С каждым днем Мадрид все больше и больше превращался в город-противоречие. Театры, кино и концертные залы продолжали работать, кафе были набиты битком, рестораны наполнялись людьми. Большинство магазинов, закрывшихся, разграбленных или опустошенных в смутные первые дни, снова распахнули свои двери под управлением прежних владельцев или новых директоров, назначенных партиями или профсоюзами в отчаянной попытке обеспечить снабжение населения и создать видимость хоть какой-то нормальности. И все же многое поменялось тем странным летом. Кинотеатры стали показывать кино про Россию и советскую революцию. В роскошных ресторанах теперь сидели не только политики, партийная элита, журналисты и иностранцы (которых в городе становилось все больше), но и вернувшиеся с фронта расхристанные небритые ополченцы, одетые в комбинезоны и пилотки и вооруженные пистолетами и винтовками, которые они вешали на стулья или клали прямо на белую скатерть. Вход во многие магазины прикрывали мешки с песком, защищавшие витрины, стекла и товар от осколков бомб и снарядов, падавших на Мадрид все чаще и чаще. На улицах появились плакаты, сообщавшие на случай воздушной тревоги, где находится ближайшее бомбоубежище. Станции метро и подвалы домов, в том числе больших зданий в центре, внезапно превратились в места встречи перепуганных людей, бросивших свои дела или поднятых прямо с кровати. Завернувшись в одеяла или натянув впопыхах что попало, они бежали сюда, чтобы спастись от ужаса разрушений и смерти. Ночи стали гораздо темнее: большинство фонарей выкрасили синей краской, чтобы не подсвечивать цели немецким «Юнкерсам», грозно кружившим над городом в ночи, нарушая сон и покой его жителей. Вышел приказ не зажигать света в домах и держать занавески и ставни на окнах, выходящих на улицу, полностью закрытыми. При его нарушении ополченцы, патрулировавшие ночью улицы, или стреляли в окна, или задерживали жильцов, обвиняя их в пособничестве вражеским летчикам. Страх предательства вырос до невиданных размеров, любой проступок мог привести к аресту. Мадрид жил внешне обычной жизнью, но оброс бесконечными очередями, которые каждое утро выстраивались перед продуктовыми магазинами и рынками, и то и дело прерывались сиренами воздушной тревоги, менявшими спокойный и размеренный ритм на лихорадочные поиски укрытия и высматривание в небе вражеских самолетов до тех пор, пока земля не поглотит в своем чреве новых невинных, на лицах которых навечно отпечатался страх. Улицы по-прежнему принадлежали ополченцам, пытавшимся бесконечными лозунгами, парадами и пьянкой заглушить страх перед смертью на фронте, который с каждым днем приближался к городу.

Еще не рассвело, когда Тереса с Хоакиной и сеньорой Николасой вышли из подъезда, чтобы разбрестись по очередям. Служанка шла к Тетуану, где, по слухам, должны были продавать сахар и картошку. Тереса и сеньора Николаса поделили между собой район Куатро-Каминос в надежде раздобыть мяса и риса, доставленных, как сообщило вечером предыдущего дня правительство по радио Unión, в Мадрид из Валенсии.

Денег не хватало, но семья держалась на плаву благодаря внушительным банковским счетам Тересы и Чарито, открытым на них бабушкой по материнской линии, когда они были еще детьми. Счета эти ежемесячно пополнялись из различных источников и должны были превратиться в приданое для обеих внучек.

Перейдя улицу, Тереса увидела в подъезде напротив какого-то человека. Сама не зная почему, она вдруг заволновалась. Ночная темень и слабый свет фонарей делали любую тень угрожающей. Она ускорила шаг, оглядываясь через плечо, сеньора Николаса молча шла рядом. Люди все меньше доверяли окружающим, боясь доносчиков и грабителей. В последние дни случаи ограбления участились: у тех, кто еще не успел набить корзину, отбирали деньги, у остальных, возвращавшихся домой с покупками, вырывали купленные продукты. Тереса прижала к себе пустую корзину, в которой лежал кошелек. Они шли быстрым шагом по улице Санта-Энграсия в направлении площади Куатро-Каминос. Одна женщина сказала им, что в молочной лавке на прилегающей к площади улице будут продавать молоко. Они решили, что сеньора Николаса пойдет туда, а Тереса поищет, не продают ли где мяса. Найти такое место оказалось несложно: достаточно было посмотреть, где выстроилась очередь из женщин, похожая на череду темных молчаливых и грустных силуэтов.

Тереса подошла к последней из них и спросила:

– Это очередь за мясом?

– Да.

Тереса постаралась сдержать свое разочарование. Перед ней стояло не меньше ста человек, дверей магазина она не видела. Ей стало интересно, когда пришли первые? До открытия оставалось более четырех часов. С каждым днем добывать еду становилось все сложнее. Из-за дефицита люди теряли по полдня, чтобы раздобыть полкило сахара или бутылку молока. Она заняла свое место в очереди и приготовилась к долгому ожиданию под открытым небом. Наступил сентябрь, и по ночам было довольно свежо. Тереса поплотнее запахнула на груди куртку и оперлась спиной о стену. Чуть позже к очереди подошла какая-то женщина в штанах. Корзины у нее не было, руки она держала в карманах. Не сказав ни слова, она встала рядом с Тересой, и обе принялись смотреть на противоположную сторону еще темной улицы, медленно сереющей под светом встающего солнца. Появились пешеходы. Кто-то шел в центр, сжимая в руках винтовку и готовясь провести день на одном из фронтов вокруг Мадрида. Другие просто брели куда-то без цели, глазели на очередь и недовольно ворчали.

– Ты сестра Марио Сифуэнтеса?

Вопрос застал Тересу врасплох. Она посмотрела направо и увидела идеальный профиль новоприбывшей. Та повернулась, и женщины уставились друг другу в глаза.

– Кто ты?

– Ты сестра Марио Сифуэнтеса? – настойчиво спросила незнакомка.

– Да, я его сестра. А ты кто?

Ополченка бросила быстрый взгляд на женщину, стоявшую в очереди перед Тересой. Потом снова перевела взгляд на Тересу и подошла к ней поближе.

– Я помогла твоему брату сбежать из Модело, – она замолчала, девушки переглянулись в полумраке. – Просто хотела узнать, как он.

– Почему я должна тебе верить?

Ополченка вздохнула и снова оперлась спиной о стену, словно не ожидала от Тересы такого приема.

– Я приходила к вам, когда его посадили, чтобы сказать, где его держат, – она говорила шепотом, глядя вперед, в профиль к Тересе, та по-прежнему стояла спиной к очереди. – В тот же день мы познакомились с тобой, – она замолкла на мгновение и повернулась к Тересе. – Ты тогда пришла в тюрьму со своим женихом-социалистом, чтобы повидаться с Марио. Помнишь?

– А-а-а… Да, я поняла, кто ты…

– Я выправила твоему брату поддельные документы, чтобы выдать его за преступника. Таких выпускали на свободу в обмен на вступление в ряды ополчения. Он оказался достаточно хладнокровен, чтобы не выдать себя. Затем сделала так, чтобы его посадили в мой грузовик, который ехал в Талавера-де-ла-Рейна. Я думала, что там ему будет проще перейти к националистам, – снова пауза и вздох. – Но он меня опередил. Мы встали на полпути, еще до моста через Гвадарраму, и он под покровом темноты бросился бежать в поле. Мои товарищи преследовали его какое-то время, я даже слышала, как они стреляли. Они бахвалились, что застрелили его, как свинью, – она сделала паузу и сглотнула слюну, словно раскаиваясь в сказанном. – Когда я спросила их, где же тело, они ответили, что оставили его в поле, – она впилась глазами в лицо Тересы и с трудом выдавила из себя слова: – Я просто хочу выяснить, жив ли он.

– Почему это тебя так интересует?

Незнакомка замолчала, задумавшись. Затем пожала плечами.

– Не знаю, просто хочу знать, что с ним стало. Я помогла ему бежать и… Если мои товарищи сказали правду, то я отчасти ответственна за то, что вместо свободы привела его к смерти.

Последние слова были сказаны дрожащим голосом. Тереса не видела ее лица и уж тем более глаз, но ей казалось, что она вот-вот заплачет.

– Ты не в ответе за то, что сделал мой брат. Он сам решил попробовать бежать.

– Возможно, но совести не прикажешь. Поэтому мне нужно знать, жив ли он.

Тереса удивленно посмотрела на нее и слегка улыбнулась.

– Ты что, влюбилась в моего брата?

Ополченка подняла лицо и устало посмотрела на нее, упрямо сжав губы и не говоря ни слова.

Тереса вздохнула и неверяще покачала головой из стороны в сторону. Затем прижалась к ополченке, чтобы никто больше не услышал ее слов.

– Не переживай, мой брат в порядке. Его ранили в плечо, но он смог укрыться в надежном месте. Это все, что я могу тебе сказать.

Отстраняясь, она увидела, как блестят глаза ополченки и как дрожат ее губы, сдерживая радостный смех.

– Это правда? Он жив?

Они говорили тихо, шепча друг другу на ухо, чтобы никто больше не мог расслышать ни слова.

– Я не видела его, но знаю, что он в порядке. Как тебя зовут?

– Луиса, Луиса Сола. Расскажешь ему обо мне, когда увидишь? Скажи, что я очень обрадовалась, когда узнала, что он смог обхитрить ополченцев. Что я хотела бы увидеть его, когда все это закончится и… – она замолчала и сглотнула, глядя в пол, затем снова подняла глаза. – В общем, просто скажи ему, что я рада, что он жив.

К очереди присоединились три женщины с четырьмя детьми. Их голоса, беготня малышей и солнечный свет нарушили доверительную атмосферу общения между двумя девушками.

– Расскажешь ему про меня?

– Как только увижу его, обещаю.

– Спасибо! Мне пора.

Прежде чем Луиса ушла, Тереса сжала ее руку.

– Спасибо, что помогла моему брату.

– Друг-адвокат еще никому не мешал, – ответила та с холодной улыбкой. Затем смущенно отвела глаза и пошла прочь, обходя детей, которые, радуясь утреннему солнцу, носились по улице, как сумасшедшие.

Тереса смотрела ей вслед, пока та не исчезла из вида. Затем усмехнулась. Если бы ее мать узнала, что какая-то либертарианка в мужских штанах втрескалась в Марио, это взбесило бы ее куда как больше, чем ее отношения с Артуро, она, наверное, упала бы в обморок от такой новости.

Простояв в очереди несколько часов, Тереса смогла купить только кусок говяжьей голяшки размером с ладонь. Сеньоре Николасе повезло немного больше: она раздобыла литр свежего молока. Когда они вдвоем вернулись домой, Тереса разыскала Мерседес и рассказала о странной встрече с Луисой.

Мерседес почти не выходила из комнаты близнецов, чтобы избежать докучливой заботы доньи Брихиды, заставлявшей ее чувствовать себя неловко. Кроме того, она не хотела сталкиваться с Чарито, с которой они не ладили.

– Это никак не связано с тобой. Просто она такая… Такая недалекая и одновременно заносчивая. Даже не верится, что вы сестры.

– Не говори этого моему отцу, он в ней души не чает. Как бы там ни было, мне кажется, что она безумно ревнует к нашей дружбе. По ней это заметно.

И девушки тихо рассмеялись. Чарито же, сидя в соседней комнате, внимательно слушала через стенку все, о чем они говорили. Она знала, что у матери есть какой-то туз в рукаве, связанный с Мерседес и ее беременностью. Ее отец намекнул, что спасение семьи Сифуэнтес, включая Марио, в значительной степени зависит от исхода беременности этой женщины, поэтому все они должны заботиться о ней до момента родов. При этом никто так и не сказал, что произойдет после. На все вопросы про будущее отец отвечал лишь, что они вернут себе утраченное из-за войны положение в обществе, и просил запастись терпением.

В полдень в дверь настойчиво позвонили. В квартире было душно, пахло ставшей уже привычной тушеной чечевицей, к которой не было ни картошки, ни мяса, ни масла, только щепотка соли для придания вкуса. Хоакина открыла дверь. На пороге стояли два штурмовика в безукоризненно отглаженной форме, один с большими роскошными усами, второй с недельной щетиной. Они спросили, дома ли доктор Сифуэнтес. Служанка ответила, что его нет и что возвращается он только поздно ночью. Тереса, услышав незнакомые голоса, понукаемая сидевшей в гостиной матерью, вышла посмотреть, кто пришел.

– Они спрашивают вашего отца, но я уже сказала, что его нет дома, – произнесла Хоакина, увидев Тересу.

– А сеньора Сифуэнтес дома? – обратился штурмовик к Тересе, когда та подошла к говорившим.

– Да, мама дома. Что вам от нее нужно?

– Ей придется пройти с нами.

Тереса посмотрела на Хоакину, которая зажала рот двумя руками, словно пытаясь скрыть страх.

– Куда, если можно поинтересоваться?

– Мы не уполномочены разглашать эту информацию.

– Моя мать никуда не пойдет. Вы не имеете права. Она ничего не сделала.

В этот момент в прихожей появилась донья Брихида. Она прижимала руку к груди и была похожа на призрак: бледная, с расширенными глазами, с колотящимся сердцем.

– Мама…

– Что здесь происходит?

– Доброе утро, сеньора. Вам придется пройти с нами.

– По какому вопросу?

– Я уже сказал вашей дочери, что мы не уполномочены разглашать эту информацию.

Донья Брихида покачнулась, и Тереса бросилась к ней, чтобы поддержать ее.

– Вы не можете так поступать с ней… Она ничего не сделала…

– Вы можете сопровождать вашу мать.

Слова штурмовика удивили женщин и немного разрядили страх и беспокойство, вызванные неожиданным визитом.

Не видя реакции, штурмовики зашевелились.

– Сеньоры, поторопитесь, нам пора.

– Позвольте мне хотя бы привести себя в порядок.

– На это нет времени, сеньора, у нас приказ доставить вас немедленно.

Тереса повернулась к Мерседес, которая стояла с матерью в дверях кухни, выходивших в прихожую.

– Мерседес, принеси мне сумку из моей комнаты, да поскорее.

Та кивнула и быстрым шагом, покачиваясь, скрылась в спальне Тересы, взяла ее сумку и куртку и вернулась обратно. Донья Брихида накинула шаль, поданную Хоакиной с большой вешалки у входа.

– Где Чарито? – спросила Тереса, выходя из квартиры.

Хоакина растерянно пожала плечами и ответила:

– Не знаю, сеньора, она вышла какое-то время назад и пока не возвращалась.

– Хоакина, пусть Чарито предупредит дона Эусебио, он знает, что делать, – нервно сказала донья Брихида дрожащим голосом. Казалось, она вот-вот упадет в обморок. – Боже мой, куда меня увозят теперь? Это какой-то кошмар…

И донья Брихида расплакалась. Поддерживаемая Тересой, она спустилась по лестнице ко входу в подъезд, где их поджидал Модесто. Он стоял, понурив голову, искоса глядя, как они проходят мимо, как приговоренные к смерти, идущие на эшафот. Мельком глянув на консьержа, Тереса, не отпускавшая мать, чтобы не дать ей упасть, увидела, что глаза у него мокрые. Внезапно ее охватил страх никогда не вернуться в этот подъезд, никогда больше не увидеть Модесто, страх, что это последний день в ее жизни, последние часы ее существования. Она почувствовала, как задрожали ноги. Болезненно сдавило сердце, стало тяжело дышать, воздух словно застревал в горле от страха смерти. Она попыталась отдышаться, чтобы избавиться от этого ощущения. Вздернула голову и вышла на улицу, волоча на себе мать. Глядя, как та внезапно постарела и идет, спотыкаясь, сломленная страхом, медленно, согнувшись, отчаянно труся, Тереса внезапно ощутила к ней щемящую жалость.

Их ожидала черная чистая машина без каких-либо надписей. Один из штурмовиков уселся за руль, второй подождал, пока женщины заберутся на заднее сиденье. Затем сел вперед, и машина тронулась. В салоне повисла напряженная тишина, женщины старались смотреть на улицу, через открытые окна дул приятный ветерок. Небо было затянуто, серые тучи грозили пролиться дождем и предвещали тоскливую осень. Проехав по улице Санта-Энграсия, они пересекли Гран-Виа и выехали на мост Сеговия. Здесь машине пришлось остановиться на КПП. Водитель показал какую-то бумагу, и их тут же пропустили. Тереса подумала было, что их везут на кладбище Сан-Исидро «на прогулку», и сердце ее учащенно забилось, но потом поняла, что время для безжалостной расправы неподходящее. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Затем закрыла на секунду глаза и с ядовитой иронией подумала: «Кому, интересно, предъявлять претензию за то, что ее казнили в неурочный час?» К глубокому сожалению, в Мадриде нередко убивали и средь бела дня, и в присутствии штурмовиков, и без них, и на кладбищах, и в самом центре, прямо среди толпы. А люди, видя жестокую казнь, лишь склоняли головы и ускоряли шаг, стараясь оставить весь этот ужас за спиной и не привлечь к себе злого внимания распаленного кровью палача. Тереса без конца прокручивала в голове различные варианты, а машина все ехала и ехала. Девушка попыталась было найти утешение в руке своей матери, но рука была холодной и безвольной, словно рядом ехал не живой человек, а труп. Донья Брихида сидела отстраненно, неспособная проявить хоть малейшую заботу даже в такой ужасный момент. Тереса посмотрела на нее краем глаза: всегда высокомерное лицо доньи Брихиды побледнело и омрачилось тенью неуверенности.

Мало-помалу шумные улицы остались позади, на смену им пришли засушливые поля с рассеянными тут и там грязными домишками. Навстречу попался дорожный знак, на котором было написано: «Талавера-де-ла-Рейна, 120 км».

– Куда вы нас везете? – спросила Тереса.

Никто не ответил. Мужчины, погруженные в себя, глядели на свинцовое небо на горизонте и на невозделанные августовские земли.

Какое-то время они продолжали двигаться по дороге на Талаверу. На горизонте показалась горделиво торчащая колокольня, под которой рассыпались красные крыши и белые стены домов. Крестьянин ведет куда-то мула, собаки бегут за машиной, облаивают колеса. Автомобиль медленно ехал по грунтовой дороге. Тереса смотрела по сторонам, пока наконец не увидела на выкрашенной белой известью стене нарисованную большими черными буквами надпись: «Мостолес». Нервно повернулась к матери и, ткнув ее локтем, показала на надпись. Донья Брихида была слишком ошарашена, чтобы что-то понять, и никак не отреагировала. Но Тереса знала, что в одном из домов этого села скрывается Марио. И, видя недоумение матери, яростно зашептала ей на ухо.

– Мама, мы в Мостолесе.

Та ответила дочери непонимающим взглядом, но потом осмыслила ее слова и воспряла духом. И только тогда Тереса почувствовала, как рука матери ответила на ее касание. Обе женщины собрались и стали ждать, что будет дальше. Донья Брихида, пригибая голову, смотрела в окно.

– Останови, – внезапно сказал штурмовик, ехавший впереди на пассажирском сиденье, – это здесь.

Машина встала, и мужчина вышел. Второй остался сидеть. Тереса посмотрела на мать, та слегка улыбнулась в ответ. Что вообще происходит? Может, они нашли, где скрывается Марио, и привезли их, чтобы уговорить его сдаться? Тереса так нервничала, что вся вспотела. Прошло какое-то время, и ушедший штурмовик вывернул из-за угла дома в компании высокого широкоплечего человека в костюме, но без галстука. Оба направились к машине. Штурмовик сел на свое место, а второй мужчина заглянул на заднее сиденье.

– Рад познакомиться, сеньора Сифуэнтес. Меня зовут Онорио Торрехон, я врач этого села и коллега вашего супруга, доктора Сифуэнтеса.

Донья Брихида лишь слегка кивнула в ответ.

– Надеюсь, что ваша встреча с сыном будет приятной. Я сделал все, что было в моих силах, чтобы исцелить его раны, впрочем, вы сами увидите, что он полностью поправился.

При этих словах донья Брихида нагнулась вперед и широко улыбнулась.

– Я вам очень благодарна, – пробормотала она.

Врач выпрямился и сказал приведшему его штурмовику:

– Вас ждут.

Машина тронулась и снова заколесила по немощеным улицам. Как и говорила Мерседес, жизнь здесь была совсем не похожа на мадридскую. Ни машин, ни шума, лишь изредка попадался кто-то из местных жителей, шагавший по своим делам. Единственным звуком, нарушавшим тишину сельских улиц, были завывания двигателя и шуршание шин их автомобиля. За машиной поднимались клубы пыли, медленно оседавшей на землю, после чего воздух снова становился чистым и прозрачным.

Удивлению Тересы не было предела. Она не знала, что и думать. Ее обуревали противоречивые чувства. Ей пришло в голову, что это может быть дело рук Артуро. Что это он договорился об их приезде. Девушка видела, как нервничает ее мать: после появления дона Онорио не оставалось никаких сомнений, что их ждет встреча с Марио.

– Мама, мы сейчас увидимся с Марио.

Донья Брихида ничего не ответила, она думала только о том, как бы поскорее добраться до места. В отличие от дочери, она понимала, что происходит. Никасио решил выполнить ее просьбу и дать ей увидеться с Марио до того, как его перебросят к националистам. Но она слишком волновалась, чтобы реагировать на недоумевающие взгляды Тересы.

Машина остановилась напротив какого-то дома. Прежде чем они успели выйти, на пороге появился худой жилистый старик. В руках у него был выцветший берет. Тереса отметила, насколько груба его кожа: словно выдубленная, выжженная солнцем и высушенная ветром полей. Вечно нахмуренный лоб придавал крестьянину нелюдимый вид.

Штурмовик, ехавший всю дорогу на переднем сиденье, подошел к старику и поздоровался:

– Здравствуйте, Маноло, как ваши дела?

– Помаленьку, чего тут говорить, – голос у старика был сухой и жесткий, как и он сам.

– Он в доме?

Старик кивнул. Тогда штурмовик повернулся и пригласил обеих женщин следовать за ним. Смесь незнакомых запахов обострила восприятие Тересы. Она впервые в жизни оказалась в деревенском доме, похожем на тот, о котором рассказывала Мерседес, с толстыми выбеленными известью стенами и сырым воздухом. Он напомнил ей пещеру в горах близ Сантандера, куда она ходила со своим братом Марио. За порогом оказалось несколько дверей. Шедший впереди старик указал на одну из них, которая была приоткрыта. Тереса мягко толкнула ее. Марио сидел на кровати. Услышав, как заскрипели петли, он поднял глаза и широко улыбнулся.

Объятия слились с плачем. Обрывки слов, шепот – все тонуло в безграничной радости. Донья Брихида смотрела на своего сына, сжимала его ладони, щупала его тело, его лицо, его руки, словно не могла поверить, что наконец может обнять его по прошествии столь долгого времени, после полного безвестия, после стольких пролитых слез.

– Сыночек, сыночек…

– Мама, я в порядке. Эти люди обращались со мной как с собственным сыном. Я обязан им жизнью.

Тереса стояла чуть в стороне, пропустив мать вперед, и спокойно ждала: смотрела на брата и гладила его по руке. В глазах у нее застыли слезы, ее охватило такое приятное чувство, что все вокруг плыло, как во сне. Когда мать закончила обнимать Марио, тот повернулся к Тересе, и брат с сестрой наконец заключили друг друга в крепкие объятья. Марио посмотрел ей в глаза.

– Как ты?

– Теперь, когда вижу тебя, гораздо лучше. Ты-то как? Нам сказали, что тебя ранили.

– Да, я поймал пулю в спину, но благодаря заботе Маноло и дона Онорио полностью восстановился и готов ехать.

Тереса вопросительно посмотрела на брата. Рядом с ней всхлипывала мать, державшая Марио за руку так, словно боялась, что он вот-вот исчезнет.

– Ты возвращаешься домой? – наивно спросила Тереса.

– Нет, я не могу.

– Почему, ты же ничего не сделал?

Он принужденно улыбнулся и снисходительно погладил сестру по щеке.

– Ты такая же наивная, как и раньше. Неважно, что я сделал или не сделал. Сейчас ты либо с одними, либо с другими. А с этими я ни за что не останусь. Я перехожу к националистам.

– А тебе позволят это сделать?

– Мне выправили документы и довезут на машине до самого фронта, – он посмотрел на мать и хитро улыбнулся. – А там меня встретят Хуан и Карлитос.

Донья Брихида зажала рот руками, сдерживая радость.

– Как они, ты разговаривал с ними? Детки мои…

– Они в порядке, мама. Я не говорил с ними, но мне передали их письмо.

– Когда ты уезжаешь?

– Сразу же после вас.

Тереса пристально посмотрела Марио в глаза.

– Марио, ты слышал что-нибудь об Артуро Эрральде?

Пропустив мимо ушей вереницу оскорблений, которую выдала задохнувшаяся от возмущения донья Брихида, она, не отрывая глаз от Марио, ожидала ответа. Марио наморщил лоб, удивленный вопросом сестры и обвинениями в адрес Артуро, посыпавшимися от матери.

– А почему я должен был о нем что-то услышать?

– Он обещал мне навестить тебя.

– Он знает, что я здесь?

– Я рассказала ему.

Резкий и пронзительный голос доньи Брихиды решительно вклинился в их разговор.

– И он донес, что ты находишься здесь, в результате чего мы с твоим отцом на целые сутки угодили за решетку.

Марио мельком глянул на мать, удивленно приоткрыл рот, затем снова перевел глаза на сестру. Немой вопрос в его глазах ранил ее.

– Ты же не веришь…

– Это правда?

Донья Брихида затараторила так, будто слова ее падали в пустоту и нуждались в немедленном подтверждении.

– Конечно, правда, – язвительно сказала она. – Они искали тебя, а когда не нашли, забрали нас с отцом. Я не спала всю ночь, одна в камере, вся в мыслях о твоем отце. Это было ужасно, ужасно!

Тереса попыталась переключить внимание брата на себя, отвлечь его от сыпавшихся из матери обвинений.

– Родителей арестовали, но мы не знаем, кто донес…

– Разумеется, знаем. Когда ты отправилась на встречу с этим красным, он тут же сообщил своим дружкам. Они же приехали по его наводке, или это тоже ложь? Расскажи своему брату, что услышала Хоакина.

Тереса пришла в отчаяние, видя, что мать, поверив всему, что наговорила Чарито, и тому, что служанка якобы слышала от одного из ополченцев, способна убедить и Марио, что Артуро злоумышлял против семьи Сифуэнтес.

Марио взял Тересу за плечи и пристально посмотрел ей в глаза, глядя куда-то в глубь, через зрачки, словно пытаясь прочесть что-то прямо в ее мозгу.

– Ты все еще с ним?

Он говорил шепотом, пытаясь отрезать мать от разговора, но это было невозможно. Обличительным речам не было конца. Ее голос звучал визгливо и неуместно.

Тереса опустила глаза в пол, но Марио взял ее за подбородок и приподнял лицо.

– Я люблю его, Марио.

– Вам нужно расстаться, Тереса. Этот парень тебе не подходит. Он не такой, как мы. Ты должна бросить его, понятно? С такими людьми связываться опасно.

Она почувствовала себя раненой и униженной. Затем посмотрела на мать, громогласно присоединившуюся к последним словам Марио, и саркастически улыбнулась.

– Помнишь девушку по имени Луиса Сола? – Марио нахмурил брови, а донья Брихида, наконец, умолкла. – Ту, что помогла тебе сбежать из тюрьмы, получить поддельные документы, что сообщила нам, что тебя арестовали.

– Да, да… помню. Ополченка и анархистка, очень, кстати, красивая, хотя и из красных, – и он посмотрел на мать с ироничной улыбкой. – А что ты знаешь про Луису?

Тереса мстительно ухмыльнулась.

– Она втрескалась в тебя.

– Втрескалась? – повторил он, подняв брови. Голос его звучал удивленно и едко. – Это она тебе сказала?

– Есть вещи, которые необязательно говорить словами.

– Да что за ерунду ты несешь, девочка, – возмутилась донья Брихида. – Оставь своего брата в покое, мы сейчас говорим о серьезных вещах.

– Так это тоже серьезно, мама. Эта девушка влюблена в твоего сына и, о ужас, она, красная, помогла ему сбежать из тюрьмы…

– Куда его посадили ее красные товарищи, такие же, как она, – яростно оборвала ее мать. Челюсти ее сжались, глаза покраснели от гнева. – Сегодня я ломаю тебе жизнь, завтра спасаю тебя, и ты обязан мне по гроб жизни. Так эти канальи и действуют.

– Поверить не могу, что все можно настолько извратить, мама…

– Ладно, ладно, – остановил их Марио. – Хватит уже, это не важно. Эта девочка интересна мне не больше, чем хороший бой быков. Тема закрыта.

Он приобнял мать, стараясь смягчить ее гнев.

Тереса растерянно посмотрела на Марио. Она не могла поверить, что ее брат так отзывается о женщине, которая рисковала ради него жизнью.

В дверь заглянул один из штурмовиков.

– Нам пора.

Донья Брихида, уже сменившая гнев на милость, снова принялась всхлипывать и причитать, обнимая сына и повторяя одни и те же слова. Тереса стояла в стороне. Она чувствовала себя обманутой, но не могла понять, чем именно: то ли презрительным отношением брата, то ли тем, что сама обманывала себя, продолжая верить Артуро.

– Я свяжусь с вами, как только смогу, – сказал Марио.

– Поосторожнее с письмами, – заметила мать, – их перехватывают.

– Не волнуйся, мама. Мы с близнецами пошлем тебе весточку.

– Буду очень ждать. И молиться за вас. Береги себя, сыночек, и не забывай одеваться как следует. Сейчас уже свежо, а в Бургосе, насколько я знаю, гораздо холоднее. У тебя вообще нет теплых вещей? Знала бы – привезла бы что-то из одежды и обуви. А так ты поедешь в альпаргатах и этих ужасных штанах, да еще и подвязанных веревочкой. У тебя что, нет ремня?

Марио слушал мать, но ничего не отвечал. Он давал ей выговориться, а она, тараторя без остановки, снова и снова обнимала сына, смотрела на него, оценивала его состояние. Ей показалось, что мальчик сильно осунулся и ужасно одет, но при этом, следовало признать, чист и хорошо выбрит.

– Вам тоже лучше перебраться к националистам, мама. С учетом обстоятельств, это будет самое правильное.

– За нас не бойся, – уверенно сказала донья Брихида. – Все уже улажено. Если это затянется и Франко не войдет в Мадрид в ближайшее время, мы уедем из страны, все уже улажено, – повторила она.

– Вы пустили в ход какие-то связи? – спросил Марио. – Поосторожнее с этим.

– Не волнуйся, сынок, я же сказала, все уже улажено. И твой вопрос в том числе. Отец обо всем позаботился. Твой отъезд – это первый шаг. Если они выполнят свою часть договора, мы выполним свою. Отец вышел на правильных людей. Нам было нелегко, но сейчас все наладится. Ты позаботься о себе, и пусть все вернется в свое русло.

Тереса ошеломленно смотрела на мать. Какую же сделку должен был заключить ее отец, чтобы Марио вывезли к националистам на машине, с надежными документами? Что такого пообещали сделать ее родители в обмен на свободу Марио?

В комнату, где Марио провел последние дни, стремительно вошел смуглый решительный ополченец лет тридцати.

– Нам пора. Медлить больше нельзя.

Донья Брихида, рыдая, вцепилась в сына. Тереса наблюдала за этой сценой, пытаясь понять, кто и почему взялся помочь Марио в переходе на ту сторону.

Они вышли во двор. Перед машиной, которая привезла их из Мадрида, стояла другая, куда как менее респектабельная. За рулем, уже готовый тронуться с места, сидел молодой небритый ополченец – он рассеянно наблюдал за сценой прощания. Парень, который заходил в комнату, чтобы их поторопить, теперь ждал, открыв заднюю дверь, пока Марио сядет в машину. Штурмовики, привалившись к автомобилю, скучающе покуривали одну сигаретку на двоих.

Марио попрощался со старым Маноло, потом поцеловал мать в лоб, а Тересу в щеку.

– Береги себя, – сказал он сестре. – И брось этого красного, он принесет тебе только проблемы. Обещаешь?

Тереса не ответила. Впрочем, Марио и не ждал ответа, словно был уверен, что дал не совет, а приказ, ослушаться которого невозможно. Марио сел в машину, и дверь захлопнулась с сухим щелчком. Смуглый ополченец сел на переднее сиденье рядом с водителем и хлопнул дверью. Этот громкий и гулкий звук нарушил тяжелую тишину расставания. Двигатель заурчал, и Марио высунулся в окно.

– Я буду писать! А ты, – и он погрозил Тересе указательным пальцем, – держись подальше от этого Артуро, поняла? Так будет лучше и тебе, и остальным.

Задавленный рыданиями ответ доньи Брихиды потонул в шуме двигателя. Поднявшиеся клубы пыли скрыли машину из вида. Никто не двинулся с места до тех пор, пока она не повернула за угол и не исчезла.

И только тогда, когда женщины наконец оторвали глаза от пыльного горизонта, старый Маноло приблизился к ним – впрочем, сохраняя некоторую дистанцию.

– Как там Николаса и ее девочка?

Донья Брихида растерянно посмотрела на него, словно не понимая, на каком языке к ней обращаются.

– Хорошо, хорошо, обе в порядке.

– А как дела у Мерседес, как ее беременность?

– Хорошо, я же уже сказала вам, что они ни в чем не нуждаются, – в голосе доньи Брихиды опять зазвучали неприятные нотки, манеры снова стали заносчивыми и презрительными. – Жаловаться им не на что, уверяю вас. Верно я говорю, Тереса?

– С ними все в порядке, – добавила Тереса, стараясь говорить как можно любезнее, чтобы компенсировать грубость матери. – Не волнуйтесь за них. Мерседес, правда, жалуется на жару, говорит, что в мадридских квартирах стены не такие, как в ваших домах…

– Ох, дочка. Ты же не собираешься сравнивать удобства нашей квартиры с тем, что было у нее здесь.

Тереса обожгла мать испепеляющим взглядом, но та, отведя глаза, надменно отвернулась. Тогда девушка продолжила разговор со старым Маноло.

– Сейчас стало посвежее, и ей гораздо лучше. Мы не даем ей переутомляться.

– Она живет как королева, уж поверьте. Как настоящая королева, даже тарелки в руки не берет.

Маноло продолжал стоять чуть в стороне, словно ему не хотелось слишком сильно приближаться к двум городским дамочкам, таким чужим и таким непохожим на женщин из привычного ему мира. В них самих и в их манерах было что-то отталкивающее.

– Сеньоры, нам пора возвращаться в Мадрид.

Сказавший это штурмовик кинул окурок на землю, словно ставя точку в пребывании среди этих людей. Затем он открыл заднюю дверь, приглашая Тересу и ее мать сесть в машину. Донья Брихида, не сказав ни слова, направилась к автомобилю, а Тереса задержалась на секунду, глядя на старика.

– Мы очень благодарны вам за то, что вы сделали для моего брата. Передайте, пожалуйста, нашу благодарность доктору, дону Онорио, и не волнуйтесь за Мерседес, я позабочусь о ней.

– Вы приняли у себя дома наших женщин, так что мы в расчете.

Голос у него был сухой и резкий. Его пристальный внимательный взгляд, как будто проникавший в самую душу, подмечавший самое сокровенное, пугал Тересу.

– От мужа Мерседес новостей не было? – спросила она.

– Нет, – ответил старик. – Если бы что-то было, я бы передал через дона Онорио.

– Поехали, дочка, – поторопила донья Брихида из машины. – Давай, садись, уже поздно, и твой отец, должно быть, очень волнуется.

Неуместное и грубое поведение доньи Брихиды удивило всех. Тереса, краснея от стыда, села в машину. За ней в салон забрался последний из штурмовиков. Как только дверь закрылась, водитель, державший машину заведенной, вдавил педаль газа, и машина медленно тронулась вперед, оставляя за собой клубы беловатой пыли.

Роса

Войдя в прихожую, я порадовался домашнему теплу. Позвал Росу, но мне никто не ответил. Скинув с себя пальто, я бросился вглубь коридора, к моему кабинету. Открыл дверь и посмотрел через стекло. Напротив было то самое окно, в которое я высовывался несколько минут назад, то самое окно, через которое я видел маленькую Наталью и ее бабушку. Оно снова было наглухо закрыто, как и много лет до того, словно бабушка и внучка причудились мне, были плодом моего воображения. Внезапно я услышал шум и насторожился. Снова позвал Росу, и на этот раз она мне ответила.

– Ох, дон Эрнесто, я не слышала, как вы вошли. Я уже закончила. На столе стоит пирог.

– Спасибо, Роса, вы же знаете, что ваши пироги – моя слабость.

– Знаю, конечно, поэтому и готовлю, чтобы вы хоть что-то ели. Вы в последние дни почти не притрагиваетесь к еде. За эту неделю я уже дважды выкидывала приготовленный для вас обед.

– Простите, Роса, я сейчас еще более рассеян, чем обычно.

– Чтобы хорошо работать, надо хорошо питаться.

– Не беспокойтесь, пирог вам выкидывать не придется, уверяю вас. – Пока мы говорили, она надевала пальто. – Роса, скажите мне, пожалуйста: в последние дни вы кого-нибудь видели в этом окне?

Роса непроизвольно пригнула голову, чтобы посмотреть на таинственное окно напротив, а затем отрицательно покачала головой и сказала:

– Нет, сеньор. За все то время, что я прихожу к вам, я никого не видела в этом окне, не помню даже, чтобы его ставни были открыты.

– Вы твердо в этом уверены?

– Абсолютно. А что, вы кого-то там видели? – спросила она с любопытством.

– Ну, это может показаться очень странным, но в последние дни я видел там девочку и старушку, они даже здоровались со мной. Более того, пару раз я столкнулся с ними на улице… – я наморщил лоб и повернулся к окну. – Вот только выясняется, что их, судя по всему, никогда не существовало…

Она продолжила спокойно застегивать пальто, словно мои слова были для нее чем-то ожидаемым. На лице у нее застыло странное выражение, по крайней мере, мне так показалось. Честно говоря, я не так часто обращал внимание на лицо своей экономки. Для меня эта женщина была тенью с пылесосом, только и всего.

Я кратко, не вдаваясь в детали, рассказал Росе о визите в квартиру напротив для знакомства с моими соседками и описал свое удивление, когда обнаружилось, что квартира давно закрыта и заброшена, что в ней никто не живет больше семидесяти лет. И со всей доступной мне убедительностью постарался донести до нее, что действительно видел старушку с внучкой за стеклами того самого окна. Пока я описывал свои переживания и сомнения, я вдруг понял, что это первый раз, когда я говорю с Росой больше одной минуты кряду, и все для того, чтобы поведать ей крайне сомнительную историю (она вполне могла решить, что у меня начались галлюцинации, что я схожу с ума из-за одиночества и моего образа жизни). В попытке хоть как-то оправдаться перед собой, я сказал себе, что, когда сомнения доходят до критической точки, мы подсознательно ищем помощи у кого-то постороннего, далекого от нас и всего, что нас волнует. Роса была женщиной, которая очень много лет принимала меня со всеми моими привычками, чудачествами и распорядком дня, организовывала быт и само существование моего дома и тонко намекала мне, когда наступала пора закупиться новой одеждой и обувью. И при всем этом она тактично не выходила за рамки вежливых приветствий, прощаний и стандартно-учтивых фраз. И вот теперь стена, которую я сам выстроил, чтобы от нее отгородиться, рухнула. Казалось, что я говорю с внимательной матерью (в моей голове всплыло лицо моей мамы), подобно подростку, который делится своими тревогами и переживаниями.

– Простите меня, Роса, что докучаю вам этими историями – хотя, наверное, и развлекаю тоже. Это последствия одинокой жизни, у которой есть и серьезные преимущества, и внушительные недостатки. Вам не повезло столкнуться с последними. Еще раз извините…

Роса смотрела на меня, опершись о дверной косяк. На лице ее застыла добрая улыбка, словно она сочувствовала моему сумасшествию, о котором всегда подозревала и которое наконец подтвердилось. Затем она выпрямилась, вздохнула и подняла брови.

– Дон Эрнесто, зачем вы ищете правду там, где есть место только вымыслу? С вашего позволения, в большинстве случаев вы, писатели, понятия не имеете о своей силе. В вашей власти сотворить бальзам Фьерабраса, о котором говорил Дон Кихот, способный чудесным образом соединить воедино разрубленное надвое тело и сделать его целее яблока. Но как собрать заново разбитое тело, смягчить боль одиночества, умаслить дух и утешить тени без волшебства вымысла? Поэтому, если бы сочинителей не существовало, их следовало бы выдумать[33]. Те, кто, подобно вам, способны часами выдумывать истории, тот самый бальзам, что утешает и лечит, и сочинять миры, существующие только у вас в голове, просто обязаны сохранять нерушимую веру людей в колдовство, предсказания и магию. Волшебство возможно, только когда его поддерживает человеческая воля. Я не знаю, что видели ваши глаза за тем окном, но, если позволите дать вам совет, дон Эрнесто, доверьтесь своему инстинкту, станьте жрецом волшебства, которое способен подарить человеку только высокий мир литературы. Отдайтесь своим чувствам, поверьте в то, что видят ваши глаза, и вы обретете ингредиенты, без которых нельзя изготовить ваш собственный бальзам, бальзам Фьерабраса для тех, кто в нем нуждается. Воображение – ваш лучший союзник. Если вы не будете верить собственным фантазиям, отринете иллюзии, которые являются только вам, у вас навряд ли получится написать хорошую историю. И читатель, который возьмет в руки вашу книгу, почувствует себя обманутым и оставит вас: никому не хочется обнаружить в вымысле реальность, реальности нам хватает в жизни. Только благодаря тому, что дает нам волшебная вселенная литературы, мир справляется с окружающей реальностью и, что гораздо важнее, меняет ее и делает лучше.

Я слушал Росу – буквально – с разинутым ртом.

– Не думал, что вы так много знаете про литературу и писателей.

– Боюсь, что вы меня вообще не знаете, дон Эрнесто.

Я почувствовал запоздалое раскаяние. Отчего-то я решил, что эта полноватая, невысокая, коротко подстриженная и уверенная в себе женщина, которой давно перевалило за пятьдесят, должна быть простушкой. Решил так просто потому, что она зарабатывала себе на жизнь, убирая за другими их дерьмо. И вот Роса преподала мне грамотный и красивый урок о том, что должен чувствовать писатель, который действительно хочет научиться рассказывать истории…

– Простите, я… я не хотел.

– Не нужно извиняться, – ответила она с благосклонной улыбкой. – Вы, как и большинство хороших писателей, живете в хрустальном шаре и не видите дальше собственного носа.

– Спасибо вам, Роса, но вы относите меня к группе избранных, в которую я только стремлюсь попасть.

– Не будьте так строги к себе, дон Эрнесто. Используйте шанс показать, на что вы способны, смотрите за стекло и верьте тому, что видят ваши глаза, даже если никто больше этого не видит.

Я отвел взгляд и посмотрел на свое окно. Затем снова повернулся к ней. Вдохнул, выдохнул и покачал головой, слабо улыбаясь.

– Роса, я совершенно уверен, что видел за тем окном бабушку с внучкой, это не выдумка и не фантазии.

– А какая разница, выдумка это или нет? Доверьтесь инстинкту, выйдите из хрустального шара и смотрите собственными глазами. Может статься, что вы видите что-то действительно важное, но, упорно цепляясь за реальность (и веря, что она-то и есть абсолютная истина), не обращаете на это важное внимания и теряете шанс рассказать самую лучшую историю в вашей жизни.

– Идеальной истории не существует.

– И хорошо! Если бы она существовала, рано или поздно литература бы увяла, а с ней пожухло бы и человечество. И бальзам Фьерабраса превратился бы в бесполезную жижу.

Она надела шерстяные перчатки, поправила шарф, закрыв шею, и c мудрой улыбкой и глубоким чувством собственного достоинства, резко контрастировавшим с моей неуклюжестью, повернулась и направилась по коридору твердыми и вместе с тем тихими шагами.

– Роса, – услышал я свой собственный голос, когда она почти дошла до конца коридора. Она остановилась и повернулась ко мне. Мои губы сложились в улыбку, примиряющую меня не столько с ней, сколько с моей совестью. – Спасибо!

– Сделайте милость, дон Эрнесто, съешьте пирог, прежде чем он испортится. Сегодня он у меня получился пальчики оближешь.

Хлопнула дверь, и я повернулся к чердачному окну. Я уже не был уверен совершенно ни в чем. Но мне было сложно поверить, что мои соседки напротив были лишь плодом воображения рассказчика, как настойчиво намекала Роса.

Какое-то время я сидел и размышлял о том, существовало ли на самом деле то, что я видел, что за человек Роса и как часто мы слишком поспешно делаем об окружающих ложные выводы.