Через два дня после того, как Тересе и ее матери представилась возможность попрощаться с Марио перед его переходом на сторону националистов, в доме семьи Сифуэнтес прозвенел телефонный звонок, нарушивший ночное спокойствие. После первого звонка темнота и тишина квартиры остались неизменными. Но за первым последовали другие, разрывая воздух и проникая в сонные уши жильцов дома. Задолго до того, как началась эта какофония, из-под двери комнаты близнецов пробился желтоватый отблеск керосиновой лампы, разбавив темноту коридора легким светом. Это Мерседес боролась с накатившим на нее отчаянием, изливая его на бумагу. Сначала она долго пыталась уснуть и не смогла. Потом какое-то время читала, а теперь сидела и писала письма Андресу, рассказывая ему все, что приходило ей в голову, как если бы он сидел перед ней. Сконцентрировавшись как следует, она могла представить, что он сидит напротив и внимательно слушает ее слова, выливающиеся чернилами на бумагу и придающие форму ее мыслям. Она улыбалась, рассказывая ему забавные происшествия, и чувствовала, как подкатывает ком к горлу, когда их необычная беседа затрагивала что-то грустное. Вокруг царило спокойствие ночи, разбавляемое мерным и тихим дыханием ее матери, которая долго ворочалась и наконец заснула. Забыв о том, что происходит вокруг, полностью поглощенная своими эпистолярными экспериментами, Мерседес подскочила от неожиданности, когда первый звонок нарушил темное спокойствие дома, и, резко дернув рукой, посадила кляксу. Когда телефон зазвенел во второй раз, она надела на ручку колпачок, положила ее на школьную тетрадь, поднялась и стала ждать, пока кто-нибудь подойдет взять трубку. Трезвону никак не удавалось разорвать тяжелый сон обитателей дома, к телефону никто не шел. В паузах между звонками их отзвуки, казалось, продолжали стучаться о стены квартиры. Мерседес подошла к двери и открыла ее. К ней присоединилась взъерошенная сеньора Николаса, вставшая с постели.

– Что происходит? – прошептала она дочери, высунувшейся в коридор и напряженно вглядывавшейся в темноту.

– Телефон звонит.

– Сколько сейчас времени?

– Несколько минут назад пробило три.

Они говорили очень тихо, и их слова потонули в очередном оглушительном звонке… За ним последовал еще один. Никто не двигался, в доме не было слышно ни звука, кроме пронзительных повторяющихся звонков.

– Иди возьми трубку, – подтолкнула ее госпожа Николаса. – Вдруг это что-то срочное.

Мерседес собралась с духом и двинулась вперед. Оставив за спиной полосу света, пробивавшуюся из открытой двери их комнаты, она нырнула в темноту. Добравшись до гостиной, пошла на шум и натолкнулась на телефон, дребезжавший при каждом звонке. Вслепую нащупала трубку и сняла ее, но, прежде чем успела приложить ее к уху, кто-то грубо вырвал трубку у нее из рук. Мерседес испуганно обернулась и столкнулась нос к носу с Чарито – младшая дочь взяла переговоры на себя.

– Слушаю.

Мерседес отошла в сторону.

Тишина оказалась более действенным средством, чтобы собрать обитателей дома, чем бесконечный трезвон. Один за другим они начали появляться в дверях гостиной. Сначала Тереса, натягивающая халат, за ней Хоакина в накинутой на плечи черной шали, контрастировавшей с длинной белой ночной рубашкой, напоминавшей монашеское одеяние. Следом вошла донья Брихида с зализанными, приглаженными к черепу волосами, похожими на причудливый железный шлем, и тут же приказала служанке проверить, что все занавески плотно задернуты, чтобы свет от лампы, зажженной ею в коридоре, не проник через плотно закрытые окна. Затем появился дон Эусебио в своем шелковом халате, поправляя рукой взъерошенные подушкой волосы. Наконец к ним присоединилась сеньора Николаса, тоже накинувшая на себя шерстяной платок, завязав его на груди, и собравшая седые волосы в традиционный пучок.

– Да, все верно.

Дон Эусебио подошел к дочери. Она прижимала трубку к уху, наклонившись вперед, и напряженно молчала. Прежде чем он оказался напротив Чарито, кто-то заговорил с ней по ту сторону линии.

– Да? – открытая, безудержная радость Чарито удивила всех. Она почти кричала. – Марио?! Это ты? Марио! Да-да, слышу хорошо, немножко тихо… но хорошо.

Реакция последовала незамедлительно. Донья Брихида бросилась в угол, в котором стояла ее дочь, опередив даже мужа, и встала напротив Чарито, настойчиво показывая, чтобы та передала ей трубку. Но дон Эусебио, практически не поменявшись в лице, отодвинул супругу в сторону и отобрал у Чарито трубку, игнорируя ее недовольную протестующую гримасу. Прижал трубку к уху и наклонил голову.

– Марио? Здравствуй, сын. Как ты?

В темной гостиной повисла напряженная тишина. Комната казалась наполненной восковыми фигурами, призраками в полумраке, застывшими в неподвижном ожидании.

– В Бургосе? Замечательно, – и снова тишина, нарушаемая лишь в трубке, прижатой к уху дона Эусебио, внимательно слушавшего далекий, очень далекий голос сына. – Как там близнецы? А… Так ты с ними? Понял… Да, да. Ясно. Хорошо, сын. Пока…

Когда дон Эусебио повесил трубку, лицо доньи Брихиды исказилось ужасом: глаза вылезли из орбит, губы приоткрылись. Не веря происходящему, она протянула к нему руки, словно в молитве.

– Почему ты не дал мне поговорить с ним?

– Он добрался до Бургоса без происшествий, – холодно ответил муж. – Встретился с близнецами. Они в полном порядке и готовы с честью сражаться за спасение Испании.

Все притихли, придавленные тяжестью слов дона Эусебио.

– А близнецы? Ты слышал их?

– Я уже все сказал, женщина, не заставляй меня повторять попусту, – его голос звучал грубо и неприкрыто раздраженно. – Твои дети там, где им следует быть. Больше по телефону сказать ничего было нельзя. Ему разрешили позвонить нам, чтобы сообщить, что все прошло по плану, и больше ничего. Вечер окончен. Всем спать.

И дон Эусебио, всем своим видом выказывая недовольство, скрылся в темноте, оставив за спиной остолбеневших женщин. Чарито первой последовала его примеру, затем к коридору медленно направилась донья Брихида, раздираемая противоречивыми чувствами: радостью от того, что ее дети в порядке, и горьким чувством от того, что ей не дали услышать их голос. Проходя мимо открытой двери в комнату близнецов, она оперлась о дверной косяк и посмотрела внутрь. Увидела две разобранные кровати. Тяжело вздохнула, терзаемая мыслью, что два чужих человека занимают место, принадлежащее ее сыновьям. Она очень хотела, чтобы этот кошмар поскорее закончился. Ей было безмерно тяжело справляться со столь непривычной ситуацией. Глотком свободного воздуха стало то, что ее сын Марио наконец-то в безопасности. Теперь оставалось только ждать, пока войска Франко войдут в Мадрид и покончат с безобразиями, на которые семью Сифуэнтес обрекло это бездарное правительство. Ну а если их пришествие затянется по тактическим причинам, как говорил ее муж, который лучше нее разбирался во всех этих делах, нужно было дождаться дня, когда эта девица, чье присутствие она переносила все хуже, родит своего ребенка, чтобы исполнить обещание, данное Никасио. И в обмен на эту услугу немедленно уехать из Мадрида в Буэнос-Айрес. Об аргентинской столице рассказывали чудеса. В глубине души донья Брихида была совсем не против уехать на какое-то время из страны. Она никогда не выезжала из Испании, и долгая поездка в далекую страну манила ее. Вместе с Чарито, которой она рассказала все, они отыскали Аргентину на карте мира. Мать и дочь с согласия отца решили не посвящать Тересу в темную историю касательно договоренностей, связанных с Мерседес и ее ребенком. Тереса слишком привязалась к этой вульгарной деревенщине и могла все испортить, как это уже произошло с убежищем Марио, если принять за основную версию, что это Артуро донес, что Марио жив. Они были уверены, что после передачи ребенка новым родителям Тересе останется лишь смириться с новой реальностью. У нее не будет выбора: жизнь семьи против материнства этой женщины.

Почувствовав, что за спиной кто-то есть, донья Брихида обернулась и увидела Мерседес. Тереса стояла в дверях своей спальни, располагавшейся прямо напротив спальни близнецов.

– Я так скучаю по своим детям, – сказала донья Брихида, отодвигаясь от двери. Но вдруг резко остановилась, глядя на стол, на котором стояла все еще зажженная лампа. – Где ты взяла эту лампу?

– Я дала ей эту лампу, мама, – ответила Тереса.

Донья Брихида, нахмурившись и скрестив руки на груди, повернулась к дочери. Затем сурово посмотрела на Мерседес.

– Мы не можем позволить себе попусту тратить керосин.

– Простите, донья Брихида, – вмешалась в разговор Мерседес. – Мне сложно заснуть, и, чтобы скоротать время, я читаю и иногда пишу письма своему мужу.

Донья Брихида вошла в спальню и направилась к столу. Закрытая ручка лежала на листе бумаги, наполовину исписанном мелким, элегантным и изящным почерком. Донья Брихида остановилась, глядя на стол, освещенный неровным пламенем лампы. Взяла школьную тетрадь, в которой Мерседес изливала свои самые сокровенные чувства, и без малейшего смущения принялась читать. Мерседес, покраснев, сделала было шаг, но мать остановила ее, схватив за руку. Мать с дочерью коротко переглянулись. Сеньора Николаса жестом показала, чтобы Мерседес не двигалась с места. Мерседес неохотно подчинилась.

– Кто это написал?

– Я, сеньора.

– А откуда ты взяла эти тетради и?.. – она взяла ручку и повернулась к двери. – Это твоя ручка?

– Эту ручку подарила ей я, – ответила Тереса, раздраженная тем, что мать лезет в чужую личную жизнь. – И тетради тоже дала я.

– А эта книга?

– Это ее книга. Ей нужно чем-то занимать себя. Есть люди, которые не умеют сидеть, ничего не делая, днями напролет.

Слова Тересы были наполнены желчью, и мать это почувствовала. Она смерила дочь презрительным взглядом, положила тетрадь на стол и посмотрела на Мерседес.

– С завтрашнего дня я буду давать тебе работу, которая не требует больших усилий. Штопать и шить умеешь?

Мерседес пожала плечами.

– Шитье дается мне не очень хорошо.

– Надо же, – изобразила удивление донья Брихида. – Как же ты собираешься следить за своей семьей, если не умеешь шить и штопать?

Мерседес, задетая ее словами, вскинула голову.

– За мою семью не беспокойтесь, сеньора, я сумею с ней управиться.

– Если ты хочешь быть полезной, придется учиться. Ты не можешь стоять в очередях за покупками, не можешь поднимать тяжести, не можешь…

– Я могу все, что вы перечислили, донья Брихида, это вы запрещаете мне делать все это, говоря, что это может навредить ребенку. Я уже говорила, что я совершенно…

– Нет, нет, – покачала донья Брихида головой и подняла руку, – никакой физической работы. Я не прощу себе, если из-за твоей неосторожности с ребенком что-нибудь случится, это я тебе говорю как человек, переживший шесть беременностей. Две из них оказались неудачными именно из-за того, что я не следила за собой должным образом.

Сеньора Николаса благоразумно опустила глаза в пол и поджала губы, чтобы не выпустить раздражение наружу. Несмотря на горячее желание сказать пару ласковых этой глупой самодовольной женщине, она должна была молчать ради блага своей дочери. Этот дом был надежным укрытием от козней Мериноса, поэтому сеньора Николаса проглатывала раздражение, вызываемое лицемерием и причудами доньи Брихиды.

– Хоакина покажет тебе основы шитья. Ей эта работа дается хорошо.

– Как скажете, донья Брихида, – смиренно ответила Мерседес, пытаясь погасить раздражение матери и Тересы. Ей не хотелось, чтобы по ее вине разразился скандал.

– И завтра же верни лампу на место. Я запрещаю тебе ею пользоваться, мы не можем позволить себе расход керосина впустую, – выйдя из комнаты, она остановилась напротив двери. – И поменьше чтения, Мерседес, для женщины это опасно, уж поверь мне. Мужчинам не нравятся женщины с интеллектуальными притязаниями. Им достаточно, чтобы женщина рожала детей, заботилась о них и достойно вела хозяйство. А думать они будут сами.

Мерседес ничего не ответила, лишь крепко сжала губы, чтобы не произнести ни словечка. Молчание в этой ситуации было лучшим выходом.

Донья Брихида презрительно глянула на нее и с отработанным наигранным достоинством двинулась по коридору в спальню, где ее муж уже спал под теплыми простынями.

Тереса жестом показала Мерседес, чтобы та не обращала на мать никакого внимания, и покрутила пальцем у виска. Сеньора Николаса подтолкнула дочь к комнате и велела немедленно потушить лампу.

Свет керосинки погас, и дом снова погрузился во мрак и тишину. Мерседес, лежа на кровати, чувствовала, как внутри нее шевелится ребенок. Она думала об Андресе и гадала, чем он сейчас занят, спит ли или тоже мучается бессонницей. Андрес всегда спал глубоким спокойным сном, как младенец, с того момента, когда его голова касалась подушки, и до первого предрассветного крика петуха. Где-то теперь лежит его голова? Думает ли он о ней? Она мягко улыбнулась и повернулась на бок, обняв подушку. Из-под занавески начал пробиваться легкий свет, разбавляя черную темноту спальни. Девушка смотрела в пустоту широко открытыми глазами, словно боясь, что, как только она их закроет, сон унесет с собой образ Андреса. И все же усталость оказалась сильнее, и Мерседес заснула, крепко заснула. Ей снилось их общее будущее: Андрес, ее мама и их малыш возвращаются в Мостолес в их родной дом, к часовне, к фонтану «Рыбы», вместе гуляют по Прадильо до церковной ограды, снова возвращаются к будням, полным забот, работы в поле, суеты по дому. В усталой, разбитой, обессиленной голове Мерседес блуждали мечты о будущем.