Сквозь сонную дрему Тереса услышала телефонный звонок, за ним последовал второй, тут же оборвавшийся: кто-то снял трубку. Они с Мерседес провели все утро в Главном управлении безопасности на ногах, в ожидании хоть каких-то новостей про родителей. Вечером предыдущего дня добиться ничего не удалось. Когда они добрались до Главного управления безопасности, внутрь их не пустили: было слишком поздно, и все уже ушли. Им велели приходить на следующий день. Измученные и опустошенные безрезультатной попыткой, они вернулись домой. Ночью ходить по городу было очень опасно. Света не зажигали, чтобы самолеты мятежников не могли навестись на цель. Девушкам ничего не оставалось, кроме как ждать следующего дня. На рассвете они встали и снова направились в Главное управление безопасности с твердым намерением ждать там, пока кто-нибудь с ними не поговорит. Проторчав восемь часов в помещении, забитом людьми, которые также пытались разыскать кого-то из своих, в адской жаре, стоя или сидя на неудобных деревянных скамьях, они услышали фамилию Сифуэнтес, выкрикнутую одним из дежурных, добродушным на вид толстяком с потной шеей. Сначала они не отреагировали, думая, что им послышалось. Не услышав ответа, дежурный вытянул шею и крикнул громче: «Родственники Эусебио Сифуэнтеса есть?» Тереса подняла руку и прыжком вскочила с места, со страхом и возбуждением ожидая новостей. Остальные ожидающие украдкой смотрели на нее со смешанными чувствами. Когда девушки подошли к дежурному, тот кивнул им, показав, чтобы они следовали за ним. Они оказались в просторном, освещенном беловатым светом коридоре. Повсюду сидели люди с усталыми, взволнованными или спокойными лицами, у кого-то в глазах плескалась неуверенность, кто-то уже выплакал все слезы после внезапного расставания со своими любимыми или их исчезновения. Дежурный повернулся к девушкам и, переводя взгляд с одной на другую, еще раз спросил, родственницы ли они Эусебио Сифуэнтеса. «Это мой отец», – поспешно ответила Тереса. «Ваших родителей освободят через несколько часов». «Как они себя чувствуют?» – спросила она, пытаясь выяснить, что с ними. «Я не уполномочен предоставлять вам какую-то дополнительную информацию. Отправляйтесь домой и ждите их там». И, не дав им возможности отреагировать, дежурный повернулся к ним спиной и удалился, лавируя между людьми, стоявшими у него на пути. Девушки поколебались, не подождать ли еще на всякий случай, но у Мерседес страшно отекли ноги, а у Тересы от царившей в здании жары и жажды кружилась голова и во рту пересохло так, что она с трудом сглатывала вязкую слюну. Поэтому они решили вернуться домой и ждать новостей.

Войдя в квартиру, Тереса первым делом поинтересовалась, не звонил ли Артуро. Когда Хоакина и Чарито ответили, что нет, она сама набрала номер пансиона. Трубку взял дон Иполито, сказав, что Артуро нет дома и что донья Матильда не может подойти, потому что отдыхает. Она настойчиво попросила его передать Артуро, чтобы тот срочно позвонил ей. Ее волнение росло по мере того, как он не появлялся. Она не переставала думать об обвинениях, выдвинутых Чарито в его адрес, и в отсутствие новостей, сама того не желая, начинала сомневаться в своем женихе.

Разбуженная телефонным звонком, Тереса подумала, что это может быть Артуро, и с закрытыми глазами слушала, не идут ли сестра или Хоакина к комнате, чтобы позвать ее к телефону, но ничего не происходило. Дом оставался погруженным в странную тишину, густую и тяжелую, нарушаемую только монотонным и ритмичным тиканьем часов в гостиной и шумом Хоакины, хлопотавшей на кухне.

Открыв глаза, Тереса увидела Мерседес, сидящую у окна с книгой. Ее насмешила поза девушки: книга на животе и ноги на деревянной подставке, обитой той же тканью, что и у занавесок.

Стоило Тересе повернуться на кровати под скрип пружин, как Мерседес встрепенулась, спустила ноги на пол, положила книгу на колени и села, выпрямив спину, с серьезным лицом, словно ее застали за чем-то очень дурным.

Тереса села на кровати.

– Я заснула.

– Ты, должно быть, очень устала.

– А ты почему не спишь?

– Я пыталась, да ничего не выходит, – Мерседес погладила свой живот. – Ребенок постоянно шевелится, да и к жаре привыкнуть никак не могу. У меня дома стены глиняные, в метр толщиной, и уличной жары почти не чувствуется.

– А ты никогда раньше не была в Мадриде?

– Я впервые в жизни уехала из Мостолеса. Здесь все совершенно другое. Слишком много людей, слишком много машин, слишком много зданий… В общем, слишком много всего. Мне кажется, что даже люди здесь ходят быстрее, нет?

– Может, ты и права. Я выезжала из Мадрида только на лето в наш дом в нескольких километрах от Сантандера. Там у нас тоже слишком много всего, чего здесь нет: слишком много полей, слишком много моря, слишком много тишины, слишком много одиночества, слишком много скуки. Я не выношу такого спокойствия.

И обе весело рассмеялись.

Тереса кивнула на книгу, лежавшую у Мерседес на коленях.

– Нравится?

Мерседес растерянно посмотрела на нее. Затем опустила глаза к книге и взяла ее в руки.

– Да, прости, что взяла без спроса, она лежала здесь…

– Тебе нравится эта история? – настойчиво спросила Тереса.

– Да, она красивая, хотя и немного грустная. Меня очень тронуло то, что произошло с Дантесом.

– Каким Дантесом?

– Эдмоном Дантесом, главным героем. Он был хорошим парнем, очень сильно влюбленным, его ждало многообещающее счастливое будущее. Но в день свадьбы его арестовали по ложному доносу одного из тех, кого он считал другом, и навеки заключили в страшную тюрьму посреди моря. Там он познакомился с другим человеком, который сидел гораздо дольше него и казался сумасшедшим, но он многому научил Дантеса.

– Звучит очень интересно.

– Так и есть.

Тереса с нежностью посмотрела на нее.

– Тебе нравилось ходить в школу? Я терпеть этого не могла. Такая скукотища.

Мерседес удивленно рассмеялась.

– Я никогда не ходила в школу. Читать и писать меня научила мать, а еще одна женщина, учительница из Мостолеса, рассказала, как понимать, что я читаю, писать красивым почерком без орфографических ошибок и использовать нужные слова. Ее звали Аманда, она была очень умной, и у нее было много книг. «Граф Монте-Кристо», правда, был на французском, она говорила по-французски. Но были и другие книги, и много: вся стена заставлена книгами снизу доверху. Я в жизни не видела сразу столько книг одновременно. До свадьбы я ходила к ней в гости, и она разрешала мне пользоваться ее библиотекой и брать, что я захочу. Мне очень нравится читать.

Тереса устало вздохнула.

– На меня чтение наводит тоску. А вот Артуро жить не может без книг, все равно каких, ему все нравится. Он мечтает, что станет великим писателем, что когда-нибудь его романы будут читать много людей, хочет оставить след в истории после смерти.

Мерседес удивленно подняла брови.

– Ты же говорила, что он на адвоката учится.

– Ну, жить-то на что-то надо. Он пообещал умирающему отцу выучиться на адвоката, – она посмотрела на Мерседес и пожала плечами. – Родители часто хотят от детей странных вещей.

– А он уже написал что-нибудь? Донья Аманда писала рассказы, эссе и еще немного стихи. У нее отлично получалось сказать так много, используя так мало слов. Мне поэзия кажется невероятной штукой.

– Артуро пока только пробует. Я же говорю, на меня литература навевает страшную скуку. Не так давно он познакомился с одним известным писателем, и тот хочет, чтобы Артуро написал роман. Я стараюсь не разочаровывать его, но боюсь, что писательством на жизнь не заработаешь и семьи не прокормишь. Надеюсь, что вся эта блажь пройдет, когда он начнет работать в адвокатском бюро, ходить на суды, разбирать иски и все такое.

– Я пока писала только собственный дневник. Начала его, когда мы обручились с Андресом, но после того, как мы поженились, не сделала в нем ни одной записи. Еще было много сочинений, которые мне задавала донья Аманда, но после свадьбы все закончилось. У женщины слишком много работы по дому.

– Я дарю тебе эту книгу.

Мерседес удивленно посмотрела на нее. Открыла рот и снова закрыла его. Посмотрела на книгу, затем на Тересу.

– Я не могу ее принять.

– Почему? Это подарок.

– У меня… у меня никогда не было собственной книги.

– Значит, настало время ей обзавестись. Артуро утверждает, что книги – самое ценное, что может быть у человека. «Граф Монте-Кристо» станет первой книгой твоей библиотеки. Кроме того, я дарю ее тебе с условием: ты должна рассказать мне, чем закончилась эта история, когда дочитаешь. Договорились?

Мерседес улыбнулась и радостно кивнула. Сама мысль о том, что у нее может быть собственная книга, да еще и такая, приводила ее в восторг. Она смотрела на нее и осторожно касалась обложки, так, словно это было настоящее сокровище, что-то очень хрупкое, прекрасная драгоценность. Потом растроганно взяла ее с выражением абсолютного счастья на лице. Прижала к груди, обняла двумя руками и прошептала искренне: «Спасибо!»

Тереса вышла из спальни и направилась в гостиную, где обнаружила свою сестру.

– Кто звонил?

Чарито глянула на нее и тут же отвела взгляд.

– Спрашивали папу.

– Имя записала?

– Нет, не оставили ни имени, ни сообщения.

– Артуро не звонил?

– Нет.

Чарито отвечала неохотно, с головой уйдя в карточный пасьянс. Тереса вздохнула и рухнула в кресло. Сестра украдкой поглядывала на нее, плотно сжав губы, уверенная, что, солгав, помогает всем. Звонил Артуро, как и вечером до того, когда Тересы и Мерседес не было дома. Оба раза Чарито ответила, что сестры нет дома. Во время последнего звонка, несколько минут назад, Артуро попросил передать Тересе следующее: «Скажи твоей сестре, что я уезжаю в Валенсию, когда вернусь, не знаю, может быть, через несколько недель. Буду писать». Чарито не особо скрывала свою неприязнь в разговоре, и он это заметил. «Пожалуйста, передай ей мои слова, это очень важно». Но Чарито не собиралась передавать сестре ничего из того, что говорил этот «красный», как она его называла, – человек, которого она выбрала на роль козла отпущения за все то плохое, что переживала их семья.

На улице раздался скрип тормозов. Сестры переглянулись, вскочили и бросились к балкону. Высунувшись наружу, они увидели, как из легковой машины выходит их отец.

– Папа!

Он молча поглядел наверх и отвернулся, чтобы помочь жене.

– Они внизу! – крикнула Чарито, выбегая в коридор навстречу родителям, крича от радости и сообщая новость остальным обитательницам дома.

Тереса, глядя на родителей, на их медленные, усталые и осторожные движения, впервые увидела, как они постарели. Старость словно пропитала их тела, сделав хрупкими и неуклюжими. Прежде чем войти в подъезд, мать тоже посмотрела наверх. Ее потухший взгляд заставил Тересу вздрогнуть. Появилась Чарито, обнявшая сначала отца, а затем мать, но они практически не ответили на ее объятья. Казалось, что они где-то не здесь, что они совершенно опустошены. Они вошли в подъезд, и Тереса вернулась обратно в гостиную.

– Они в порядке? – спросила Мерседес, ожидавшая вместе с матерью в гостиной.

– Кажется, да.

Все трое направились ко входной двери, услужливо раскрытой Хоакиной нараспашку. Послышался голос Чарито, приглушенный голос отца в ответ и шаги на лестнице. Когда они оказались на лестничной площадке, Тереса вышла и поцеловала мать, ей показалось, что она коснулась чего-то инертного и безжизненного. Затем посмотрела на отца, не подходя к нему.

– Как вы?

– Устали. Но в порядке.

Хоакина придержала дверь, давая всем войти. Мерседес и ее мать скромно ожидали в стороне.

Увидев их, дон Эусебио остановился, отпустил жену и подошел к ним, глядя только на Мерседес.

– Ты, должно быть, Мерседес.

– Да, сеньор.

Он кивнул подбородком на ее живот.

– На каком ты сроке?

– Скоро будет восемь месяцев, сеньор. Дон Онорио сказал, что я рожу в конце сентября или в крайнем случае в начале октября.

– На вид срок у тебя больше, – произнес дон Эусебио, разглядывая живот Мерседес. – Ни о чем не волнуйся, здесь о тебе позаботятся. Ты же знаешь, что я врач, – он повернулся к сеньоре Николасе, и на лице его нарисовалась фальшивая улыбка, неудачная попытка выглядеть учтивым. – Дела сейчас у всех неважные, продуктов почти нет, воду и электричество то и дело отключают. Никто не знает, сколько это продлится, будем надеяться, что недолго, но пока вам нужно будет оставаться здесь, постараемся помогать друг другу. Всем придется хорошенько поработать.

– Всем, кроме нее, – вмешалась донья Брихида, сделав шаг вперед и глядя на Мерседес. – Тебе в твоем положении нужно беречь себя, и можешь быть уверена, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы в этом доме ты ни в чем не нуждалась и получала должный уход до самых родов.

– Большое спасибо, сеньора.

– Благополучие этого ребенка сейчас важнее всего, – твердо добавила донья Брихида, повернувшись при этом к остальным, словно показывая, что уход за будущей матерью является их общей ответственностью.

Мерседес была удивлена такой неожиданной заботой со стороны четы Сифуэнтес.

Тереса наблюдала за этой сценой, пребывая в полном недоумении. Что случилось с ее родителями? Неужели опыт заключения оказал такое сильное и такое положительное действие и размягчил их сердца? Ее сбивал с толку (хотя и очень радовал) этот неподдельный интерес к состоянию и благополучию Мерседес. Немного поколебавшись, она позволила себе улыбнуться и расслабиться. В конце концов, ее родители вернулись домой целыми и невредимыми. Мерседес и сеньора Николаса останутся у них столько, сколько будет необходимо, в доме воцарилось непонятное, но приятное равновесие.

Но кто действительно был потрясен поведением доньи Брихиды, так это Хоакина. Она не была столь наивна, как окружающие, и с первого момента почувствовала какую-то фальшь в этой неожиданной и натужной заботе со стороны хозяев о совершенно незнакомом человеке. Но стоило служанке об этом задуматься, как донья Брихида начала энергично и с привычным высокомерием раздавать указания, словно и не провела целые сутки в ужасном заключении. Хоакина, ворча вполголоса, отправилась по коридору готовить ванную для господ, остальные мало-помалу последовали за ней.

В дни, последовавшие за возвращением четы Сифуэнтес из заключения, оба супруга стали вести себя очень непривычно, что насторожило хорошо знавших их Тересу и Хоакину. Чрезмерная, порой обременительная любезность со стороны доньи Брихиды по отношению к Мерседес и беспокойство о ее будущем ребенке заставляли будущую мать чувствовать себя гораздо более неловко, чем когда никто не обращал на нее внимания, что было ей гораздо привычнее. Внимание и забота доходили до абсурда: ничего хоть мало-мальски тяжелого, никаких попыток поднять что-нибудь с пола, нельзя было даже сложить выстиранные и высушенные простыни. Донья Брихида следила за ней, как бдительный страж, и не давала заняться ничем, что нарушало бы отдых и покой. Мерседес была благодарна донье Брихиде за старания, но выносить такую заботу было непросто, и, чтобы избежать общества хозяйки, она целыми днями просиживала в комнате близнецов, куда ее поселили вместе с матерью, часами читая книги. Иногда она украдкой выбиралась с матерью и Хоакиной за покупками, отстаивая многочасовые очереди, чтобы купить немного молока, масла, мяса, картошки или сахара. Но ожидание длилось все дольше, и нередко терпение у женщин лопалось, и начинались драки, особенно когда кто-то пытался влезть без очереди или, потеряв целый день, оставался ни с чем. Поэтому Мерседес пришлось отказаться от этих опасных вылазок: это подразумевало слишком много времени на ногах, возможность оказаться посреди драки и риск словить случайную пулю от снайпера или угодить под бомбу или пушечный снаряд мятежников, которые все чаще прилетали на мадридские улицы.

– Я не могу ничего не делать днями напролет, Тереса. Твоя мать не позволяет мне даже тарелку донести. Я так не привыкла, я прекрасно себя чувствую, могу работать и помогать по дому. Я беременна, а не больна. В Мостолесе женщины работают в поле до самых родов. Не знаю, почему вы в городе так носитесь с беременными.

– Я понимаю тебя, Мерседес, – отвечала Тереса, сидя со скрещенными ногами на кровати своего брата Хуана, – но уж если мать решила проявить немного любви к ближнему, лучше ей не перечить. Даже и не знаю, что там с ними приключилось в тюрьме, меня саму удивляет это стремление защитить тебя и особенно твоего ребенка. Может, ты разбудила в ней забытый материнский инстинкт?

Мерседес устало вздохнула и погладила живот.

– Когда я работаю, голова занята делом и нет времени думать. Меня гнетет, что я ничего не знаю об Андресе, я боюсь, что с ним что-то случилось.

Тереса угрюмо поджала губы. Она так и не смогла узнать хоть что-нибудь о муже и девере Мерседес. Куда бы она ни обращалась, везде ей отвечали, что «такие не числятся».

Да еще и Артуро как сквозь землю провалился. Донья Матильда сказала, что он спешно уехал на следующий день после того, как она приходила в пансион. Тереса ждала от него вестей так же жадно, как Мерседес от Андреса. Поэтому обе старались не говорить на эту тему.

– Почему ты не напишешь Андресу?

– А куда ему писать?

– А ты не отправляй письма прямо сейчас, просто записывай их в дневник для него. А когда все закончится, Андрес прочитает его и получится так, словно вы никогда и не расставались, – Тереса ненадолго задумалась, затем широко улыбнулась. – Подожди-ка минутку…

Она спрыгнула с кровати. Подошла к столу, открыла ящик и достала оттуда полдюжины чистых мягких школьных тетрадей в серой обложке с разлинованными белыми листами. Протянула их Мерседес.

– Вот, держи. Эти тетради валяются здесь с тех пор, как я закончила школу. Можешь записывать в них каждый свой день: что ты чувствуешь, что видишь, что переживаешь, – и она бережно коснулась живота Мерседес своими пальцами, – расскажи ему, как шевелится твой малыш.

Затем она открыла другой ящик, достала из него перьевую ручку и несколько карандашей и тоже отдала их Мерседес, наслаждаясь выражением радости и удивления на ее лице.

– Чернил к ручке почти нет. Попозже зайду к отцу в кабинет и возьму у него чернильницу. Ему очень нравятся перьевые ручки. Он собрал ценную коллекцию, но ополченцы почти все забрали.

Мерседес взяла ручку и карандаши. Она чувствовала себя ребенком, который открывает подарки, оставленные тремя волхвами рядом со старыми башмаками. Взяв одну из тетрадей, она отвинтила колпачок у ручки и боязливо вывела первые слова, царапая разлинованную бумагу: «Суббота, 12 сентября 1936 года, Мадрид. Моему любимому Андресу». Подняла голову, держа ручку в воздухе над тетрадью. И вдруг поняла, что прошел уже почти месяц с того дня, когда его забрали, безжалостно вырвав из ее жизни. Тяжело вздохнув, она повернулась к Тересе и увидела в ее лице что-то странное.

– Что с тобой?

Положив ручку на бумагу, Мерседес встала и подошла к Тересе. Глаза последней блестели от слез, слезы висели у нее на ресницах, стекали по ее щекам. Она плакала молча, ломая пальцы, словно срывая на них накопившееся напряжение.

– Я не знаю, что думать, Мерседес. С самого ареста моих родителей у меня не было никаких вестей от Артуро: ни звонка, ни письма, никаких объяснений. Может, моя сестра права?

– Не нужно так думать – по крайней мере до тех пор, пока не поговоришь с ним.

– Эта проклятая война, похоже, никогда не кончится. Прошло уже целых два месяца, а ничего так и не решилось. Мне страшно.

– Скоро все закончится, сама увидишь, главное – держаться вместе.

Тереса посмотрела на подругу и неуверенно улыбнулась сквозь слезы, размывавшие образ этой необычной девушки, которая казалась ей гораздо более сильной, цельной и твердой в своих жизненных убеждениях. Имея гораздо меньше возможностей, стесненная в средствах, Мерседес добилась намного большего. И, несмотря на простоватые манеры, наивность и общую растерянность, вызванную навалившейся на нее городской жизнью, Тереса в глубине души восхищалась ею.

– Спасибо, Мерседес.

– Это я должна говорить тебе спасибо.

– Ты – первый человек в этом доме, с которым я могу говорить спокойно, так, чтобы меня не критиковали, не унижали и не игнорировали. Мои мысли не кажутся тебе банальными, ты не кривишься от скуки, слушая меня, как, например, мой брат Марио. Хотя я лажу с ним лучше, чем с остальными, в глубине души он, как и все мужчины, думает, что мы, женщины, глупы и ограниченны. Я его не виню. В чем-то он прав. Моя мать бесит меня, ее я не выношу, отца своего я почти не знаю, он всегда где-то далеко. Что же до близнецов, то они для меня просто дети, пусть их и одели в военную форму и научили стрелять. Посмотрим еще, какими они вернутся с этой проклятой войны.

– А Чарито?

– Чарито в точности как моя мать: невыносима, черства, заносчива и туповата. Мы почти не общаемся, – она презрительно скривила губы, потом посмотрела на Мерседес и улыбнулась. – Единственное хорошее, что есть во всем этом, – так это то, что я познакомилась с тобой.

Мерседес крепко сжала ее ладонь, словно пытаясь выразить свою любовь.

– Мне тоже очень хорошо с тобой. У меня никогда не было подруги. Мы много разговаривали с доньей Амандой, но после моей свадьбы почти не виделись. Ее не очень любят в нашем селе, потому что она умнее всех наших мужчин вместе взятых.

– Когда все это закончится, мы с Артуро обязательно приедем к вам в гости в Мостолес.

– Ой, вам же там будет очень скучно!

– Ну я сказала «приедем в гости», а не переберемся жить.

И девушки расхохотались, позволив слезам свободно стекать по щекам.