На следующий день после того, как она потеряла мать и принесла в этот мир единственное, что могло бы послужить ей утешением, Мерседес узнала от дона Эусебио, что ее ребенок умер от тяжелых осложнений. Несколько минут спустя ее вынесли из дома на носилках два ополченца в одежде санитаров. Тереса не нашла в себе сил поговорить с подругой, ей овладела низкая трусость, гадкое чувство вины оказалось гораздо сильнее, чем она могла себе представить. Запершись в своей комнате, она слышала, как воет раненым зверем Мерседес, как она рыдает взахлеб в одиночестве и как на смену ее крикам пришла тишина, когда роженицу наконец увели. Впрочем, тишина эта воцарилась только в ее голове, потому что, как только последнее препятствие было устранено, весь дом превратился в хаос из чемоданов, голосов, нервных криков и спешки. Нужно было успеть собрать все до отъезда.

– Мы должны быть на станции к десяти вечера, – периодически повторял дон Эусебио, напоминая всем, что не время заниматься глупостями и что нужно успеть подготовить все вовремя.

Донья Брихида энергично командовала Хоакиной, которая, запыхавшись, носилась из спальни в спальню с одеждой, бельем, обувью и прочими вещами.

– Это сюда не клади, может сломаться. Эту одежду – в большой чемодан. Боже мой, куда же сложить все эти вещи? Твой отец говорит, что там сейчас весна.

– Если папа так говорит, значит так оно и есть, – отвечала Чарито нервным пронзительным голосом, распихивая вещи по чемоданам, разложенным на кровати и на полу.

Тереса слышала, как они говорят о погоде, о моде, о том, что носят и чего не носят в Буэнос-Айресе.

– Оставь это, мама, такое уже давно не носят.

Донья Брихида задумчиво уставилась на пальто, раскритикованное младшей дочерью.

– Не такое уж оно и плохое… Но, возможно, ты и права. Действительно, такое уже не носят. В любом случае, мы закупимся одеждой там. Нужно обновлять гардероб. Отец сказал, с собой много взять не получится.

Сидя в молчаливом одиночестве своей комнаты, Тереса слушала их голоса, гулко отдававшиеся в ее пустой голове. Она не могла понять, как эти люди могут оставаться такими спокойными, разрушив чужую жизнь. Ей было больно видеть их черствость. Они использовали Мерседес как часть своего плана, потому что без нее реализовать его было невозможно, а затем отделались от нее, как от вышедших из моды пальто или шляпы.

– А где, интересно мне знать, Тереса?

В коридоре послышались шаги. Тереса завернулась в покрывало и притворилась спящей. Дверь распахнулась.

– Тереса, вставай! Нужно собирать вещи!

Она не ответила и продолжила молча лежать под покрывалом. Но в этот день ее мать, взволнованная предстоящим путешествием, была уверена, что все должно быть так, как она говорит. Распахнув занавески, она обернулась к Тересе. Та затылком чувствовала, как мать изучающе смотрит ей в спину. Затем донья Брихида вышла, оставив дверь открытой. Тереса решила встать, но вещи не собирать. Прошла по дому, обходя бегающих туда-сюда воодушевленных путешественниц. Остановилась у открытой двери кабинета отца, который, погруженный в свои мысли, раскладывал по коробкам какие-то бумаги. Увидев ее, он скупо улыбнулся.

– А, это ты? Подойди-ка сюда. Помоги мне упаковать все это.

После стольких треволнений она впервые увидела его спокойным. Неохотно подошла к нему, волоча ноги. Услышала свой собственный дрожащий голос, спрашивающий, куда увезли Мерседес. Отец не понял вопроса и ничего не ответил. Она снова задала его, повысив голос. И только тогда он на мгновение оторвал взгляд от своих бумаг.

– Ее отвезли в отель «Риц». С ней все будет в порядке, не переживай так за нее, – его глаза снова вернулись к бумагам в его руках. – Я распорядился, чтобы ее разместили в одном из номеров на верхних этажах. Представь только, – и он изобразил улыбку, – она и мечтать не могла, что окажется в одной из спален «Рица».

Что же до ребенка, то, по его мнению, Мерседес воспримет произошедшее как любая другая мать: первые дни будет безостановочно рыдать, потом потоскует, а потом смирится.

– Не стоит так волноваться за нее, она молодая и здоровая женщина. У нее будет еще столько детей, сколько она сама захочет.

Дон Эусебио говорил о Мерседес как о скотине, без каких-либо эмоций.

– Ты уже сложила вещи? Я сказал матери, что мы должны быть на станции не позднее десяти. Так что поторопитесь там.

Тереса ничего не ответила. Ее пугали ее чувства. Она презирала и ненавидела своих родителей. И не могла представить себе больше ни дня рядом с ними. Она никуда не поедет: уж лучше умереть дома, чем выживать с ними в такой дали. Ее вина останется с ней на всю жизнь. Тереса уже собиралась сказать отцу о своем решении остаться и никуда не ехать, но в этот момент мать позвала его в родительскую спальню. Он неохотно отложил бумаги, крикнул «иду» и вышел из комнаты.

На столе в кабинете зазвонил телефон. Тереса сняла трубку.

– Квартира Сифуэнтесов, слушаю.

– Тереса?

Голос Артуро поразил ее в самое сердце. Услышав его, она заплакала. Он говорил, что любит ее, что соскучился, а на все упреки в том, что исчез, не сказав ни слова, решительно возмутился:

– Я трижды звонил тебе перед отъездом в Валенсию, говорил с твоей сестрой и просил ее сказать, что вынужден уехать, но буду писать. И писал, я отправил тебе пять писем. Не может быть, чтобы ни одно из них до тебя не дошло.

Тереса вся в слезах слушала объяснения Артуро.

– Я только-только вернулся в Мадрид. Мне нужно тебя увидеть.

Тереса пообещала ему приехать в пансион сразу же, как представится такая возможность, и тоже заверила в своей любви. Из спальни послышался голос отца, спрашивавшего, кто звонит. Она, глотая слезы, ответила, что ошиблись номером. Повесив трубку, девушка едва смогла сдержаться и не закричать от радости. Вытерла слезы и глубоко вздохнула, чтобы лицо ее не давало ни малейшего повода для подозрений и не насторожило никого внезапным воодушевлением. Обходя стол, чтобы выйти, она врезалась коленом в угол приоткрытого ящика. Кривясь от боли, согнулась и схватилась рукой за колено, при этом взгляд ее непроизвольно упал на лежащие в ящике бумаги. Она заметила половинку листа с телефонным номером, под которым было написано: «Предупредить, когда начнутся роды». Подняв глаза на дверь и не переставая растирать колено, Тереса стояла, чуть наклонившись вперед (боль уже прошла, все ее внимание было сосредоточено на прочитанной фразе) и думала, как поступить дальше. Затем схватила из стакана карандаш, достала из корзины для бумаг скомканный лист и быстро записала номер, не переставая поглядывать на дверь и напряженно слушая торопливые шаги остальных обитателей дома. Спрятала бумажку с телефоном в рукав и бросила карандаш так, словно он жег ей руки. Услышав шаркающее шлепанье тапок отца, отошла подальше от ящика. Вдохнула, стараясь сохранять спокойствие, которого не было и в помине. Когда отец показался в дверях, она непроизвольно спрятала руки за спиной, чтобы он не заметил, как они трясутся. И неподвижно застыла рядом со столом. Нужно было сказать ему про Петру, может, он сможет что-то для нее сделать, и как-то решить вопрос с похоронами сеньоры Николасы – ее нельзя было бросить просто так. Кроме того, следовало оставить весточку дону Онорио или мужчине, который ухаживал за Марио, пока тот не перешел к националистам. Отец бесстрастно посмотрел на нее поверх приспущенных до середины носа очков и снова принялся перебирать свои бумаги.

– Сеньора Николаса сейчас на Восточном кладбище. Я звонил туда, и мне подтвердили, что ее уже увезли и похоронят по христианскому обряду. Большего мы для нее сделать не можем. И не вздумай никому говорить о ее смерти, – он засунул руку в ящик стола и, пристально глядя на Тересу, серьезно сказал: – поняла? Ни словечка, пока мы не окажемся за границей в безопасности. Наше положение сейчас очень шаткое, мы зависим от людей, которые в любой момент могут повернуться к нам спиной. Доверять нельзя никому, – и он продолжил сборы. – Если хочешь, можешь написать им письмо из Франции, хотя, насколько я знаю, скоро Мостолес эвакуируют, армия Франко совсем близко. Очень может быть, что мы вернемся через неделю. Представляешь, столько суматохи и все впустую.

– Так зачем же мы уезжаем, если твои вот-вот войдут в город? Мы продержались здесь больше двух месяцев, продержимся и еще неделю.

Отец поднял взгляд и посмотрел на нее, медленно снимая очки.

– Тереса, мне кажется, ты не понимаешь всей тяжести нашего положения. Если мы сегодня же не уедем из этого дома и не сядем на поезд, который увезет нас из Мадрида, еще до рассвета мы все окажемся в придорожной канаве с пулей в голове. У нас есть время спасти нашу шкуру, и время это заканчивается сегодня в полночь, когда поезд тронется в путь.

Тереса сглотнула слюну. Она видела, что отец говорит правду, что это не пустые угрозы, не уловка, чтобы ее напугать. Она поняла это по его сузившимся зрачкам и колючему холодному взгляду.

Он снова надел очки и принялся сортировать бумаги и документы.

– Что же до этой неблагодарной, – он говорил о Петре, – пусть гниет там, где она есть. Она полностью это заслужила. Не кусай руку, которая тебя кормит.

– Она просила меня, чтобы мы простили ее.

– Вот и славно, значит, она умрет со спокойной душой.

Тереса не стала настаивать. У нее не было на это сил, ее голова была занята планом побега. После того, что сказал отец, она поняла, что родители сделают все, чтобы не дать ей остаться. Она выбрала самый маленький чемодан и положила в него какую-то одежду. Затем достала обрывок бумаги с телефонным номером и спрятала в сумочку (она была уверена, что он как-то связан с ребенком Мерседес. Хоть какая-то ниточка, чтобы начать поиски). Потом взяла лист бумаги и быстро написала на нем записку: «Буду на станции к отбытию поезда. Мне нужно решить одно дело, прежде чем уехать». Она хотела, чтобы родители думали, что она поедет с ними, и не всполошились раньше времени. На станции они мало что смогут сделать, и у них не останется выбора, кроме как сесть на поезд без нее. После этого Тереса дождалась подходящего момента, чтобы незаметно исчезнуть. Все были слишком взвинчены и заняты делом, чтобы заметить ее отсутствие.

В пансион она пришла вся мокрая от пота. Нервно пролетела по длинному коридору, даже не взглянув на Кандиду, которая открыла ей дверь и отошла в сторону, освобождая проход. Дверь комнаты захлопнулась за ее спиной, и в робком полумраке они наконец слились в столь желанных, столь долгожданных объятиях. Страхи рассыпались и растворились в шепоте и поцелуях. Почти никаких слов, для них просто не было времени. Тереса отпустила себя, отдалась ласкам Артуро, гладившего ее по спине, волосам, лицу, шее. Одежда медленно соскользнула с тела, движения были торопливы, иногда неуклюжи, но исполнены сладости. Она заплакала, сначала от боли, а потом от странного, нового для нее удовольствия. Когда, наконец, оба рухнули на сбитые простыни, она почувствовала, как бьется ее сердце, как влажно от крови между ног. Артуро прижал Тересу к груди и стал гладить распущенные волосы.

Остаток дня они провели в постели под уютным теплым одеялом. Никто не мешал им, время по ту сторону двери словно остановилось. Они не заметили, как померк дневной свет. Вечерние тени застали их обнимающимися. После того, как Тереса рассказала ему обо всем, что с ней произошло, и они разрешили все сомнения, к которым привели козни сестры и по непонятным причинам помогавшей ей Хоакины, Артуро поведал ей о своей срочной командировке из Мадрида в Валенсию. Благодаря связям Драко, его включили в культурно-просветительский отряд ополчения, который учил всех желающих ополченцев чтению и письму и отвечал за сбор и обеспечение сохранности различных произведений искусства. Вот только что-то пошло не так, и без каких-либо объяснений ему всучили винтовку, посадили на грузовик и отправили в Кубас, где он строил укрепления, призванные остановить мятежников, неудержимо рвавшихся от Талавера-де-ла-Рейна к Мадриду. Там, копая окопы, он познакомился с неким поэтом из Ориуэлы по имени Мигель и близко сошелся с ним. По его словам, тот научился писать стихи, пася отцовских коз. Затем Артуро, разочарованный отношением тех, кого считал своими, записался вслед за Мигелем в саперно-минерный батальон пятого полка. Мигель был знаком со многими влиятельными людьми из Альянса антифашистской интеллигенции, и они смогли подобрать им местечко, более соответствующее писателям. Эти люди, по словам Мигеля, должны были составить совесть революции, поднять своими пламенными призывами весь народ на беззаветную борьбу с теми, кто пытался оружием насадить то, что можно привить лишь словами.

Часы тянулись медленно. Тереса, убаюканная словами Артуро (иногда простыми, иногда взволнованными и пылкими), представляла себе, как родители и Чарито, сидя на станции, волнуются из-за ее опоздания. Часы в гостиной пробили двенадцать раз, оглашая полночь (время отправления поезда в Валенсию). Удар за ударом, мерно, гулко, звучно, а потом – приятная тишина, отдающаяся во всех уголках затихшего дома и нарушаемая лишь редкими далекими пулеметными очередями или одиночными выстрелами и криками, после которых мертвая тишина вновь овладевала улицами, пансионом и душой тех, кто испуганно пытался заснуть. Тереса, окутанная мягким ароматом одеколона Артуро, рисовала в своей голове, как поезд трогается в путь и как ее мать, высунувшись из окна вагона, беспокойно смотрит на перрон – вдруг на него в последний момент выбежит Тереса – и переживает из-за ее отсутствия. Чарито, наверное, представляет сестру в объятиях «этого красного», как она называла Артуро. А отец изо всех сил старается не подать вида, что ее отсутствие его волнует, и сидит с серьезным и высокомерным видом, не в силах смириться с бунтарским характером дочери и с тем, что его дутый авторитет разрушен и разорван в клочья. У Тересы было предчувствие, что она еще не скоро увидит свою семью, хотя, может статься, она просто хотела, чтобы это было так, хотела отдалиться от них, от их глухоты, низости и подлости и избавиться от ненависти, сжигавшей ее изнутри. На следующий день она планировала разыскать Мерседес, забрать ее домой и заботиться о ней. Это было самое малое, что она могла для нее сделать. Артуро посоветовал Тересе не говорить Мерседес, что ее ребенок стал разменной монетой, спасшей жизнь семье Сифуэнтес. «Она никогда тебя не простит, – сказал он, – а ты тогда ничем не сможешь ей помочь. Ты же даже не знаешь, где этот ребенок». Тереса подумала, что, когда ребенка навсегда вырывают из рук матери, даже не дав ей шанса его увидеть, это мало чем отличается от смерти. Они решили выяснить, кому принадлежит номер телефона, найденный в ящике письменного стола ее отца. И уже тогда, заполучив хоть какие-то сведения о том, где находится ребенок, подумать, стоит ли говорить об этом Мерседес.

На рассвете Тереса и Артуро вышли на улицу, и она отправилась в отель «Риц», а он – в отделение телефонной компании, чтобы запросить информацию по найденному номеру.

Тереса нашла Мерседес в отеле «Риц», но не в просторном и удобном номере, как говорил отец, а в плохо освещенном и еще хуже проветриваемом служебном помещении, где лежали еще три роженицы. Они были совершенно одни, не получали никакой помощи и казались брошенным и никому не нужным хламом. Состояние Мерседес было плачевным. Тереса заставила ее встать и при помощи какого-то паренька, водившего машину, превращенную в карету скорой помощи, заплатив ему десять песет, отвезла ее домой. В пути они не разговаривали: Мерседес спала, Тереса размышляла. Она не знала, осталась ли Хоакина у них дома, и не слышала, какие распоряжения давала ей мать. С доньи Брихиды сталось бы выставить Хоакину на улицу. Но стоило им войти в подъезд, как Модесто развеял все ее сомнения. Консьерж очень удивился их появлению, поскольку не ожидал увидеть в ближайшее время ни Тересу, ни Мерседес. Модесто сообщил, что ее родители и сестра уехали накануне с чемоданами, а Хоакина, согласно распоряжениям доньи Брихиды, осталась, чтобы провести генеральную уборку и закрыть квартиру. Тереса позвонила в дверь. Одной рукой она поддерживала за талию Мерседес, страдающую от боли и глубокой печали, охватившей все ее существо. Как только дверь открылась, Тереса велела остолбеневшей при виде двух девушек Хоакине помочь ей с Мерседес. Они довели ее до кровати, уложили и оставили отдыхать.

Затем Тереса сказала Хоакине следовать за ней в гостиную, чтобы поговорить.

– Но… сеньорита… я думала… что вы сейчас на пути в Валенсию.

– Нет, Хоакина, как видишь, я осталась в Мадриде, и Мерседес будет здесь со мной. Пока все это не кончится, мы будем жить здесь одни.

– А я, сеньорита, мне что делать? Ваша мать сказала мне собираться и уходить. А куда я пойду?.. У меня ничего нет…

– Ты можешь остаться, но прежде нам с тобой нужно кое-что прояснить. Сядь.

Служанка села на край кресла, сложив руки на сведенные вместе колени. Она была напряжена и чувствовала себя неловко. Ей пришлось сознаться в том, что именно она донесла о появлении Марио. По ее словам, у нее не было выбора: деверь сказал ей, что, если она не будет рассказывать обо всем, ее выведут «на прогулку». Потом, когда хозяина и хозяйку забрали, Чарито придумала историю про предательство Артуро, и Хоакина согласилась поддержать ее. Тереса приняла неоднократные слезливые извинения служанки и поверила, по крайней мере постаралась поверить, в ее глубокое раскаяние. Разобравшись с предательством, она допросила ее про двух человек, приходивших в ночь родов. Та подтвердила, что странные полночные посетители забрали ребенка. «Никогда раньше их не видела, – истово клялась она. – Он натуральный сеньор с ног до головы: высокий, красивый, лет тридцати с небольшим. Чистый сеньор из богатых, говорю я вам, сеньорита Тереса. А девочка, которая его сопровождала, – обыкновенная служанка, точно говорю, этих я за версту вижу». Тереса предупредила, что Мерседес нельзя ничего говорить до тех пор, пока они не найдут хоть каких-то следов того, куда забрали ребенка. «Мы только сделаем ей больнее, – сказала она Хоакине. – Пусть лучше думает, что он мертв, чем знает, что он жив и растет на руках у чужой женщины». Разговор закончился твердым решением попытаться вместе втроем выжить в этой войне, которая продлится еще неизвестно сколько. «Будем надеяться, что к Рождеству все вернется в свое русло», – пробормотала Тереса, сама не очень-то веря своим словам. «Ваши бы слова, да Богу в уши, сеньорита! Клянусь Пресвятой Девой, сеньорита, этот город долго так не выдержит, вы уж мне поверьте! Нужно, чтобы все это поскорее закончилось, так или иначе, но поскорее!»

Захоронение

Я долго сидел в темноте, глядя сквозь оконное стекло на фасад дома напротив. Ставни на чердаке были плотно закрыты, как я их и оставил. Я уже начал подумывать, что мои соседки действительно мне причудились. Все это было так странно и запутанно… И все же я надеялся снова столкнуться с ними и уж тогда-то не упустить шанса задать им пару вопросов. Сев за компьютер, я принялся при помощи клавиатуры переносить на экран все события того долгого поразительного дня, подходившего к своему концу. Писал я долго, утратив счет времени. И бросил печатать, только почувствовав сильную боль в области шеи. Выключил компьютер. И ощутил невероятное чувство одиночества, болезненной пустоты, скрутившей в комок все мои внутренности. Такое со мной иногда случалось, и контролировать этого я не мог. Я рухнул на кровать прямо в одежде, сняв с себя только туфли. Мой мозг кипел от мыслей об истории Мерседес и Андреса, о той пропасти, которая разверзлась под моими ногами из-за этой истории, и о странных случаях и совпадениях, смущавших мой разум. Наконец я забылся глубоким сном, на время оборвавшим поток сомнений, вопросов и беспокойства.

Пробуждение было неожиданным: меня разбудил мягкий голос Росы. Открыв глаза, я увидел над собой ее лицо. Она озабоченно смотрела на меня. Роса еще не сняла пальто, и от нее пахло утренним холодом.

– Вы в порядке?

– Да, да… А почему вы спрашиваете? Что происходит?

– Я вошла и увидела, что вы лежите на кровати одетый, с зажженным светом, и подумала, что с вами что-то случилось. Ну и напугали же вы меня! Представить себе не можете. Разве можно спать вот так на покрывале?! Подхватите воспаление легких. Сегодня такой холод, никакое отопление не поможет. Кажется, что небо рухнет, такие на нем свинцовые тучи.

Убедившись, что я в порядке, Роса встала и, не прекращая говорить, подняла мои брошенные кое-как туфли и поставила под вешалку. Сняла пальто и, прежде чем выйти, еще раз повернулась ко мне. Я уже сел, опустив ноги на пушистый ковер, и, все еще сонный, разбитый и слегка растерянный, слушал трескотню женщины, с которой до недавнего времени редко перебрасывался лаконичным «здравствуйте».

– Вы точно в порядке?

– Да, да, Роса, не переживайте. Я очень устал и заснул, вот и все. Мне жаль, что я напугал вас.

Она посмотрела на меня, подняв брови, и вышла из комнаты, готовясь взяться за работу.

– Когда я входила с улицы, у вас звонил мобильный телефон, – крикнула она мне с кухни.

– Хорошо, сейчас посмотрю. Спасибо, Роса!

Чтобы окончательно проснуться, я залез в душ. Затем отправился на пустую кухню и приготовил себе кофе и тост. Роса снова стала невидимой и шебуршала по дому, как всегда не попадаясь мне на глаза.

Я взял свой телефон. Три пропущенных звонка с одного и того же номера, мадридского городского телефона. Я уже собирался перезвонить, чтобы выяснить, кому так приспичило поговорить со мной в эдакую рань, но телефон снова завибрировал и задребезжал, после чего на экране высветился все тот же номер.

– Да? Слушаю. – Какая-то женщина назвала мое имя и спросила, я ли это. – Да, это я.

– Меня зовут Мартина, я администратор мостолесского прихода. На днях вы разговаривали с моей коллегой Ампаро по поводу одного кладбищенского захоронения.

Улыбнувшись, я подумал, что, если это Мартина, значит, до этого я говорил с Язвой, как прозвал ее Землекоп.

– Простите, что звоню в такую рань, но в часы приема телефон у меня самой будет трезвонить, не умолкая.

– Что вы! Никакого беспокойства, уверяю вас!

– Ампаро сказала, что вы интересовались могилой Мерседес Манрике Санчес, и меня это очень удивило, потому что история у этой могилы крайне необычная, если так можно выразиться.

– Я с радостью ее выслушаю.

– Беда в том, что у меня есть всего несколько минут до начала приема, и посетители уже ждут. – Я посмотрел на часы и увидел, что стрелки подходят к десяти. – По телефону может выйти долго, а времени у меня нет. Если вы сможете подойти, я расскажу вам все об этом деле.

– Да, разумеется, с удовольствием. Во сколько вам будет удобно?

– По утрам у меня всегда много работы. Сможете подойти сегодня вечером, где-то к половине седьмого?

– Буду в это время.

Я распрощался с Мартиной, клятвенно заверив ее, что непременно приду в назначенное время. Остаток дня я провел в размышлениях и чтении книг, моих верных спутников в моменты усталости, пытаясь представить себе, как (больше семидесяти лет назад) проводили время таинственные обитатели чердака напротив – Тереса Сифуэнтес и ее красный жених Артуро Эрральде.

Ровно в шесть тридцать вечера я подошел к приходской администрации. Стол священника пустовал, за другим сидела женщина, заполнявшая журнал посетителей. По всей видимости, это была Мартина.

– Добрый вечер! – Женщина перестала писать и, улыбнувшись, подняла на меня взгляд. – Меня зовут Эрнесто Сантамария. Насколько я понимаю, мы говорили с вами по телефону сегодня утром.

Я подошел к ее столу.

– Здравствуйте, Эрнесто, рада познакомиться, – она встала и любезно протянула мне руку. Это была женщина неопределенного возраста – ей могло быть и тридцать с небольшим, и серьезно за сорок – загорелая, с короткой, хорошо уложенной стрижкой, большими глазами и тонкими чертами. На лице ее светилась спокойная и открытая улыбка. Я понял, почему Землекоп говорил, что Мартина очень симпатичная женщина, но по-прежнему был не согласен с его характеристикой в отношении ее напарницы Язвы, которую, судя по словам Мартины, звали Ампаро. – Вам повезло, сегодня на улице холодно, и люди в основном сидят по домам.

– Да, сегодня действительно холодно.

Я сел на стул, расстегнул пальто и размотал теплый шарф. Помещение определенно отапливалось. Батареи я не заметил, но, войдя, сразу почувствовал, что температура в здании комфортная. Пока я усаживался поудобнее, она закрыла журнал, над которым работала до моего прихода, достала из ящика другой, присовокупив к нему тетрадь в очень потрепанной обложке, и выложила на стол.

– Давайте посмотрим, с чего начать, – она открыла журнал и сверилась с ним. – Вы интересовались могилой, в которой захоронена Мерседес Манрике Санчес, останки которой были перевезены к нам с кладбища Бойро, Ла-Корунья, 17 декабря прошлого года, верно?

– Совершенно верно, и сегодня утром вы сообщили, что у этой могилы удивительная история.

Она широко улыбнулась, словно собираясь поведать мне что-то интересное.

– Уверяю вас, что так оно и есть. К тому же Ампаро сказала мне, что вы писатель.

Я улыбнулся, кивнул и глупо покраснел.

– Ну так здесь точно наберется на роман, да еще с запасом, – сказала Мартина и, умолкнув, открыла тетрадь и начала перелистывать страницы. Нашла, что искала, и принялась рассказывать: – Участок захоронения принадлежит Тересе Сифуэнтес Мартин. Она приобрела его более семидесяти лет назад, 27 апреля 1939 года, для захоронения Андреса Абада Родригеса.

Я открыл рот, закрыл и снова открыл. Мартина спокойно ждала, видя, что ее слова произвели на меня большое впечатление.

– Андрес Абад захоронен в той же могиле, что и Мерседес?

– Судя по всему.

– На кладбище мне о нем ничего не сказали.

– Так ведь в этом-то все и дело! Но давайте не будем спешить. Сначала я расскажу вам все, что знаю, а потом уже вы будете делать выводы. Все эти годы считалось, что в этой могиле захоронен неизвестный, но несколько месяцев назад к нам попала вот эта тетрадь, – и Мартина приподняла ее со стола. – Она лежала в коробке в ризнице вместе с другими вещами и утварью из старого дома священника. Дом этот в свое время снесли, после чего приход обзавелся нашим кабинетом для решения административных вопросов. Сюда передали все журналы и прочие документы. Самую старую часть архива убрали в шкаф в ризнице, а остальное распихали по коробкам и свалили там же в углу. Прошлым летом в ризнице красили стены, и эти коробки принесли нам, чтобы мы посмотрели, что там, оставили все ценное и выкинули ненужное. Работой этой занималась я, и тогда-то мне и попалась эта тетрадка, которая старше моей бабушки. Мы знаем, что из-за отсутствия регистрационных журналов старый священник заносил сюда все захоронения с марта по апрель 1939 года. Здесь зарегистрировано поступление на кладбище тела Андреса Абада Родригеса в четверг 27 апреля 1939 года и его захоронение в тот же самый день на участке номер тринадцать, на котором сегодня установлено постоянное надгробие. Там же, вот уже месяц как, по распоряжению хозяйки участка Тересы Сифуэнтес Мартин, захоронена Мерседес Манрике Санчес.

– А почему Андрес значился как «неизвестный»?

– Ну, на самом деле, это не так странно. Мы говорим о мертвых. Если живые не хранят память о них, со временем она стирается. Это не единственный случай. Вы же видели, далеко не на всех могилах есть мраморная плита. Многие не хотят или не могут ее поставить, в результате могилу просто заливают цементом или засыпают землей.

– Если это не странно, то почему этот случай показался вам необычным?

– Видите ли, когда я обнаружила эту запись, я сверилась со списком собственников и связалась с человеком, который указан там в качестве контактного лица для связи по всем вопросам.

– Тересой Сифуэнтес?

– Нет, Мануэлой Хиральдо Кароу.

– А-а-а, это та, что платила по всем счетам, верно?

– Да.

– А разве вы не должны были связаться непосредственно с собственницей?

– Необязательно. Если она указала какого-то конкретного человека для связи, я звоню ему. В этом случае таким человеком оказалась Мануэла Хиральдо. Дело было где-то в середине октября. Я позвонила ей, объяснила, как мне удалось выяснить, что в могиле был захоронен Андрес Абад, и уже в начале декабря получила заказное письмо с разрешением Тересы Сифуэнтес захоронить останки Мерседес Манрике Санчес на участке номер 13 мостолесского кладбища. Может, все это совершенно не важно, но поскольку вы спрашивали о ней и тогда все это привлекло мое внимание, я решила вам рассказать. Для меня странно вот что: согласно записи в тетради (сделанной, как я понимаю, священником), Тереса Сифуэнтес Мартин оплатила не только участок, чтобы похоронить на нем Андреса Абада, но и мраморную плиту с его именем и двести молебнов за упокой его души в часовне, – говоря со мной, Мартина бросала быстрые и внимательные взгляды на записи в тетрадке. – Еще интереснее сумма, которую она заплатила: пять тысяч за участок, пятьсот за плиту и около сотни за службы. Это огромные деньги по тем временам, скорее даже целое состояние. Просто похоронить тогда не стоило и трех реалов, места было полно. Как минимум, это очень необычно. Я не знаю, отслужил ли те службы священник, но очень странно, что мраморная плита так и не была установлена и что всегда считалось, что останки принадлежат неизвестному. И это при том, что старый Эухенио всегда знал, о ком речь, потому что сам его хоронил.

– Вы спрашивали его об этом?

– Разумеется. И он подтвердил, что лично хоронил тело Андреса Абада. Чего я не могу понять, так это зачем он скрыл имя Андреса и зарегистрировал его как неизвестного. Вот что не дает мне покоя.

– Сделав это, он обрек его на забвение.

– В этом-то и загадка. Почему он обрек Андреса Абада на забвение? Когда я нашла эту тетрадку, я пошла к Эухенио. Я знаю его с детства, училась с его дочками в школе, мы провели немало воскресных вечеров у него на крыльце. Его жена, теща Землекопа, была славной женщиной и всегда угощала нас какао и ванильно-сливочным печеньем, таким вкусным, что с ума можно сойти. Так что я хорошо знаю Эухенио. Сейчас он сильно постарел, но вы не представляете себе, какая у него была голова. Он помнил каждого покойника, знал, где лежат все, кого он хоронил, и многим помог разыскать могилы своих забытых или утерянных родственников. Я стараюсь беспокоить его как можно реже, но когда он был в лучшей форме, я несколько раз приходила к нему, чтобы найти каких-то людей и разобраться в запутанных ситуациях, а таких было немало. Но когда я обратилась к нему с этим вопросом и назвала имя Андреса Абада, он не успел даже слова сказать, как его дочь вытолкала меня взашей.

– Эрминия…

– Да, Эрминия. Она неплохая женщина, и я знаю, отчего у нее такой дурной характер, на ее долю немало выпало. Но ко мне она всегда относилась очень хорошо. В конце концов, мы с ее сестрой подруги. И вот, стоило мне упомянуть имя Андреса Абада, как она взбеленилась и выгнала меня, словно я дьявола помянула.

– А Землекоп?

– Спросила и его тоже, но он ничего не знает или не хочет знать. По правде говоря, я боюсь, что все дело в деньгах, которые Тереса Сифуэнтес заплатила за участок и плиту. Мне почему-то кажется, что кто-то присвоил себе эти деньги. Не зарегистрировал захоронение и положил в карман кругленькую по тем временам сумму. Дело было под конец войны, нарушений было море, никто не контролировал нас, как сейчас, и случалось всякое. И этого бедолагу обрекли на забвение. Не знаю, сделал ли это Эухенио в одиночку или на пару со священником. В любом случае, сегодня этого уже не выяснить. Разве что Эухенио сам расскажет, ему, по большому счету, уже все равно.

Мне вспомнились слова, сказанные Эухенио своему зятю: «Расскажи ему, это уже не важно, мне все равно». Я поведал ей о своей встрече с Эухенио.

– Он отлично знал братьев Абад, – подчеркнул я. – Когда я назвал ему их по имени и фамилии, он вспомнил их кличку, Чернявые, кажется. Но я так и не смог добиться от Гумера, чтобы он рассказал мне, что прошептал ему тесть на ухо.

– Знаете, – она задумчиво пожевала губы. – Гумер очень любит своего тестя и, я думаю, не хотел бы, чтобы на свет всплыло что-то настолько неприятное. К тому же, исправить здесь уже ничего нельзя. И в глубине души я его понимаю. Мне кажется несправедливым, чтобы в человека, который никогда не давал повода для пересудов, под конец жизни стали тыкать пальцами, – она скривила рот и сморщилась. – Вы же знаете, как это происходит в деревнях, а Мостолес, хотя и стал огромным, и в хорошем, и в плохом остается деревней, в которой местные знают друг про друга все и следят, как у кого дела.

– Может, вы и правы, – я посмотрел на нее и улыбнулся. – Здесь действительно материала на целый роман.

– Я же вам говорила.

– Еще вопрос: перезахоронением останков Мерседес после того, как выяснилось, где покоится Андрес, занималась Мануэла Хиральдо, так?

– Наверное. Тело ведь доставили из Галисии, а она живет там, все логично.

– Вы с ней знакомы?

– Лично – нет, только по телефону. Но в этой сеньоре тоже есть что-то загадочное, – и она наклонилась вперед, словно желая поведать мне какую-то тайну. – Немного времени спустя после того, как к нам привезли останки Мерседес Манрике, Мануэла позвонила мне по телефону (это был день рождественской лотереи, по радио пел детский хор из Сан-Идельфонсо) и спросила, можно ли отправить мне небольшую цинковую коробку, чтобы ее захоронили в той же могиле. Я объяснила ей, что открыть могилу можно только с разрешения собственницы участка, Тересы Сифуэнтес, так же, как и в случае с останками Мерседес Манрике.

– И что было дальше, что оказалось в этой коробке?

– Понятия не имею, я больше никогда не слышала ни про Мануэлу, ни про цинковую коробку.

– Видимо, еще чьи-то останки.

Она выразительно пожала плечами.

– Ну а кого еще, кроме мертвецов, хоронить на кладбище.

– С Тересой Сифуэнтес вы тоже не встречались?

Мартина лишь молча покачала головой. Затем быстро бросила взгляд на часы, непроизвольно показывая мне, что наш разговор пора заканчивать. По крайней мере, мне так показалось, поэтому я закрыл свой блокнот и встал, застегивая пальто.

– Не буду больше отнимать у вас времени. Большое вам спасибо.

Она тоже встала. Улыбнулась, обнажив белые зубы, прищурилась, поправила волосы и протянула мне руку.

– Удачи вам, расскажете потом, что и как, если удастся связать концы с концами. Мне интересно знать, чем закончилась история Мерседес и Андреса.

– Не волнуйтесь, я буду держать вас в курсе.

Стоило мне выйти из прихода, как все мое тело пронзил жуткий холод. Казалось, кожа на щеках и кончике носа вот-вот отвалится под ледяным дыханием ветра. Я завернулся в шарф и стал дышать ртом, чтобы отогреть лицо. Вернувшись домой, я заперся в кабинете. Сел напротив фотографии Мерседес и Андреса у фонтана «Рыбы». Впервые мне показалось, что они улыбаются, глядя на меня.

– Вот я вас и нашел, – пробормотал я с улыбкой на губах. – Похоже, что вы наконец вместе и останетесь друг с другом навечно. Осталось выяснить, что происходило после того, как вас разлучила война.

Следующие часы я провел за компьютером, печатая, фонтанируя идеями, связывая между собой события, сметывая на живую нитку чужие жизни, чтобы создать достоверную историю. Мысли взрывались в моей голове и растворялись в мозгу, как сахарозаменитель в кофе. Я с нетерпением ждал прихода воскресенья. В семь часов вечера я должен был встретиться у ворот кладбища с Дамианом. Тайна старого могильщика не давала мне покоя и приобретала в моем воображении фантастические размеры. В какие-то моменты я падал духом, обескураженный абсурдностью происходящего и хорошо знакомым мне чувством страшной неуверенности. И тогда верх в моей голове брало благоразумие, призывавшее быть поосторожнее с Дамианом, способным продать за несколько евро свою собственную тень. Но, несмотря на все перепады настроения, которые порой накатывали в совершенно хаотичном порядке (я легко мог за мгновение перейти от эйфории к полному отчаянию), я пришел к выводу, что в моем мире, больше приближенном к вымыслу, чем к реальности, любая тайна могла иметь переломное значение для всей моей работы. Главное – чтобы она была достаточно убедительна, чтобы будущий читатель смог в нее поверить. Корысть Дамиана и моя творческая алчность пересеклись в точке, которая могла оказаться полезной нам обоим.

В воскресенье я поднялся рано. Утро ушло на то, чтобы, как обычно, пройтись по блошиному рынку. Я позволил себе подзадержаться подольше, чем в другие дни, и прикупил несколько вещей: маленькую картину, которая хорошо смотрелась бы в моей гостиной, приглянувшуюся мне странную лампу и открытки сороковых годов. Время пролетело незаметно, и не успел я опомниться, как торговцы уже начали складывать товар и разбирать прилавки. Вернувшись домой, я, сгорая от нетерпения, прождал еще час. И уже собирался выйти из дома на странную встречу с Дамианом, как вдруг зазвонил мобильный телефон. Я успел одеться и ответил, не снимая пальто.

– Да?

Голос Тересы Сифуэнтес заставил мое сердце учащенно забиться. Я сбросил пальто: его вес словно мешал мне четко слышать голос этой пожилой женщины.

– Слушаю. Да… У вас дома завтра в пять? Подождите, пожалуйста, я возьму ручку.

Дрожащей рукой я неуклюже открыл блокнот.

– Да, диктуйте адрес. Улица Хенераль-Мартинес-Кампос, 25, второй этаж, правая сторона, – повторил я, записывая за ней. – Обязательно буду.

Закончив разговор, я посмотрелся в зеркало в прихожей. Меня захлестнула эйфория, мне предстояла встреча с женщиной, которая, судя по всему, была недостающим звеном, позволяющим связать все воедино.

Поглядев на часы, я выскочил из дома. Было двадцать минут шестого. Зимние сумерки уже начали опускаться на улицы. По мере того как темнота заливала едва различимое в просветах между зданиями свинцово-серое небо, ночные огни светили все ярче. Город жил в медленном воскресном ритме. Холодный туманный вечер, белые облачка пара над укутанными в пальто и свитера прохожими, неспешный, отличный от будничного, шаг. Я выехал из Мадрида, по-прежнему окруженный отблесками ярких разноцветных огней и вспышек. Добрался до Мостолеса и поехал прямиком на привычную парковку, всегда забитую машинами и всегда безлюдную. Вокруг меня кружили странные тени, отбрасываемые угасающими отблесками ламп дневного света.

К месту встречи я прибыл на десять минут раньше назначенного времени. Кладбищенские ворота были еще открыты. Я вошел, сделал несколько шагов и остановился. Ночь делала это место совсем другим: непроглядным, мрачным, усеянным мраморными надгробиями, торчащими из черной холодной бесплодной земли. Я быстро оглянулся вокруг, но никого не увидел. Я был один. Посмотрел назад, словно боясь, что меня закроют в этом мире мертвых. Стояла тишина, прерываемая только шелестом мусора и листвы, гоняемых ледяным ветром из угла в угол. Шаг за шагом, чувствуя, как теплое дыхание согревает мое лицо, я погружался в печально-молчаливый мир мертвых. Укрылся под деревом, казавшимся центром этой странной вселенной, оберегаемой его ветвями и величественной ночной тенью. И, повернувшись назад, увидел, как Дамиан закрывает ворота изнутри кладбища. Я так и не понял, откуда он появился: то ли вошел с улицы вслед за мной, то ли прятался в каком-то уголке, скрытом от моих глаз. Он повернул ключ, посмотрел на улицу, держась руками за прутья решетки, повернулся и медленно, с видимой неохотой пошел ко мне. На нем был все тот же комбинезон, расстегнутый на шее, словно холод обходил его стороной, не касаясь кожи. Я же дрожал от ледяного воздуха, который как будто продувал мою одежду насквозь и проникал прямо к беззащитному телу.

– Привет, Дамиан. Как дела?

– Нормально.

– Ну и что же ты хотел мне показать?

– Только после того, как вы дадите мне пятьдесят евро.

– Сначала скажи, потом я отдам тебе деньги.

– А если не отдадите?

– Я всегда держу свои обещания.

– Насколько я помню, мне вы ничего не обещали.

Я улыбнулся и показал взглядом на закрытые ворота.

– Все очень просто. Если я тебе не заплачу, ты мне не откроешь.

Дамиан повернулся к воротам, словно желая удостовериться, что действительно запер их. Затем пожал плечами и пожевал губами.

– Ступайте за мной.

Свет далеких фонарей едва освещал землю, поэтому каждый шаг приходилось делать очень осторожно, на ощупь. Дамиан, однако, двигался по кладбищенским джунглям легко, как олень в чистом поле, и сильно оторвался от меня. Время от времени поднимая глаза от земли, я увидел, что мы движемся в самый дальний угол кладбища, к небольшому строению с нишами. Когда я добрался туда, Дамиан уже поджидал меня, сидя на одной из могильных плит, выдававшихся из земли на добрый метр. Было очень темно, свет от фонарей сюда почти не доходил.

Я встал перед ним, ожидая, что будет дальше. Но Дамиан не шевелился.

– Ну, рассказывай.

– Сначала деньги.

Я недовольно вздохнул, достал бумажник и дал ему пятьдесят евро.

Он радостно ухмыльнулся, встал и убрал деньги в карман. Перед нами высился пристроенный к уличной стене единственный колумбарий кладбища: всего четыре уровня по семь ниш в каждом. Чтобы попасть к нему, нужно было спуститься по трем ступеням на утопленную в земле треугольную площадку, отгороженную с одной стороны колумбарием, с другой – стеной в два с небольшим метра, с третьей – лестницей. Дамиан двинулся вперед и встал на первой ступени, почти не видной в темноте. Я остановился позади, наблюдая за странными движениями Дамиана. В какой-то момент я испугался, не удумал ли он чего дурного. Где-то впереди была стена с темными квадратными выемками и цветочными горшками.

– Ты скажешь, наконец, что мы здесь делаем? – раздраженно спросил я.

– Подойдите.

Я медленно приблизился. И только когда Дамиан понял, что я рядом, он присел на корточки и указал на одну из ниш на уровне земли, в самом углу, почти спрятанную от глаз.

– Видите эту нишу?

– Честно говоря, с трудом.

– В эти ниши вмещаются только гробы с очень маленькими детьми или урны с прахом или истлевшими останками. Больше ничего.

Это действительно было так. Поместить туда полноразмерный гроб было невозможно, слишком острым был угол со стеной.

– Ну и что ты мне хочешь этим сказать?

– В этой нише кое-что лежит.

Я пригнулся к отверстию в стене, но темнота внизу была почти непроглядной.

– Ты скажешь, наконец, что там?

– Я этого не знаю.

Я хмыкнул, выпустив воздух изо рта. Распрямился.

– Ты надо мной издеваешься?

– Нет.

Дамиан тоже поднялся.

– Несколько дней назад сюда приходила старуха с коробкой. Поговорила с Землекопом, и после закрытия он велел мне остаться и доделать кое-какую работу. Мы вскрыли эту нишу и положили внутрь коробку. Потом Землекоп дал мне сто евро и велел молчать.

Я сразу вспомнил о цинковой коробке, о которой говорила Мартина, коробке, которую Мануэла Хиральдо Кароу хотела захоронить в могиле Мерседес и Андреса, но потом решил, что это было бы слишком удачным совпадением.

– А что было в этой коробке?

– Не знаю, но точно не останки.

– А ты знаешь женщину, которая принесла коробку?

– Это была мейга[36].

Я удивленно поднял брови, не зная, как реагировать, и не понимая, то ли он действительно дурачок, то ли умник, который глумится надо мной за мои же деньги.

– Не думал, что в Мостолесе есть мейги.

– Она была не из Мостолеса. Она живет очень далеко отсюда, в Галисии, в доме в лесной глуши. Говорят, что там живут только женщины, которые рожают детей неизвестно от кого.

– Кто тебе все это рассказал?

– Землекоп.

Я вздохнул и постарался сдержать себя.

– Слушай, Дамиан, у меня что, на лице написано, что я придурок?

– Не хотите верить, не надо. Вам лучше знать, что у вас на лице написано. Я просто говорю, что в этой нише лежит коробка, которую принесла мейга.

– А ты сам-то знаешь, кто такие мейги?

– Ведьмы, но не злые, а из этих, которые предсказывают будущее, просто посмотрев тебе в глаза, поэтому они всегда смотрят искоса.

– Смотрят искоса?.. – Темнота скрыла от него издевательскую ухмылку на моем лице.

– Да, а еще они могут проклясть, сглазить и делать все эти ведьминские штучки. А могут и помочь. Большинство мейг добрые и не творят зла, так говорит Землекоп.

– А та мейга, которая принесла коробку, – она добрая или из тех, что смотрят искоса?

Дамиан понял, что я не воспринимаю его всерьез, и разозлился.

– Я говорю вам правду! Эта женщина – мейга! Вы что, никогда не слышали про мейг? А еще умника из себя корчит!

Воцарилась тишина.

– А ты веришь в мейг?

– Конечно. Спросите у Землекопа. Один раз мейга предсказала ему будущее, и так все и вышло. Он верит в их силу, зуб даю, – и он перекрестил рот, словно клянясь в чем-то очень серьезном. – На днях эта мейга снова была здесь. Оставила цветы на могиле той самой Мерседес, о которой вы все время спрашиваете, – ну той, что привезли сюда перед Рождеством.

– А какая она, эта мейга?

– Старая, – ответил он удивительно серьезно. – Мейги всегда старые.

– А с ней не было девочки лет десяти, с длинными волосами?

Я почти не различал его лица, но смог прочитать на нем удивление.

– Вы их видели? Видели мейгу?

Я устало вздохнул.

– Боюсь, что да, Дамиан, я ее видел.

Теперь я не сомневался, что мои соседки были мейгами и что старшую звали Мануэла Хиральдо Кароу. По какой-то причине она не смогла получить разрешения Тересы Сифуэнтес на вскрытие могилы Андреса и подговорила могильщика (за мзду) захоронить коробку в одной из ниш. Что же до ее содержимого, то в ней вполне мог оказаться мертворожденный ребенок Мерседес.

– Землекоп говорит, что девочка тоже может предвидеть будущее. Я их очень уважаю, а вы?

– Тоже, Дамиан. Такие вещи всегда вызывают уважение, – благоразумно ответил я. – Так что, по-твоему, лежит в этой нише?

– Я же сказал, что не знаю. Как же долго до вас доходит.

– Вот уж точно, – согласился я несколько язвительно.

Мы немного помолчали. Я смотрел на его темный профиль, окутанный белыми облачками пара, вырывавшимися у него изо рта. Внезапно мной овладело нездоровое любопытство.

– Дамиан, а ты не хотел бы вскрыть эту нишу и поглядеть, что там?

Он посмотрел на меня. Его глаза блестели в темноте.

– Этого нельзя делать.

– Так никто и не узнает. Это останется между нами. Ты вскроешь нишу, мы посмотрим, что там, и ты снова ее запечатаешь.

– Это осквернение могилы… Если меня поймают, то выгонят ко всем чертям на улицу, и у меня будут неприятности, – пока он говорил об опасности, которой я его подвергаю, его голос звучал резко и неприятно.

– Осквернить могилу можно, только если в ней лежит покойник, но ты же сказал, что в коробке точно нет ничего такого.

– В этом я уверен. Никаких останков.

– Значит, мы не проявим неуважения и не нарушим закона. Мы просто посмотрим, что там в этой загадочной цинковой коробке, и положим ее обратно.

И снова тишина, исполненная колебаний. Я понимал его сомнения и, сам того от себя не ожидая, решил надавить на парня.

– Ну, решайся!

– А если нас заметят…

– Ты помощник могильщика, скажешь, что поправляешь могилу. Не думаю, что это так сложно.

– Нет, конечно, – ответил он обиженно. – Гипс и пара кирпичей.

– Ну так давай…

Желание Дамиана вскрыть нишу перевешивало доводы разума. То же происходило и со мной. Вся эта история открыла во мне доселе неизведанные грани. Пламенная речь Росы возымела свое действие, и я позволил себе несколько больше обычного, почувствовал себя персонажем какой-то книги, задавившим в себе все угрызения совести, чтобы добиться поставленной цели.

– Это обойдется вам еще в сотню. Дело непростое.

Я уставился на него. Потом перевел взгляд вниз на нишу. Достал бумажник и протянул ему двадцатку. Он посмотрел на нее в темноте и протянул обратно.

– Сто.

Я покачал головой и взял банкноту, чувствуя, как его пальцы не хотят ее отдавать.

– Двадцати будет достаточно. Ты и так неплохо заработал на таинственной нише. Не хочешь, оставим все как есть.

Я спрятал бумажник и сделал вид, что собираюсь уйти.

– Хорошо, давайте двадцать. – Я снова передал ему купюру. – Подождите здесь, я принесу инструменты.

И он оставил меня одного в этой яме. Я видел, как Дамиан прошел вдоль стены до пристройки к колумбарию. Слышал, как он копается в инструментах. Я вздрогнул, то ли от страха, то ли от холода, навеянных мрачной темнотой вокруг. Слышно было только, как копошится в кладовке Дамиан и как шумит двигатель какой-то машины по ту сторону ограды. Казалось, кладбищенская стена отталкивает любой шум, мешающий здешним обитателям спать вечным сном. Было очень холодно, ветер рвал туман в клочья. Я попробовал улыбнуться, чтобы прогнать страх перед этой сценой. Я чувствовал себя персонажем романа в жанре ужасов, оказавшимся в мрачной и леденящей душу сцене.

Внезапно меня осветил луч света, появившийся у края стены.

– Вот, возьмите.

Он протянул мне фонарь и корзину, внутри которой что-то металлически лязгнуло. Я поставил ее на землю и посветил Дамиану, спускавшемуся по лестнице со стопкой облицовочных кирпичей. Отложив их в сторону, он принялся за работу. Взял кайло и кувалду и присел рядом с нишей. В мертвенно-бледном свете фонаря я увидел, как он принялся ломать кладку. Я почувствовал, как учащенно забилось мое сердце. Хотел остановить парня, но что-то внутри заставляло меня продолжать это безумие. В полной тишине гулкий и сухой звук удара металла о камень казался оглушительным. Я беспокойно оглянулся, чтобы удостовериться, что никто не подбирается к нам из-за могил, чтобы выяснить, чем мы тут занимаемся. Каждый удар казался мне громче предыдущего, и мне снова захотелось остановить Дамиана из страха, что нас обнаружат. Я подумал, что, если нас застукают с поличным, этот парень действительно может оказаться на улице. Мне-то, по сути, ничего не грозило. Может, штраф или что-то вроде того, а вот Дамиан мог серьезно влипнуть. Я сглотнул слюну и положил руку ему на плечо. Он перестал молотить кайлом и повернулся ко мне. В свете фонаря было видно его сосредоточенное лицо. Взгляд у него был сумасшедший, словно я оторвал его от какого-то очень важного дела.

– Хватит, Дамиан, остановись. Ты был прав, я не хочу впутывать тебя в неприятности.

Он нервно дернул плечом, стараясь сбросить мою руку, а когда я убрал ее, повернулся и продолжил долбить кладку.

– Значит, теперь вам стало страшно, последствий испугались? Неужели вам самому неинтересно узнать, что там? – Еще удар, и в кладке появилась дыра. Выковыряв обломки кирпича, он продолжил бить, расширяя дыру. Потом остановился и повернулся ко мне. – Смотрите.

Я осветил фонарем темную нишу. Он чуть нагнулся вперед и засунул в отверстие обе руки. Послышался лязг металла о камень.

– Вот она.

И Дамиан положил на землю цинковую коробку. Мы замерли, глядя на нее. Она была не больше коробки из-под обуви и похожа по форме на маленький чемоданчик. На одном из краев, как раз на том, что смотрел на меня, располагались замки, на слегка изогнутой верхней части крышки виднелась кожаная ручка. Коробка была в хорошем состоянии, хоть и потемнела под действием влаги и пыли, осевшей на ее некогда блестящую поверхность.

Дамиан поднял на меня глаза.

– Вы открывать-то ее собираетесь?

Я посмотрел на него. Помощник могильщика казался призраком: взъерошенные, мокрые от пота волосы, испачканный чем-то черным нос, на конце которого повисла капля, готовая вот-вот сорваться вниз. Снова перевел взгляд на коробку. Сидеть на корточках было неудобно, сильно болели икры, но я терпел и не двигался, чтобы не упустить ничего важного. Поставив фонарь на землю, положил пальцы на металлические замки. Скважины для ключа на них не было. Легкое нажатие, и оба замка открылись. Я сглотнул слюну и приготовился открыть коробку. Мне хотелось бы сделать это где-то в другом, более подходящем месте. Я понятия не имел, что обнаружится внутри, но ситуация была довольно некомфортная и достойная отдельного романа.

– Да открывайте уже! – нетерпеливо выкрикнул Дамиан, раздраженный моей медлительностью. – Мы не можем сидеть здесь всю ночь, мне еще нужно привести все в порядок!

Я бросил на него короткий взгляд. Меня била нервная дрожь. Руки дрожали, учащенное дыхание то и дело вырывалось через онемевшие от холода губы, обдавая лицо паром. Наконец я откинул крышку. Дамиан взял фонарь и посветил внутрь. Свет выхватил несколько тетрадей в беловато-серой обложке.

– Что это? – спросил Дамиан, видя, что я недоуменно молчу.

– Уж точно не покойник, в этом мы можем быть уверены.

Я достал тетради из коробки, их было с полдюжины. Открыл первую и прочитал спокойным голосом, слова как будто сами срывались с моих губ: «Суббота, 12 сентября 1936 года. Мадрид. Мой дорогой Андрес…»

Какой-то шум за спиной заставил меня замолкнуть. Все произошло быстро, слишком быстро, чтобы я смог отреагировать. Мы так увлеклись своей находкой, всецело сосредоточившись на том, что происходило в пятне света перед нами, что не заметили, как кто-то подкрался к нам из-за могил. Лицо Дамиана перекосилось, глаза уставились куда-то мне за спину, он окаменел, словно увидел призрака. Потом встал, уронив фонарь на землю, и шагнул назад, впечатавшись спиной в стену. Прежде чем я успел двинуться с места, кто-то толкнул меня в плечо. Я потерял равновесие, упал, перевернулся на спину и ошарашенно уставился на напавшего.

– Все-то вам мало! – раздался, словно с небес, голос Землекопа. Сам он оставался невидимым в полумраке, разбавленном лишь отблеском света упавшего на землю фонаря. Он наклонился ко мне, собрал тетради обратно в коробку и с металлическим лязгом захлопнул крышку. – Сначала вы выспрашиваете, а потом, когда не получаете ответа, готовы докопаться даже до мертвых, только бы найти то, что вам нужно.

– Гумер… Я… Мне жаль…

– Замолчите! – его голос звучал негромко, но дрожал от сдерживаемой ярости. Он закинул коробку обратно в нишу. – Дамиан, замешай раствор, чтобы запечатать нишу. Давай! – поторопил он его, видя, что тот остолбенел, напуганный внезапным появлением Гумера.

Дамиан, подпрыгнув, словно ему прижгли пятки каленым железом, бросился между могил, как испуганное животное. Я поднялся, стряхнул влажную землю с одежды и взял фонарь.

– Не ругайте сильно Дамиана, вина здесь только моя.

Землекоп выпрямился, как пружина, и встал напротив меня так близко, что мне показалось, что он меня ударит. Я внутренне напрягся, но не двинулся с места, выдержав его холодный взгляд. Воздух доносил до меня его кислое дыхание, от него пахло мясом и вином. Он жег меня взглядом несколько секунд, часто дыша.

– Оставьте в покое мертвых и уважайте труд тех, кто честно зарабатывает себе на жизнь.

– Я уже сказал вам, что сожалею.

– Если бы я не ценил этого мальчишку так, что вы и представить себе не можете, уже завтра он оказался бы на улице, и все из-за вас и вашего желания знать больше, чем следует. Вы кретин!

Это оскорбление показалось мне несправедливым, и я перешел в атаку.

– Может, вы и правы, и я действительно кретин. Но здесь что-то нечисто, и вы знаете, о чем я говорю. И если вы не хотите отвечать мне, возможно, вы захотите объяснить это полиции.

– А при чем здесь полиция?

Мои слова возымели мгновенное действие: могильщик, изначально настроенный весьма агрессивно, вдруг сдулся.

– Почему в приходской администрации ничего не знают об этой коробке? Почему имени Андреса Абада Родригеса не было на могиле, если вы знали, чья она? Что вы знаете такого, чего не хотите мне рассказать?

– Мне нечего вам рассказать. Если не боитесь, идите в полицию. Добьетесь только того, что Дамиан вылетит с работы, а я с удовольствием посмотрю, как вы будете объяснять, зачем осквернили захоронение.

– В котором никогда не было покойника.

– Вы ничего не знаете и ничего не понимаете.

Мы оба замолчали. На нашей шахматной доске сложилась патовая ситуация, и я вполне мог проиграть, если бы начал настаивать. Идея с полицией обернулась бы против меня. Я отвел взгляд, чтобы немного разрядить ситуацию.

– Гумер, умоляю, расскажите мне, какой секрет поведал вам ваш тесть?

– У моего тестя нет никаких секретов, только груз лет и желание умереть в мире и покое.

– Андрес Абад Родригес был похоронен на этом кладбище 27 апреля 1939 года, но его имя до недавнего времени так и не появилось ни в одном из регистрационных журналов. И, по странному совпадению, к моменту обнаружения останков Андреса Абада из ниоткуда возникли и останки его жены Мерседес Манрике. А потом и эта коробка с кучкой школьных тетрадей, которую какая-то… – мне стоило большого труда произнести это слово, – мейга хотела подзахоронить в могилу Андреса и Мерседес. Вы знаете, что произошло, но не хотите говорить.

– Я ничего не знаю. Просто пытаюсь заработать себе на жизнь. Неужели это так трудно понять?

В этот момент вернулся Дамиан с уже замешанным раствором. Понятия не имею, где он его готовил, но он тут же, быстро, не глядя по сторонам, присел у ниши и начал выкладывать кирпичи, запечатывая ее обратно.

– Гумер…

– Убирайтесь и оставьте нас в покое, – бросил он мне грубо.

– Вы знаете гораздо больше, чем кажется, Гумер, и могу вас заверить, что не остановлюсь, пока не выясню, что за всем этим стоит.

– Делайте, как знаете, но подальше от нас и от кладбища.

Он повернулся ко мне спиной и притворился, что помогает Дамиану.

Я не захотел продолжать разговор и медленно пошел прочь, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться. Мне было холодно, стыдно, что нас поймали, и больно от того, что я упустил нечто важное, уже оказавшееся у меня в руках. Судя по тому немногому, что я успел прочитать, это были письма Андресу – видимо, тому самому Андресу. Круг истории постепенно замыкался, но вместе с тем расширялся и запутывался. Выйдя на центральную аллею, я увидел у входа женщину, а за решеткой ворот стояли еще две. Приблизившись, я понял, что внутри находится Эрминия. Когда я подошел ближе, разговор стих.

– А, так это вы! – процедила Эрминия, качая головой. – Просто, чтобы вы знали, мы уже собирались вызывать полицию.

Ничего не ответив, я прошел через ворота под уничижительными хмурыми взглядами трех женщин. В их глазах читался укор наглецу, который осмелился побеспокоить мертвых.

К тому моменту, когда я добрался до машины, меня буквально колотило от холода. Я чувствовал себя больным и слабым. Включил печку и выехал в сторону Мадрида. Добравшись до дома, принял душ, чтобы отделаться от преследовавшего меня кладбищенского запаха и холодной испарины, терзавшей тело непроизвольными судорогами. Сделал себе стакан горячего молока с медом и медленно выцедил его, чувствуя, как желудок наполняет жидкое тепло. Сжимая в руках горячую чашку, направился в свой кабинет. Света не зажег. Сел в темноте перед окном, глядя на чердак напротив, и попытался придумать какое-то логическое объяснение своему знакомству с новыми соседками. Задал сам себе тысячу вопросов о том, что я видел или думал, что видел. Мне уже начинало казаться, что все это и правда плод моей фантазии. Иначе куда подевались бабушка с внучкой? Почему они вдруг исчезли, словно существовали только в моем воображении? Реальны ли они? Но Дамиан и Землекоп тоже их видели (более того, считали их мейгами). Я нервно и глупо захихикал: «По-моему, я схожу с ума». Я своими глазами убедился, в каком состоянии был тот чердак, никто не жил там много лет. Но мой разум не хотел мириться с мыслями о сумасшествии. Так что же тогда я видел за этим окном?