тереса, я очень устала. Спокойной ночи.

Донья Брихида вышла из гостиной, оставив дочь одну в душном полумраке. Лишившись последних сил, Тереса рухнула в кресло. У нее страшно болела голова, виски как будто горели изнутри, и это пламя оставляло за собой пепелище страшной вины: Тереса не могла поверить, что по-прежнему жива, может думать, дышать и чувствовать ритмичное биение своего сердца. Закрыв глаза, она почувствовала, что задыхается. И разрыдалась душераздирающим плачем. Девушка рыдала долго, плакала, свернувшись в комочек, пытаясь спрятаться от всепоглощающего чувства вины. И наконец забылась глубоким сном без сновидений – обманчивым сном, после которого придется вернуться к страшной реальности, которую она не хотела принимать.