Автомобиль слишком быстро свернул на улицу Алкала, промчавшись мимо фонтана Сибелес, и дона Эусебио резко кинуло на сидевшего рядом ополченца. Водитель, не сбавляя скорости, пронесся на зашкаливающих оборотах по улице до дома номер сорок, еще раз повернул и резко остановился.

– Когда ты уже научишься водить, Мариано? – сделал ему замечание человек, сидевший на соседнем сиденье. – Ты ведь не первый день за рулем.

– Да у нее двигатель плохо работает.

Два конвоира вышли на улицу и под дулом маузера заставили последовать за ними дона Эусебио.

– Все, приехали, на выход!

Дон Эусебио покорно выбрался на улицу и осмотрелся. Стояла сильная жара, и улица Алкала была погружена в сонную благодать сиесты.

Перед ним высилось выстроенное в классическом стиле здание Центра изящных искусств. Двойные колонны обрамляли большие окна, сквозь которые виднелась коллекция самого лучшего, что было в искусстве с конца прошлого века. Войдя внутрь, он почувствовал приятную прохладу. Блестящий мрамор, прекрасные ковры и, разумеется, внушительная двухпролетная лестница в стиле барокко на долю секунды вернули дона Эусебио к кажущейся нормальности исполненного блеска прошлого, времени галантности и уважения. Но иллюзия эта разбилась в прах об облик нынешних обитателей этого прекрасного здания, омрачавших взор и поганивших самую суть изысканности и хорошего вкуса: расхристанных, небритых, грубых. Они сидели на лестницах и в роскошных велюровых и шелковых креслах, курили, пили и ели на коврах и столах из дорогого дерева, отделанных бронзой. «Все стало пошлым и грубым», – подумал дон Эусебио, видя до боли знакомую, но оттого ничуть не менее опасную картину. Оставив позади роскошные интерьеры, они спустились в подвалы, словно в преддверие ада. Затем конвоиры распахнули дверь в крошечную комнатушку, откуда отвратительно разило пóтом, и втолкнули его внутрь, захлопнув за ним дверь. Дон Эусебио повернулся и оперся ладонями о ее гладкую поверхность, словно пытаясь удержаться, чтобы не упасть в пустоту полумрака, раскинувшуюся у его ног. Раздался металлический лязг запираемого замка. В отчаянии он с силой ударил по дереву.

– Куда вы увезли мою жену? – прокричал он.

Донью Брихиду усадили в другую машину. Он несколько раз спрашивал про нее в дороге, но не получил никакого ответа.

– Не беспокойся ты так, – ответили ему из-за двери, – уверен, что ее там примут со всеми подобающими почестями.

Раздался издевательский смех, за которым последовали грубые и оскорбительные шутки, призванные окончательно подорвать его и без того сломленный дух. Заключение было для дона Эусебио невыносимым, но куда мучительнее было не знать, что происходит с его женой. Хотя все происходившее было для него унизительным ударом, он знал, что сможет собраться, справиться с неприятностями. Он был мужчина, сила его ума и физическая крепость позволяли ему не бояться подлых нападок, но она, она была всего лишь слабой женщиной с нетвердым характером. Муж был уверен, что без его защиты Брихиду ждут испытания, которых она может не выдержать. В самой глубине своего сердца, в самых своих сокровенных мыслях, которыми он не делился ни с кем, даже с самим собой, он страшно боялся потерять ее, боялся, что она исчезнет из его дома и его жизни.

Когда шум шагов затих, дон Эусебио огляделся по сторонам. Глаза с трудом могли хоть что-то различить в слабом свете, который сочился через щели в рассохшейся двери. Он не знал, один ли он в камере, но чувствовал, что там есть кто-то еще. Вытянув руки, узник двинулся вперед, нащупывая стену, но споткнулся обо что-то металлическое и вызвал тем самым новую волну отвратительного смрада.

– Парашу опрокинул.

Услышав нервный глухой мужской голос у себя за спиной, дон Эусебио обернулся. Ему показалось, что в полумраке напротив себя он различил силуэт сидящего человека.

– Ты кто такой? – спросил его человек.

Дон Эусебио растерянно осмотрелся в темноте, прежде чем ответить.

– Меня зовут Эусебио Сифуэнтес.

– Ну, здравствуй, Сифуэнтес. Рад познакомиться, – мужчина говорил с притворным радушием. – Давай, иди сюда поближе, здесь есть место, и так ты будешь подальше от параши.

Дон Эусебио сделал на ощупь два шага, дойдя до противоположной стены, и наткнулся на ногу говорившего.

– Присаживайся, чувствуй себя как дома, – сказал незнакомец хрипло и с некоторой иронией.

Дон Эусебио нащупал пол и присел на корточки, прижавшись спиной к стене. Ему было неприятно садиться на поверхность, которой он не видел. Наконец, глубоко вздохнув, он решительно опустился на твердый пол.

– Меня зовут Эмилио Бартоломе Санчес.

– А почему нет света?

– Сейчас они держат нас в темноте, потом, когда им взбредет в голову, зажгут свет и оставят на много часов. И, по правде говоря, не знаю, что хуже. Так, по крайней мере, не видно, в каком клоповнике нас держат. Хотя на запах это не влияет, вонь пробирает до печенок.

– Мы здесь одни? В смысле… здесь есть еще кто-то кроме вас и меня?

– Пока одни, но, может быть, спустя какое-то время к нам подсадят кого-то еще… А может, и нет. Все зависит от того, как у них пойдет охота. – Дон Эусебио почувствовал, что мужчина повернулся в его сторону. – А может, нас выведут отсюда сегодня же ночью, и эта камера останется пустой. Не стоит обращаться ко мне на «вы», мил человек, с учетом обстоятельств всем этим расшаркиваниям грош цена, – он на мгновение умолк, а потом продолжил ломаным тихим голосом: – как знать, очень может быть, что ты будешь последним приятным человеком, с которым мне доведется поговорить.

– Сколько ты уже здесь?

Повисла тишина, затем дон Эусебио услышал, как незнакомец цокнул языком.

– Пять дней и пять ночей. Думаю, они или не знают, что со мной делать, или просто забыли о моем существовании. Такое очень даже возможно. Ну а ты, тебя за что сюда посадили?

Дон Эусебио пожал плечами и поднял брови, изображая полное недоумение.

– Я и сам не знаю. Они ворвались в мой дом, искали моего старшего сына. И не найдя, арестовали меня и жену. Что с ней, мне неизвестно. Наверное, кто-то написал на нас донос, иначе все это объяснить сложно.

– Сейчас время предателей, Сифуэнтес, и все мы или жертвы, или палачи. Из города чотис[32] и вечеринок Мадрид превратился в город самых низких инстинктов, самого гадкого, что есть в человеке, безотносительно его классовой принадлежности, идеологии или религии, – он ненадолго замолк. – Ты за CEDA или за Народный фронт?

Дон Эусебио помедлил, прежде чем ответить.

– Меня не особо интересуют партии и идеологии. Все, что у меня есть, я заработал сам, без помощи политиков.

– Следи за своими словами, скорее всего, тебя обвинят в том, что ты фашист.

– Я не фашист. И не испытываю к ним никакой приязни. Они мнят себя спасителями мира, родины и общества, но это роль церкви и Бога.

– Мне все равно, кто ты и что думаешь, я тебя предупредил.

– А зачем тогда спрашивал?

– Ну о чем-то надо говорить. Время здесь кажется вечностью, поэтому лучше говорить хоть о чем-нибудь, чем сидеть в тишине. Она заставляет тебя понять, что твой век не вечен и что, возможно, ты теряешь последний шанс поговорить хоть с кем-нибудь перед концом.

И снова молчание, густое, как горячий и влажный воздух камеры. Но не прошло и часа, и двое мужчин уже говорили между собой с откровенностью церковной исповеди. Где-то вдалеке слышались музыка, смех и голоса. Дон Эусебио рассказал о своих злоключениях с начала восстания, о первом аресте, о бесконечных дежурствах, на которых он врачевал страшные раны и пытался собрать воедино разорванные тела, о постоянных угрозах и пистолете у виска, о том, как он чувствовал себя нужным и в то же время обреченным, как завис между жизнью и смертью, как измотался за это время.

Эмилио Бартоломе в свою очередь поведал ему, что был лейтенантом, что ему и еще трем солдатам чудом удалось спастись при штурме казарм Монтанья благодаря тому, что они заперлись в какой-то сторожке, когда обезумевшая толпа захватила плац. Через небольшое окошко они видели, как убивали людей в форме. Даже те, кто вышел с поднятыми руками, были расстреляны. И поняв, что их всех ждет смерть, он кое-что придумал: под наполненные ужасом взгляды своих подчиненных он закричал, прося помощи у собравшейся толпы. А когда дверь в сторожку сломали, сказал, что их заперли там, потому что они собирались покинуть расположение в знак протеста против мятежа. Штурмующие, проникнувшись их смелостью, помогли им, дали гражданскую одежду и, пожимая руки и благодаря за верность Республике, отпустили домой.

– Не знаю, что сталось с теми тремя солдатами. Они были так напуганы, что я боялся, что обман вскроется, но, к нашему счастью, безумие смерти обрушилось на других. Я посоветовал им избавиться от формы и спрятаться на какое-то время. Надеюсь, что им это удалось, – пробормотал он негромко, словно эти слова непроизвольно соскользнули с его губ. – А я скрывался в доме своей сестры, но подставил ее.

– Как? Что произошло?

– Консьерж видел, как я поднимался наверх, но не видел, чтобы я спускался. И этот гад рассказал обо мне своей подружке-либертарианке, – в его голосе сквозили глубокие неприязнь и презрение. – Они пришли на рассвете и перевернули все вверх дном. Я прятался в крошечной кладовке, дверь в которую была спрятана за очень тяжелым шкафом, сделанным моим зятем, – он замолчал и цокнул языком. – Не стоило мне там прятаться и вмешивать их во все это… – он не столько говорил, сколько бормотал себе под нос. – У них трое детей, понимаешь? Два больших мальчика, пять лет и три года, и шестимесячный кроха Эмилито, мой крестник, которого назвали в мою честь, – снова тяжелая тишина, потом глубокий вздох, словно воспоминания сделались невыносимыми. – Я слышал, как кричит сестра, умоляя их остановиться, кричит так, как может кричать только мать, защищающая своих детей. Через какое-то время я услышал, как отодвигается шкаф, затем открылась потайная дверца. Выйдя из кладовки, я увидел своего зятя, рыдающим в углу. В доме стояла такая тишина, что я, придя в ужас, стал звать сестру в голос, бросился к лестнице… Но не услышал ни ее, ни моих племянников… Не знаю, что с ними сделали. Я подставил ее, укрывшись у них дома. Мне не следовало этого делать. Спасая свою шкуру, я сломал им жизнь.

Его голос звучал тихо и устало, словно проведенные в заключении дни смягчили его. Его терзал непреходящий страх того, что с его семьей произошло что-то очень плохое, и незнание того, что именно, делало груз на его совести еще тяжелее, превращало заключение в двойную пытку, давило хуже страха смерти, потому что смерть могла избавить его от необходимости быть свидетелем страшной реальности.

Послышался далекий гул громко и ровно работающего двигателя, а затем раздался страшный взрыв, заставивший здание подпрыгнуть. Сквозь щели в двери донеслись крики и испуганные возгласы.

– Что это было? – испуганно спросил дон Эусебио.

– Бомба, и упала она, по всей видимости, очень близко. А сбросил ее немецкий «Юнкерс», готов поспорить на что угодно.

– Бомба? В центре Мадрида?

– Это война.

– Но чего они хотят добиться, бомбя гражданских?

– На войне всегда в первую очередь погибают невинные люди.

Послышался шум сирен, новые голоса, сдавленные крики. Сидя в темноте, они напряженно вслушивались, пытаясь понять, что происходит, пока, наконец, голоса у них над головами не затихли и не воцарилась тишина, нарушаемая только шумом какого-нибудь мотоцикла или гудком какой-нибудь машины, проезжавших по улице Алькала.

– Поскольку без убитых не обошлось, нам следует готовиться к худшему, – мрачно сказал военный. – Они наверняка захотят сорвать на нас зло.

Дон Эусебио ничего не ответил, внимательно прислушиваясь к шуму снаружи. Что там происходит? Куда упала бомба? Без жертв точно не обошлось, потому что взрыв был очень сильный. В последнее время попытки налетов, выглядевших угрожающе и более чем убедительно, заметно участились. Самолеты мятежников, преимущественно немецкие, пролетали над городом и сбрасывали вниз листовки с призывами и пропагандистскими лозунгами, призванными подорвать дух населения Мадрида и поддержать тех, кто с нетерпением ждал прихода освободителей города от атеистических красных варваров. В начале августа на одной из центральных улиц разорвался снаряд, убив несколько женщин, стоявших в очереди за молоком. Говорили, что это была бомба, сброшенная мятежниками с самолета, но точно никто ничего не знал. Слухи распространялись быстрее горящего пороха, разрастаясь на ровном месте до невиданных размеров. Но в ту ночь мятежники пошли значительно дальше: речь шла о настоящей бомбе, по прикидкам Эмилио, она несла не меньше ста пятидесяти килограмм взрывчатки.

Часы продолжали медленно тянуться, но ничего не происходило, разве что наверху иногда раздавался какой-нибудь шум. К ним долго никто не шел, а когда, наконец, один из тюремщиков явился, то лишь для того, чтобы оставить кувшин воды и полбатона черствого хлеба. Дон Эусебио выпил воды, а хлеба почти не коснулся, не было голода. Внезапно зажегся свет, ослепив привыкших к спокойной темноте заключенных и заставив их закрыть лица руками. Дон Эусебио осторожно приоткрыл глаза и сквозь пальцы осмотрел свою камеру. В этот момент он понял, почему Эмилио Бартоломе сказал, что предпочитает мрак свету. Комнатушка была совсем крошечной, гораздо меньше, чем он думал, совершенно пустой, без окон, с сырыми стенами и черными вздувшимися пятнами по углам. Каменного пола почти не было видно под толстым слоем грязи и нечистот. Напротив него стояло цинковое ведро, о которое он споткнулся, войдя в камеру. На стенках ведра засохли фекалии. Почувствовав рвотный позыв, он отвел глаза и впервые увидел лицо Эмилио Бартоломе. Проведя столько времени за беседой вслепую, он невольно придумал себе лицо незнакомца, основываясь на манере и тоне его речи, которую он слушал часами, и на его едва улавливаемых движениях. Двое мужчин смотрели друг на друга с легкой улыбкой, словно пересобирая в голове новый образ сидевшего напротив.

– Рад свидеться, Сифуэнтес.

Дон Эусебио ответил лаконичным кивком. Между ними снова повисла тишина, долгое молчание, словно им было неловко говорить теперь, когда собеседник мог видеть выражение лица, без покрова темноты, приглушавшего все чувства. Послышались приближающиеся голоса.

– Это за кем-то из нас, – прошептал Эмилио. – Удачи тебе, Сифуэнтес!

Дон Эусебио не знал, что ответить. Замерев, он глядел на дверь, слушал, как колотится его сердце, и гадал, кого из них выберут и зачем: чтобы убить или оставить в заточении, чтобы выпустить на свободу или обречь на вечные муки?

– Сифуэнтес!

Его имя гулко прокатилось по коридору. Сначала он никак не отреагировал. Тогда Эмилио ткнул его локтем.

– Смелее, друг. Может, эти славные парни просто хотят выпить с тобой в баре.

– За мной, – скомандовал вооруженный конвоир, стоявший в проеме двери. – Быстрее, мы не собираемся торчать тут весь день!

Дон Эусебио с трудом поднялся и направился к выходу, но прежде чем покинуть камеру обернулся и посмотрел на того, кто на протяжении долгих часов был его собеседником, товарищем по заключению. И увидел в его глазах сочувствие. Дон Эусебио ужаснулся, подумав, что, возможно, это конец, и усмехнулся, осознав, что последний приятельский разговор в его жизни состоялся с совершенно незнакомым ему человеком.

Двое штурмовиков проводили его на улицу и посадили в черную элегантную машину. До того как оказаться в чужих руках, она, должно быть, принадлежала важному человеку при серьезной должности. Он вдохнул запах кожаных кресел. Конвоиры разместились по обе стороны арестованного. Еще двое сидели впереди, один за рулем, один рядом, все были вооружены.

Вечерело. Улица кишела людьми, трамваями и размалеванными и исписанными машинами с развевающимися на ветру красными и черными флагами. Из автомобилей через открытые боковые окна и разбитые лобовые стекла торчали головы и винтовки ополченцев. Машина проехала мимо министерства войны. Перед зданием стояла толпа любопытных, вглядывавшихся через ограду внутрь.

– Что произошло?

Вопрос был настолько неожиданным, что оба его конвоира невольно повернули головы налево на скопление народа.

– Они смотрят на разрушения от бомбы, что упала вчера вечером.

Дон Эусебио понял, почему взрыв показался таким громким. Воронка была всего в нескольких метрах от места их заключения.

– Жертвы были?

– Говорят, что убило двоих, но это не точно. Эти сукины дети… Если мы не начнем шевелиться, они нас всех зажарят, как цыплят.

Дон Эусебио смотрел в окно, машина мягко катилась по мадридским улицам. Водитель знал свое дело и управлял автомобилем без рывков и резких торможений.

Наконец машина остановилась. Штурмовик, ехавший справа, открыл дверцу и вышел.

– Куда мы приехали? – спросил дон Эусебио.

– Кое-кто хочет с вами повидаться.

– Со мной?

Штурмовик не ответил, только дернул головой, словно отдавая команду собаке, и приказал:

– На выход, быстро!

Дон Эусебио подчинился, второй конвоир вышел через свою дверь. Они оказались в районе Саламанка. Он знал эти места, но не помнил названия улицы. Один из штурмовиков открыл железные ворота и вошел внутрь. Дон Эусебио последовал за ним, слегка подталкиваемый в спину вторым. Короткая прогулка по идеально подстриженной аллее закончилась каменной лестницей, ведущей к белому двухэтажному дому с крышей, выложенной серой сланцевой черепицей. По обе стороны от дома раскинулся роскошный сад с могучими деревьями, дающими ощущение свежести, тени и отгороженности дома от улицы. Они поднялись по лестнице. Стоило им достичь верхней ступени, как деревянная дверь распахнулась и из нее появился еще один штурмовик в безукоризненно отглаженной форме.

– Вас ждут на втором этаже, – сказал он без предисловий.

Дом был богатый: мраморные полы, роскошные гардины, обрамлявшие широкие окна, изысканная мебель. Даже цветы в вазах были свежими. Поднявшись по слегка закругленным мраморным лестницам, они очутились в коридоре, в конце которого виднелась приоткрытая дверь. Шедший впереди конвоир осторожно постучал по дереву костяшками пальцев. Из комнаты раздался уверенный мужской голос: «Войдите».

Первым, что увидел дон Эусебио, оказавшись внутри, была его жена, сидевшая на стуле у стола. По другую же его сторону виднелось знакомое бровастое лицо Никасио Саласа. Казалось, он и донья Брихида ведут спокойный и приятный разговор. Эта картина заставила дона Эусебио растерянно застыть на месте, но он был рад удостовериться, что его жена жива.

Никасио Салас поднялся и, улыбаясь, протянул ему руку поверх стола, словно неосознанно отгораживаясь широкой поверхностью.

– Ну же, Эусебио, проходи и присаживайся, прошу тебя.

Донья Брихида сидела молча, глядя на мужа с грустной улыбкой. Ее захлестывали противоречивые чувства радости и усталости. Выглядела она неплохо: немного более растрепана, чем обычно, одежда – та же, что и в момент ареста, несколько помятая и грязная. В ее запавших глазах, сухих от многочасовых слез, виднелась настороженность. И все же дон Эусебио видел, что она успокоилась и уже чувствует себя в безопасности. Он приблизился к ней, всем своим видом изображая молчаливое достоинство.

– Ты в порядке?

Она кивнула, закрыв глаза и слегка качнув головой. Он ограничил проявления нежности тем, что взял ее за руку и изобразил слабую неуверенную улыбку, скривив губы в странной гримасе.

Затем глаза его впились в Никасио Саласа. Из-за того, что дон Эусебио в первую очередь подошел к жене, а не к нему, возникла неловкая ситуация, Никасио пришлось убрать протянутую для рукопожатия руку, повисшую в воздухе. Он продолжал стоять с серьезным лицом, демонстрируя, что контролирует ситуацию. На нем были коричневый льняной костюм и светлая рубашка без галстука, шляпы дон Эусебио нигде не увидел. Худая, почти что рахитичная фигура Никасио сильно проигрывала на фоне высокого и видного дона Эусебио. Торчащие вперед скулы, казалось, натягивали кожу на лице, тонкие губы едва обозначались мягкой линией. Белая, как молоко, кожа была почти прозрачной, редкие светлые волосы падали на большой и широкий лоб. Никасио всегда обгонял Сифуэнтеса на шаг по карьерной лестнице. Когда последнего должны были назначить заведующим отделением, руководство почему-то выбрало Саласа. Когда на кону была должность заместителя главного врача, она вновь досталась Саласу. В начале года его повысили до директора больницы Принсеса. При всем этом дон Эусебио всегда демонстрировал коллеге свое уважение. Он не хотел ссориться с Никасио Саласом: тот обладал огромной властью и имел высокопоставленных друзей в министерстве здравоохранения и в Главном управлении безопасности. Поэтому тот факт, что после своего ареста он оказался перед этим человеком, не слишком удивил дона Эусебио. Наверняка дочери смогли дозвониться до Никасио, и тот вмешался, чтобы освободить дона Эусебио и его супругу.

– Присаживайся, Эусебио, располагайся поудобнее.

Пока дон Эусебио садился на стул рядом со своей женой, Никасио Салас приказал штурмовикам выйти и ожидать снаружи. Двери закрылись, и он уселся в кресло, положив руки на дубовый стол, отделанный зеленой кожей и украшенный по краям золотой филигранью.

– Прежде всего, как ты себя чувствуешь? – вежливо, но настойчиво поинтересовался Никасио.

– А ты как думаешь? – ответил дон Эусебио, вяло скривившись. – Что ты хочешь, чтобы я ответил после того, как провел последние двадцать четыре часа взаперти в загаженной камере, не зная ничего о судьбе Брихиды и о своем собственном будущем?

– Мне жаль, что так вышло. Как бы мне этого ни хотелось, в такие времена контролировать все невозможно. Но я твой друг и хочу помочь.

– У меня не осталось друзей в Мадриде, – резко ответил дон Эусебио.

– Можешь быть уверенным, что при нынешнем положении дел сам факт, что ты остался в живых, указывает на то, что кто-то решил вступиться за тебя. И я, уверяю, приложил к этому руку.

– И, видимо, эти же глубокие дружеские чувства стали причиной того, что все это время ты игнорировал мои звонки.

– Ситуация в последние недели сильно осложнилась.

– И кое для кого сильнее, чем для других.

– Для всех, Эусебио, для всех. Да, я не отвечал на твои звонки, но прежде мне нужно было позаботиться о себе.

– Судя по тому, что я вижу, – и он обвел глазами помещение, – ты неплохо о себе позаботился.

– Можно сказать и так.

Сифуэнтес немного наклонился вперед, словно хотел пригнуться к столу, чтобы не видеть взгляда жены, когда она услышит его слова.

– Пока ты спасал свою задницу, я несколько раз чуть жизни не лишился.

– Я знаю, – ответил тот серьезно, без малейшего раскаяния, – но если бы я сделал в отношении тебя неверный шаг, мы оба вполне могли бы оказаться в дерьме по самые уши.

– Именно там я сейчас и нахожусь, в дерьме по самую маковку, и стоит мне ошибиться, и я утону в нем навсегда.

– Повторяю, тебе не о чем беспокоиться. У меня отличные связи на самом верху. И теперь я могу помочь тебе и твоей семье.

Дон Эусебио скептически и пристально посмотрел на него, не выказывая особого доверия.

– Единственное, чем ты можешь помочь нам, так это вытащить нас из того ада, в который превратился этот город, чертового ада, полного демонов, обрекающих достойных людей на долгие часы в заточении в зловонном мраке.

Никасио Салас сглотнул слюну.

– Я уже сказал тебе, что мне очень жаль, что вам пришлось через это пройти. Ты знаешь, как высоко я тебя ценю, и уверяю, что я предпринял все усилия, чтобы с вами обошлись как можно мягче.

Едкая улыбка нарисовалась на губах Сифуэнтеса.

– С учетом обстоятельств, уж и не знаю, стоит ли тебя благодарить.

– Время покажет, кого нам следует благодарить за нашу судьбу, а кого – упрекать в перенесенных невзгодах. Но я предлагаю тебе поговорить о будущем, это гораздо интереснее. О вашем будущем, – и он бросил взгляд на донью Брихиду, которая сидела, как каменный гость, на которого мужчины не обращали ни малейшего внимания.

– И что же ты можешь сделать для нашего будущего?

– После того как мы поговорим об интересующем нас деле, о котором я уже поведал твоей супруге, вы сможете уйти домой. И уверяю тебя, если мы придем к обоюдовыгодной договоренности, никто вас больше не побеспокоит.

– И к какой же договоренности мы должны прийти, хотел бы я знать…

Слова Сифуэнтеса были полны желчи, и Салас это отметил. Опустив глаза, он вздернул подбородок, стараясь выглядеть убедительно и, прежде всего, властно.

– Видишь ли, Эусебио, речь пойдет о твоем сыне Марио.

Недовольное выражение лица Сифуэнтеса не изменилось.

– Я уже сказал твоим людям, что не знаю, где мой сын, то же повторю и тебе.

– Тебе не нужно меня обманывать.

– Я никого не обманываю. Единственное, что мне известно о моем сыне, так это то, что с ним обращались, как с собакой.

– Нам известно, где скрывается твой сын.

Сифуэнтес поднял брови и скривил губы в удивленной гримасе.

– Ну тогда, значит, все решено. Они же искали его, когда арестовали нас. Мы можем идти домой?

– Не пытайся хитрить. Тебе это тоже известно. Вчера к вам приехали две женщины из Мостолеса и привезли новости о твоем сыне.

– Твои информаторы или плохо работают, или сообщают тебе не всю информацию, – он гордо поднялся. – Да, вчера к нам пришли какие-то женщины, но я и поговорить-то с ними не успел, как твои люди ворвались в наш дом и арестовали меня и мою жену. Я не знаю, как их зовут, не знаю, чего они хотят, и понятия не имею ни про какие новости про Марио.

Салас пристально взглянул на коллегу, взял из папки конверт, открыл и достал оттуда лист бумаги. Это было письмо, написанное доном Онорио Сифуэнтесу. Его, должно быть, нашли в кабинете во время обыска.

– Марио скрывается в Мостолесе в одном из частных домов. Его лечит сельский врач Онорио Торрехон.

Плечи дона Эусебио опустились, он словно съежился. Он бросил косой взгляд на жену, но та не ответила ему взглядом, ее глаза впились в нервно дергающиеся руки.

– Чего ты хочешь?

Его голос изменился. Заносчивость и высокомерие исчезли перед лицом фактов.

– Не волнуйся за Марио. Никто не причинит ему вреда, а когда он в достаточной мере придет в себя, мы отправим его на территорию, подконтрольную националистам, или за границу, как он сам захочет.

Сифуэнтес снова посмотрел на жену, и на лице его нарисовалась сдержанная легкая улыбка, все еще полная недоверия. Он открыл рот и заколебался, пытаясь правильно сформулировать слова.

– Спасибо, Никасио… я…

– Не надо меня благодарить, Эусебио, в нынешние времена услуги дорого стоят.

Взгляд Сифуэнтеса снова помрачнел.

– Чего ты от меня хочешь? Я не могу тебе ничего дать. Я разорен. Эти дармоеды украли у меня все деньги, – впервые в жизни его голос сорвался от бессилия. – Если они арестуют моего сына, его убьют.

– Можешь быть в этом уверен.

– Так что тогда?

– Все гораздо проще, чем ты думаешь, Эусебио. Марио будет спасен и сможет жить без проблем, если ты подаришь ребенка нуждающимся в нем родителям. Ты знаешь, о чем я говорю, мы не раз проделывали такое раньше: нужна молодая беременная женщина, ставшая жертвой обмана или брошенная на произвол судьбы и неспособная справиться с нежеланным материнством. Мы неоднократно исправляли ошибки судьбы, давая новорожденным, приговоренным к жизни в нищете и лишениях, возможность счастливо расти в семье, которая будет заниматься их воспитанием и легко обеспечит всем необходимым. Природа порой очень несправедлива и дает одним то, чего они не должны иметь, а другим отказывает в том, чего они так жаждут.

Сифуэнтес снова растерянно посмотрел на свою жену, которая ответила ему молящим взглядом и принужденной улыбкой. Он понял, что она уже знает, о чем речь. Тогда он опять повернулся к Саласу.

– Но я… я больше не работаю в больнице, меня определили штопать внутренности ополченцам, я под постоянным надзором, как же я…

– Не беспокойся, Эусебио. Тебе даже не придется выходить из дома. Нужный нам ребенок только что буквально свалился на тебя с неба. Ну чем не рука провидения?

Сифуэнтес открыл рот, но ничего не сказал, лишь слегка мотнул головой, показывая Саласу, что не понимает его.

– Одна из двух женщин, которых ты приютил у себя, в положении. Я прошу тебя, чтобы ты следил за ее беременностью, лично приготовил все для родов, принял их у себя дома и передал ребенка указанному мной человеку, – он глубоко вдохнул и шумно выдохнул, словно не мог дышать, пока говорил. – А взамен твой сын Марио получит свободу.

– Но… Что скажет мать? Она же не позволит этого сделать, в больнице все обстояло совсем по-другому…

– Ей не придется ничего решать, ты не дашь ей такой возможности, – отрезал Никасио Салас. – Ты примешь роды и скажешь ей, что ребенок родился мертвым. Ей будет нелегко, но она справится.

Дон Эусебио открыл рот, но ничего не сказал. Поискал взглядом жену.

Она приблизилась к нему, нагнувшись вперед и протянув ему руку.

– Эусебио, этот ребенок получит хороший уход, вырастет в семье с большими возможностями, которая даст ему будущее, образование и все, в чем он только может нуждаться. Мы не сделаем ничего плохого, просто дадим ему шанс на лучшую жизнь.

– Ты с этим согласна?

– Если мы этого не сделаем… – умоляюще прошептала его жена, – они убьют Марио… Мы выбираем между этим ребенком и нашим сыном… Ты должен согласиться, у нас нет других вариантов.

Дон Эусебио растерянно посмотрел на Никасио.

– Я бы сам лучше не объяснил, – сказал тот, разведя руки и широко улыбнувшись. – Надо признать, что женщины гораздо практичнее нас, они созданы, чтобы заботиться о своем потомстве и защищать его любой ценой, во что бы то ни стало.

– А если эта женщина прознает об обмане? Ты же знаешь, как они чувствуют все, что касается детей. В больнице они под постоянным контролем, много отвлекающих факторов, плачут чужие дети, не лезут никакие родственники. При этой женщине будет ее мать. Как я скрою от нее, что ребенок на самом деле не умер? Как заткну рот новорожденному?

– О матери мы позаботимся, а про остальное не волнуйся, никто с тебя не спросит. Ее муж, некий Андрес Абад, арестован вместе со своим братом и сидит в лагере Гарсиа Паредес за… – он заглянул в бумаги на столе, – соседские разборки, – он умолк и пристально посмотрел в глаза дону Эусебио, не переставая глупо улыбаться. – Девочка не доставит тебе никаких проблем. Бедняжке просто не повезло.

– Вижу, твои шпионы знают свое дело.

– Дорогой мой Эусебио, нравится нам это или нет, это настоящая война, а на войне информаторы бесценны.

– А кто шпионит за мной и моей семьей? Кто донес на нас?

– Я не могу предоставить тебе эти сведения, к тому же единственное, чего ты добьешься, если узнаешь правду, – так это перестанешь доверять всему своему окружению. Живи спокойно, тебя и Марио никто не тронет. Твоя семья будет в полной безопасности у тебя дома, пока эта женщина не родит.

– Я даже не знаю, на каком она сроке.

– По нашей информации, она родит в конце сентября.

– А когда вы сможете отпустить Марио?

– Мы считаем, что уже через неделю он сможет самостоятельно передвигаться без опасности для себя. Как только это случится, его заберет машина и отвезет туда, куда он скажет.

Сифуэнтес задумался.

– За месяц многое может произойти, войска Франко могут войти в Мадрид, и твои проиграют в этой абсурдной войне.

Салас снисходительно покачал головой.

– За это не волнуйся, вероятность того, что Франко захватит Мадрид, стремится к нулю, у меня хорошие информаторы. Займись своим делом, и я уверяю тебя, что с передачей ребенка проблем не возникнет.

– Ты говоришь так, будто речь идет о товаре.

– Эусебио, чем меньше мы замажемся в этом, тем лучше. Не нужно вмешивать сюда чувства, это контрпродуктивно. Постарайся оставаться таким же холодным и отстраненным, как всегда.

– А если все пойдет плохо? Если мать поймет, что происходит, и вмешается? Она из простых. Закон сейчас на их стороне.

Салас метнул в него колючий взгляд.

– Я знаю, что у тебя более чем достаточно средств, чтобы все прошло как по маслу, Эусебио. Если что-то пойдет не так, если этот ребенок не доберется до нужного адресата, я лично прослежу, чтобы ты и твоя семья сполна заплатили за это.

Салас замолк и после непродолжительной тишины, такой густой, что ее, казалось, можно было жевать, поерзал в кресле и сел, подперев руками подбородок.

– Послушай, Эусебио, буду с тобою откровенен: Мадрид для тебя очень опасен, тебя до сих пор не застрелили только потому, что ты врач и нужен им, но у многих прямо чешутся руки это сделать. Не знаю, сколько еще мы сможем защищать тебя, порой мы не в силах контролировать ситуацию.

– Так это ты меня защищаешь? – спросил дон Эусебио, удивленно подняв брови.

Никасио подался вперед, глубоко вздохнув.

– В тот же день, когда ты передашь посылку, если дела будут обстоять так же неспокойно, как сегодня, ты получишь подорожную на себя и на всю твою семью, билеты на поезд в Валенсию и на корабль до Буэнос-Айреса, а еще круглую сумму наличными.

– И что я буду делать в Буэнос-Айресе?

– В первую очередь спасать свою шкуру. Воспринимай это как оплачиваемый отпуск. У вас будет квартира в лучшем районе города и ежемесячное содержание, которое позволит вам жить, ни в чем не нуждаясь. Я уверен, что, если ты останешься в Мадриде, тебя убьют.

– Я каждый день жду, что меня, наконец, пристрелят, – дон Эусебио сморщил переносицу, немного привстал и вздернул подбородок. – Кто же оплатит эту замечательную поездку и великолепный отпуск?

– Все это будет за счет людей, которые осуществят свою мечту стать родителями благодаря твоей неоценимой помощи. Ты же знаешь, деньги и власть помогают сбыться самым несбыточным мечтам.

Растерянный дон Эусебио на какое-то время задумался, затем вздохнул и помотал головой, словно разминая шею.

– Куда нужно будет отвезти ребенка? – спросил он.

Никасио хитро улыбнулся.

– Всему свое время. А пока возвращайся домой, отдыхай и не думай о Марио, никто его не побеспокоит, даю вам свое слово. – Салас посмотрел на жилетные часы на цепочке. – Ну, если все решено, вынужден вас оставить, меня ждет еще несколько встреч. Вас отвезут.

Он поднялся, уперевшись руками в стол, показывая, что разговор закончен.

– Откуда мне знать, что ты не врешь? – спросил дон Эусебио, вставая.

– Тебе придется поверить мне на слово.

Он протянул руку, но дон Эусебио ее не пожал. Взяв под локоть жену, он потянул ее к выходу, но та неожиданно остановилась и спросила:

– Я могу увидеть своего сына?

– Сожалею, Брихида, но это лишнее.

– Просто увидеть, умоляю тебя, Никасио, не будь так жесток.

Никасио Салас неохотно отвел взгляд от глаз доньи Брихиды, куда как более настойчивых и сильных, чем у ее супруга.

– Вам пора, – сухо ответил он.

Когда они вышли из комнаты, Салас довольно улыбнулся. Достал из коробки сигару, снял телефон и набрал чей-то номер. Ожидая ответа, он с усмешкой на лице разминал сигару пальцами, чтобы размягчить табак. На той стороне линии раздался мужской голос. Никасио Салас сказал только два слова:

– Все улажено.

Затем положил трубку, откинулся в кресле и раскурил сигару.

Мансарда

Продолжить разговор не получилось. Представившись, Тереса Сифуэнтес велела мне запастись терпением и пообещала позвонить на днях. На мои настойчивые просьбы дать хоть какую-то ниточку, за которую я мог бы потянуть, она ответила, что для того, чтобы история стала бессмертной, ее следует писать спокойно. «Нужно уметь выждать подходящий момент и действовать благоразумно, – сказала она. – Поспешив, его можно испортить, а расслабившись – прозевать».

Признавая ее правоту, я повесил трубку и приготовился ждать. Я был уверен, что у Тересы Сифуэнтес есть ключ ко всем тайнам, в которых я, сам того не замечая, увяз. В ожидании же нашей беседы мне оставалось только тянуть за все остальные ниточки, имевшиеся в моем распоряжении.

Я достал записную книжку отца Хеновевы. Бумага была хорошего качества, старых времен, но с годами слегка пожелтела и иссохла, став почти жесткой. Она хрустела, будто вот-вот рассыплется. Я медленно перелистывал страницы так, словно они были из тонкого стекла. От записной книжки пахло пылью и прошлым, ароматами, притаившимися между страниц и вырвавшимися на волю, когда эти страницы открыли. Перечень коллег дона Онорио был выстроен по фамилиям в алфавитном порядке. Напротив каждой фамилии значились номер телефона, адрес, специальность и другая информация, которую мне предстояло расшифровать. Я попробовал выписать первые фамилии, начинавшиеся на «А». Работа оказалась нелегкой. Почерк был мелкий, плотный и слитный, это мешало вычленить буквы, составлявшие каждое слово, и, соответственно, расшифровать содержание. При этом, хотя сельский доктор старался использовать доступное пространство по максимуму, информация была идеально упорядочена, и, если бы не ужасный почерк, найти необходимое не составило бы проблем.

Я начал выписывать себе в блокнот различные варианты похожих фамилий, наподобие «Альварес» или «Абадия», некоторые из них пришлось буквально угадывать, а не прочитывать. Потом взял перечень врачей больницы Принсеса, чтобы пробежаться по нему и ознакомиться со значащимися в нем фамилиями, решив, что так будет проще вычленить их из монолита нечитаемых букв, написанных рукой отца Хеновевы. Фамилии в перечне тоже шли в алфавитном порядке. Дойдя до буквы «С», я наткнулся на строку со знакомой фамилией: «Сифуэнтес-Барриос. Эусебио. Врач-гинеколог. Специальность: акушер. Состоял в штате больницы до выхода на пенсию в 1952 году». Отдельно значились некоторые из его наград за профессиональную деятельность и вклад в медицину. Я оторвался от списка и задумался. Конечно, это мог быть какой-то другой Сифуэнтес, но находка была слишком удачной, чтобы от нее отмахнуться. Я вернулся к записной книжке, пролистал две страницы, дойдя до буквы «С», принялся внимательно читать, выискивая фамилию «Сифуэнтес», и быстро нашел ее. Напротив значился телефон: 15312, адрес: Мадрид, улица Хенераль-Мартинес-Кампос, 25, и должность: гинеколог в больнице Принсеса (записано было именно так).

Воодушевившись, я схватил мобильный телефон, чтобы позвонить Тересе Сифуэнтес. Я был уверен, что она как-то связана с этим Эусебио Сифуэнтесом Барриоссом. Набрал номер, но абонент оказался недоступен. Прикинул возраст: врачи обычно выходят на пенсию в шестьдесят пять. Соответственно, если Эусебио Сифуэнтес ушел из больницы в 1952 году, во время Гражданской войны ему было около пятидесяти. Тереса Сифуэнтес, судя по голосу, была женщиной в годах, следовательно, она могла быть дочерью или племянницей Эусебио Сифуэнтеса.

Я быстрым сбивчивым почерком записал свои выводы в блокнот. Мои находки наполняли меня странным энтузиазмом. Затем еще раз попробовал дозвониться до Тересы Сифуэнтес, но результата не достиг. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Весьма вероятно, мне удалось выяснить адрес врача, у которого, по словам Хеновевы, Мерседес и ее мать скрывались летом 1936-го от некоего Мериноса. Сведения эти, впрочем, скорее всего, окажутся бесполезными: квартиру могли продать, а здание – снести, построив на его месте новое. Нужно будет разузнать в реестре недвижимости, что да как, и своими глазами увидеть, что там сейчас. Но первым делом я решил навестить мостолесский церковный приход, чтобы узнать, не Тереса ли Сифуэнтес оплатила перезахоронение праха Мерседес на городском кладбище.

Я снова оказался на переполненных людьми и машинами улицах Мостолеса, в этих шумных, бурлящих потоках, совсем не похожих на тихие и спокойные улочки некогда стоявшего на этом месте маленького села. Оставив машину на той же парковке, что и всегда, я спустился до фонтана «Рыбы», повернул на улицу, где жила Хеновева, и сразу же увидел церковь и площадь. Если бы не кирпичная колокольня рядом с церковью, ее можно было бы принять за обычный сельский дом, выкрашенный известью в белый цвет. Открыв входную дверь, я оказался в своего рода предбаннике: передо мной находился вход в храм, а по правую руку – еще одна дверь, перед которой несколько человек молча ожидали своей очереди. На двери висела табличка: «Приходская администрация». Через двадцать минут подошла моя очередь, и я оказался в крошечной комнатке с одним окном, выходившим на улицу, через которое с трудом просачивался свет теплого пасмурного дня. На потолке горели две флуоресцентные лампы. В комнате было два стола: за первым, видавшим виды, сидел человек в одежде священника, беседовавший с молодой парой о дате их свадьбы. Второй стоял ближе к окну и принадлежал светловолосой, решительной на вид женщине лет пятидесяти. Она не замедлила осведомиться у меня о цели моего визита.

– Мне нужна информация по одному из захоронений на кладбище.

– Присаживайтесь.

Пока я устраивался на стуле, она приводила в порядок разбросанные на столе бумаги.

– Итак, о каком захоронении идет речь? – спросила она, закончив прибираться.

– Меня интересует могила, в которую несколько месяцев назад было произведено перезахоронение женщины по имени Мерседес Манрике Санчес.

– Номер участка знаете?

– Нет. Я разговаривал с могильщиком, и он сказал, что прах привезли за несколько дней до Рождества.

Пока я излагал ситуацию, она взяла регистрационный журнал и открыла его.

– Так, посмотрим. Если, как вы говорите, прах привезли месяц назад, это должно быть зарегистрировано… Вот оно: «Мерседес Манрике Санчес. Дата захоронения останков 17 декабря 2009 года. Эксгумация произведена на кладбище Виста-Алегре-де-Бойро, Ла-Корунья. Участок с установленным памятником номер 13. Собственность Тересы Сифуэнтес Мартин».

Закончив читать, она подняла глаза и посмотрела на меня. Я сидел с раскрытым ртом, ошеломленный и взволнованный. Мне с трудом удалось прийти в себя. Я достал ручку.

– Вы хотите сказать, что могила, в которой захоронена Мерседес Манрике Санчес, принадлежит Тересе Сифуэнтес Мартин?

– Да, так я и сказала. Право собственности на участок принадлежит Тересе Сифуэнтес Мартин.

– Но… Вы не могли бы мне кое-что объяснить? Простите мне мое невежество, но я не очень разбираюсь в том, что такое право собственности на захоронение.

Женщина подняла брови и усмехнулась, словно считая меня немного чудаковатым.

– У каждого участка есть свой собственник, и захоронение на нем возможно только с разрешения собственника или в соответствующих случаях его наследников.

– А разве участок не должен быть записан на умершего?

– Совершенно не обязательно.

– Просто не похоже, чтобы Мерседес Манрике состояла в родстве с Тересой Сифуэнтес.

– А при чем здесь это? Мир мертвых ничем не отличается от мира живых. Вы вольны пустить к себе домой кого вам заблагорассудится. Обычно это родственники, но могут быть и друзья, и просто знакомые. Всякое случается.

– То есть, насколько я понимаю, до декабря останки Мерседес Манрике покоились в Бойро, а потом их перевезли сюда.

– Похоже на то. И Тереса Сифуэнтес должна была обязательно дать свое согласие на захоронение этих останков на принадлежащем ей участке.

– А как давно Тереса Сифуэнтес является собственницей участка?

– Не смогу вам ответить прямо сейчас. Нужно посмотреть, – она снова взяла в руки бумагу и, водя по ней указательным пальцем, стала читать, пока, наконец, не нашла то, что искала. – Зато могу вам сказать, что платила не она, а некая Мануэла Хиральдо Кароу.

Я улыбнулся, окончательно признавая свою неспособность понять происходящее.

– То есть, если я правильно понимаю, участок принадлежит Тересе Сифуэнтес, на нем захоронена Мерседес Манрике, а заплатила за это Мануэла Хиральдо Кароу, – я умолк на мгновение. – Простите, но я, кажется, запутался.

– Здесь особенно нечего объяснять, все обстоит именно так. Кроме того, Мануэла указана в качестве контактного лица.

– А я могу каким-то образом связаться с Мануэлой Хиральдо?

Женщина пробежала глазами по странице, заполненной от руки ровным, округлым, четким и твердым почерком человека, привыкшего много писать.

– Адреса здесь нет, только городской телефон.

– Вы можете мне его дать?

Женщина, смутившись, отвела глаза и неловко улыбнулась.

– Не уверена. Это, конечно, не конфиденциальная информация, но я не знаю. Дать вам ее номер – это как-то…

Я заметил, как она бросила поверх моего плеча взгляд на сидевшего за моей спиной приходского священника.

– Я понимаю ваши сомнения, не переживайте. Это не проблема.

Я смирился с видимостью поражения, потому что телефонный номер был прямо передо мной, правда, вверх ногами. Я видел, что он начинался на 981. Моя собеседница заметила, что я смотрю прямо на него. Возникла неловкая напряженность, разрядившаяся вежливыми улыбками. Она уставилась в лежавший перед ней журнал записей, словно выискивая какую-то дополнительную информацию, которой можно было бы поделиться со мной. При этом она сидела так, что я мог видеть телефонный номер (мне показалось, что она сделала это нарочно), и я, воспользовавшись этим, незаметно записал шесть оставшихся цифр.

– Вот здесь указано, что годовые взносы всегда платились в середине ноября банковским платежом или почтовым переводом из Бойро, оттуда же, откуда к нам привезли останки.

Она закрыла журнал с довольной улыбкой, показывая, что хочет закончить нашу беседу.

– Еще один вопрос: а у вас здесь есть сведения о крещении детей, родившихся в Мостолесе?

– Да, разумеется: о крещении, венчании, если оно проводилось здесь, и смерти, если человек похоронен на нашем кладбище.

– А вы можете предоставить информацию по лицам, крестившимся в этой приходской церкви?

– Да, но не сегодня. Журналы хранятся не здесь, их придется искать. Если вам нужна справка, можете сказать мне данные лица, по которому требуется информация, и через два-три дня ответ будет готов. Учтите, каждая такая справка стоит тридцать евро.

– Мне не нужны справки, но я готов заплатить вам сколько потребуется за сведения о двух уроженцах Мостолеса.

– Речь не о том, заплатите вы мне или нет. Если вам нужны справки, я должна буду взять с вас деньги, – она замолчала и пристально посмотрела на меня, положив руки на стол. – Что вам все-таки нужно?

Я был вынужден довериться ей и раскрыть этой женщине свои мотивы. Когда я закончил, она глубоко вздохнула и слабо улыбнулась.

– Хорошо, дайте мне их имена и даты рождения.

Воодушевившись, я вывалил на нее все, что знал: полные имена Мерседес и Андреса и дату рождения Мерседес, высчитанную мной на основе того, что рассказала Хеновева.

– Сделаю что смогу, но ничего не обещаю. В войну многое было утеряно.

Я оставил сотруднице номер своего мобильного телефона, и мы договорились, что она мне позвонит. Еще раз заверив любезную женщину в своей глубокой благодарности, я вышел на улицу. Яркое зимнее солнце заставило меня прищуриться. Надев темные очки, я пробежался по сделанным на скорую руку заметкам. Все ниточки вели меня к Тересе Сифуэнтес. Пролистав блокнот, я нашел телефон Мануэлы Хиральдо и набрал номер: длинные гудки и никакого ответа. Сходил в Отдел регистрации, но там сказали, что нужно записываться заранее и приходить для этого к шести утра, потому что запись заканчивается быстро. Утреннее солнце манило прогуляться. Я посмотрел на часы, было пятнадцать минут первого. Спустился по Прадильо по направлению к кладбищу. К моему приходу ворота были открыты нараспашку. Войдя, я окинул взглядом погост. То здесь, то там среди могил виднелись женские фигуры. Кто-то молился, кто-то просто пришел скрасить мертвым их одиночество или ненадолго забыть про свое, вызванное смертью близкого человека. В глубине, у вделанных в кладбищенскую стену ниш я заметил могильщика в сопровождении его помощника Дамиана. Проходя рядом с могилой Мерседес Манрике, я увидел что-то похожее на букетик и подошел ближе, чтобы посмотреть. Кто-то действительно оставил на могильной плите маленький померанцевый букетик в целлофановой упаковке, перехваченной белой лентой (вообще-то моя способность различать цветы стремится к нулю, но цветы апельсинового дерева я узнаю не столько по виду, сколько по запаху, напоминающему мне о детстве, о летних каникулах с родителями и сестрой в небольшой деревеньке в Валенсии, где родилась моя мать и куда я приезжал на каждую Страстную неделю первые двадцать лет своей жизни). Букетик слегка прикрывал первую часть фамилии Мерседес. Его принесли совсем недавно: цветы были свежие, только что срезанные. На ленте виднелся логотип цветочной лавки. Из Мостолеса. Я достал ручку и блокнот, чтобы записать адрес. Судя по всему, я был не единственным, кто проявлял интерес к Мерседес Манрике.

Я посмотрел на Гумерсиндо. Почему бы не подойти к нему и не попробовать настоять, чтобы он рассказал мне, что прошептал ему на ухо тесть после нашего разговора?

Лавируя по морю могил, я добрался до могильщика и его помощника. Заметив мое присутствие, Гумер бросил на меня быстрый взгляд, не переставая работать.

– Вас прямо тянет сюда.

– Доброе утро, Гумер. Как ваш тесть?

– Так себе, коптит помаленьку, что уже немало.

Дамиан смотрел на меня с любопытством. Они приводили в порядок края старого надгробия. Если верить высеченной на мраморе надписи, последний из тех, кто покоился под ним, был захоронен тридцать лет назад. Мое появление не заставило ни одного из них оторваться от своего занятия. Я молча смотрел, слушая, как мастерок скребет о цемент, заполняя образовавшиеся от старости выбоины. Светило солнце, но меня потряхивало от холодного, сырого и временами порывистого ветра.

Гумерсиндо посмотрел на меня без особой приязни.

– Вам что-то нужно?

– Я был в приходской администрации. Меня приняла очень любезная женщина.

– Мартина.

– Я не знаю, как ее звали.

– Вы сказали «любезная», значит, Мартина, вторую, Язву, любезной не назовешь.

Дамиан глупо захихикал.

Я тоже улыбнулся.

– Значит, это была Мартина, – и я замолк, глядя, как они увлеченно кладут раствор на плиту, равняют его и снимают лишнее. – Я выяснил, что собственницей участка, на котором захоронена Мерседес Манрике, является Тереса Сифуэнтес Мартин. Вы ее знаете?

Он мельком глянул на меня, словно его не интересовали ни я, ни мои слова.

– С чего бы? Вы действительно думаете, что я знаю по именам всех, кто приходит на это кладбище?

Я снова замолчал. Спустя некоторое время Гумерсиндо застал меня врасплох несколько неожиданным вопросом.

– Вы собираетесь написать роман о женщине, похороненной в этой могиле?

– Ну… – я пожал плечами, – ее история кажется интересной и немного загадочной, а значит, подходит для того, чтобы сделать из нее роман.

– Писать романы, должно быть, непросто.

– Непросто, но если тебе это нравится… Самое сложное – не написать, а написать так, чтобы текст понравился сначала издательству, а потом читателям. Здесь, как, впрочем, и везде, решает рынок.

– В этом прелесть нашей работы: мы не зависим от рынка, только от мертвых. А мертвые будут всегда: и в кризис, и не в кризис, и при правых, и при левых, и у богатых, и у бедных, и у глупых, и у умных. Все когда-нибудь умрут. Надо только подождать, и рано или поздно всех вынесут ногами вперед. И с этим ничего не поделаешь, уж поверьте.

– А как же кремация, прах по ветру и все такое…

– Ну, таких пока немного, хотя работы из-за них действительно поубавилось. Я всегда говорю, что если развеивать прах каждого покойника по ветру, то скоро мы будем дышать мертвецами.

Гумер поднялся на ноги и бросил мастерок на землю. Потянулся, чтобы размять спину, и вытащил из кармана штанов смятую и почти пустую сигаретную пачку. Предложил мне, я отказался. Тогда он выудил сигаретку для себя, раскурил ее и спрятал пачку обратно в карман. Втянул дым и выдохнул, глядя на меня через полуприкрытые глаза.

– Если я когда-нибудь напишу эту историю, мне хотелось бы, чтобы вы ее прочитали. – Я сказал это без задней мысли, но мои слова оказали на него гораздо более сильное действие, чем я ожидал.

Землекоп бросил быстрый взгляд на Дамиана, который продолжал возиться с раствором, заканчивая работу, и, судя по его лицу, с трудом сдерживал смех. Он казался мне недалеким и заторможенным: простой глуповатый парень, не инициативный, но послушный. Несмотря на холод, он был одет в расстегнутый до середины груди синий комбинезон, под которым виднелась темная рубашка. Большие глаза и кустистые брови придавали его лицу странное выражение. Его волосы были темными, жесткими и густыми, кожа выдублена солнцем и ветром. Я обратил внимание на его грубые и сильные руки с короткими и толстыми пальцами и черными, как уголь, ногтями.

– Я знаю немало историй, – ответил он сухо, делая очередную затяжку. – На книгу точно хватит.

– Если вы до сих пор ее не написали, значит, не хотите.

– Он просто писать не умеет! – сказал Дамиан и, не в силах сдерживать глупый смех, затрясся, как испуганный зверь.

– Слышь, салага, рот закрой и работай, тебе никто слова не давал!

Гумерсиндо сказал это без злобы.

– Вы, должно быть, повидали много интересного, – продолжил я, не обращая внимания на похрюкивания Дамиана.

– Чего вы хотите? – спросил он меня прямо. Мое общество тяготило его, и он хотел, чтобы я ушел.

Я ответил ему не менее откровенно:

– Что сказал вам ваш тесть?

– Я уже говорил, что вы задаете слишком много вопросов.

– Ваш тесть что-то знает об Андресе Абаде или Мерседес Манрике. Зачем вам это скрывать?

Я услышал, как Дамиан что-то шепчет, словно пытаясь о чем-то предупредить Гумера и наивно надеясь, что я ничего не замечу.

– Землекоп…

– Я сказал, тебе слова не давали! – оборвал его могильщик, повернувшись. – Уже поздно. Собирай наше барахло и наведи здесь порядок.

Паренек не двинулся с места и продолжил что-то бормотать, явно нервничая.

– Сказано тебе, собирай вещи! Разговор закончен.

На этот раз голос Землекопа потяжелел и стал требовательным. Дамиан кивнул и под пристальным взглядом могильщика начал складывать инструменты в пластиковое ведро, то и дело посматривая на меня. Когда он наконец ушел, Гумерсиндо сделал долгую затяжку: столбик пепла на конце сигареты рос с пугающей быстротой, подступая к сухим, растрескавшимся губам.

– Вам лучше уйти.

– Вы что-то знаете про Андреса Абада, так? И не хотите мне этого говорить.

Я подошел чуть ближе к нему и сел на мраморную плиту спиной к высеченным на ней надписям. Он отстраненно смотрел на меня.

– Не обращайте особого внимания на моего тестя, он человек старый, вы сами видели.

– И все-таки, что он вам сказал? Он хотел, чтобы вы мне это рассказали.

– Вы очень упрямы.

– Возможно. Я – писатель, мне интересно все странное.

– А кто вам сказал, что в этой истории есть что-то странное?

– В этой истории странно все.

– Ну, если вы так считаете, – он бросил сигарету и вдавил ее в землю носком ботинка. – Я больше ничем не могу вам помочь, у меня много работы.

И он медленно направился к своему помощнику. Настаивать было бесполезно, этот человек не скажет мне ни слова. Я замер, чувствуя сквозь ткань штанов холод камня, и задумался. Затем встал, пошел к воротам и только на выходе вспомнил про букет. Посмотрел в своей записной книжке название цветочного магазина и спросил у проходившей мимо женщины, где это. Та ответила, что совсем рядом, на улице Дос-де-Майо.

Входя в цветочный магазин, я был уверен, что узнаю что-то про человека, который сегодня утром купил померанцевый букет, таких людей просто не могло быть много. К тому же, для этого цветка был не сезон, хотя в нашем глобализованном мире достать можно что угодно и когда угодно.

Навстречу мне поднялась высокая и статная женщина лет тридцати, вежливо улыбнулась и поздоровалась.

– Я могу вам чем-то помочь?

От нее пахло смесью цветочных духов, но все запахи перебивал запах сырости.

– Здравствуйте, – ответил я на приветствие, подходя к большому и широкому прилавку, на котором лежали какие-то цветы и растения. Женщина с большой сноровкой сортировала их и ставила в вазу. – Я хотел бы узнать, не покупал ли у вас кто-нибудь сегодня утром померанцевый букет?

– Для кладбища?

– Да, именно, – ответил я, удивившись и обрадовавшись одновременно.

– Сегодняшний букет забрали пожилая женщина с девочкой.

– Сегодняшний? А что, были и другие?

– Это уже второй заказ. Я знаю, что он для кладбища, потому что в прошлый раз я относила его сама.

– Вы просто отнесли его на кладбище или положили на какую-то конкретную могилу?

– Заказчица четко указала мне номер участка и имя, – она ненадолго отвлеклась от своего занятия и сверилась с открытой тетрадкой, лежавшей у кассы. – Букет на могилу Мерседес Манрике Санчес. По правде говоря, это был один из самых странных и самых хорошо оплачиваемых заказов с того самого дня, как я открыла магазин. Цветы померанца достать нелегко, особенно зимой. Но заказчица настояла, чтобы я разыскала их хоть на краю света, и добавила, что цена ее не смутит. И правда, не смутила: когда я нашла цветы у китайского поставщика и он выкатил за букет со срочной доставкой четыреста пятьдесят евро, она дала мне свое добро.

Я слушал ее, открыв рот и стараясь не пропустить ни слова. Она снова принялась сноровисто подрезать цветы и составлять из них букет, разбавляя его зеленью.

– А когда это было?

– Заказ пришел в середине ноября, а цветы доставили к двадцатому декабря.

– И вы отнесли этот букет на кладбище?

– В тот же день, двадцатого числа, я позвонила заказчице. Она сказала, что не сможет сама за ними приехать, и попросила меня, если мне это не сложно, отнести их на кладбище. Ну а мне было не сложно, что тут сложного? Потом она сделала второй такой же заказ и оставила очень приличные чаевые. А до того перевела мне пятьсот евро за первый заказ и предупредила, что в этот же день отправит еще столько же за второй такой же букет. Здесь кроется что-то необычное, потому что заплатить такие деньжищи за такой букетик, – она изобразила руками что-то маленькое и круглое, – честно говоря… не знаю, – она пожала плечами, словно не в состоянии понять. – Впрочем, если обеспеченный человек готов платить за свои капризы, почему бы и не пойти ему навстречу.

Я подумал, что таинственной заказчицей наверняка была Тереса Сифуэнтес. Мне показалось чересчур неуместным спросить ее телефонный номер, и я решил попробовать наугад:

– А эту заказчицу, случайно, звали не Тереса Сифуэнтес?

– Именно так. На этот раз заказ немного задержался, потому что мой китайский поставщик что-то недопонял, я была вынуждена перезаказывать, да еще и доставка пришлась на рождественские праздники… и, как вы понимаете, все затянулось. Но как только мне принесли цветы, я тут же отзвонилась. Честно говоря, я сильно нервничала, потому что заказчица уже перевела мне деньги, и я не хотела, чтобы она подумала, что я… – она умолкла и продолжила подрезать цветы. – Я звонила ей все утро, но никак не могла дозвониться или оставить сообщение, телефон у нее был выключен. А сегодня утром, через пять минут после открытия, пришла пожилая женщина с девочкой лет десяти и сказала, что они за померанцевым букетом для кладбища.

– А вот эта пожилая женщина, что пришла за букетом… – я на мгновение заколебался, потому что она начала поглядывать на меня с подозрением, – можете сказать, как она выглядела?

Она отложила в сторону цветы, оперлась руками о стол и недовольно нахмурилась.

– А что не так с этими цветами? Слушайте, я выполнила заказ, букет отдала женщине, которая пришла за цветами для могилы Мерседес Манрике, оплаченными Тересой Сифуэнтес.

– Нет, нет, все в порядке, цветы попали по назначению, мне просто нужно знать, кто их туда отнес.

– Ну… Что вам сказать… – она задумчиво пожала плечами, словно стараясь вспомнить что-то, на что не обратила особого внимания, – пожилая, точно за восемьдесят, а девочка… Девочка как девочка, лет десяти, загорелая.

– Длинные волосы, синее пальто и темные глаза?

Пока она говорила, я сразу вспомнил, что видел на кладбище моих новых соседок.

– Да, совершенно верно.

Мои новые соседки определенно были как-то связаны с Тересой Сифуэнтес и Мерседес.

Я огляделся и увидел маленький букетик, составленный из разных цветов.

– Сколько стоит этот букет?

– Пятьдесят евро.

– Я не особо знаю, как ухаживать за цветами, откровенно сказать, совсем не знаю.

– Поставьте его в светлое место без прямого контакта с солнечными лучами и поливайте по чуть-чуть, тогда он простоит долго. Это очень благодарные и веселые цветы.

– Убедили, беру.

Я вышел из цветочного магазина с завернутым в дорогую бумагу и украшенным бело-синим бантом букетом и направился к машине, намереваясь навестить своих соседок и разузнать у них, что связывает их с Мерседес Манрике. Подходя к фонтану «Рыбы», я услышал, как кто-то насвистывает за моей спиной. Обернувшись, я увидел Дамиана, следовавшего за мной в нескольких метрах усталой походкой, как будто каждый шаг давался ему с трудом, руки в карманах, на лице глупая ухмылка. Я остановился и улыбнулся ему.

– Привет, Дамиан. Рабочий день кончился?

Он поравнялся со мной, и мы продолжили путь вместе. Я с букетом в руках, должно быть, смотрелся довольно смешно. Но девать его было некуда.

– Я на обед, потом нужно вернуться.

Его голос был таким же, как его походка: вялым и апатичным.

– Далеко живешь?

– Не очень. В Ивиасе, по ту сторону автострады, знаете, где это?

– Нет. Я плохо знаю Мостолес. Он слишком большой. – Какое-то время мы шли молча. На подходе к фонтану я спросил его: – А машины у тебя нет?

– Нет, я не умею водить. И не езжу на автобусе, чтобы не тратить евро на дорогу туда и обратно. Так к концу месяца накапливается куча денег, а пройтись мне не сложно.

– Моя машина стоит на парковке неподалеку, если хочешь, я подвезу тебя до дома.

– Хорошо. Если вас не затруднит…

– Но тебе придется показать мне дорогу, потому что, как я уже сказал, я знаю только эту часть Мостолеса.

Дамиан ничего не ответил. Дотащился со мной до стоянки, терпеливо дождался, пока я расплачусь, и, когда я открыл машину с брелока, уселся на соседнее сиденье.

– У вас хорошая машина.

– Неплохая.

Мы выехали на улицу. Я выжидал подходящего момента, чтобы вытащить из него какую-нибудь информацию. Собственно, именно поэтому я и предложил подкинуть его домой. Он мог что-нибудь знать об интересующем меня деле. И пока он командовал, показывая, куда ехать, я запустил пробный шар:

– Ты давно знаешь Гумерсиндо?

– Кого? Землекопа?

– Да, Землекопа.

– Года два.

– Тебе нравится эта работа? Хочешь потом занять его место?

– А почему бы и нет? Мне платят каждый день и дают деньги на проезд. Людям не нравятся кладбища, но я на кладбищах с детства.

– Тебе нравится кладбище?

Он быстро закивал головой, не переставая при этом глупо улыбаться и дергать плечами, видимо, понимая, что это не совсем нормально.

– Ты, наверное, много знаешь о том, что там происходит?

– Всё, – ответил он твердо и убежденно. – Всё знаю. Кто приходит, кто уходит, кого отпевают, кому приносят цветы. Если бы вы знали… Есть женщины, которые носят цветы на могилы любовникам. Хитрые такие. Они думают, я этого не замечаю. А потом идут такие все важные и благочестивые под руку со своим рогоносцем. Шлюхи они, вот кто.

Он говорил быстро, словно выплескивая скопившиеся внутри злость и желчь. Я посмотрел на него краем глаза и заметил, что он нервничает, словно его собственные слова делали ему больно.

– Я знаю, что скрывает старик, – внезапно сказал Дамиан. Быстро глянул на меня и отвернулся к окну. Я не отрывался от дороги и потому видел его только краем глаза.

– Под стариком ты имеешь в виду Эухенио, тестя Гумерсиндо?

– Да.

– У него есть какая-то тайна?

– Кладбища полны тайн.

– А эта тайна как-то связана с Андресом Абадом?

– Этого я не знаю. Но они что-то спрятали в нише.

Я на мгновение повернулся к нему.

– В нише? – он кивнул головой, не глядя мне в глаза. – Звучит интересно, расскажешь побольше?

– Я не могу.

Мне показалось, что я говорю с маленьким ребенком.

– Если ты мне это расскажешь, я сохраню все в тайне.

– А что я получу взамен? – Он повернулся ко мне, и я искоса посмотрел на него.

– Двадцать евро пойдет?

– Сто.

– Черт, Дамиан, не перегибай палку.

– Здесь, – сказал он внезапно, указав пальцем перед машиной. Я остановился, и он тут же открыл дверь, но не вышел. – Если вы хотите это узнать, вы дадите мне сто евро.

– Я дам тебе сотню, когда ты мне все расскажешь.

– Нет, вы дадите мне половину сейчас, и тогда в воскресенье в семь вечера я буду ждать вас у ворот кладбища. Землекопа в выходные дни по вечерам на кладбище не бывает, все открываю и закрываю я, – он замолк и посмотрел на меня, поставив ногу на асфальт. – Тогда я расскажу все про нишу.

– Хорошо, – сказал я ему, вытащив из кармана бумажник. – Но если ты меня обманешь, я все расскажу Землекопу.

– Не говорите ему ни слова, иначе он перережет глотки нам обоим.

И он улыбнулся, обнажив нечищеные и неухоженные зубы. Затем взял пятьдесят евро и вышел. Прежде чем закрыть дверь, сунул голову в машину и сказал:

– В воскресенье в семь часов вечера. Не опаздывайте.

Дверь резко захлопнулась. Дамиан, казалось, внезапно приободрился. Он шел энергично, засунув руки в карманы и не оборачиваясь. Наконец он свернул за угол и исчез из вида. Я нажал на газ и поехал в Мадрид.

Было два часа дня, когда я въехал в гараж своего дома на улице Рамон-де-ла-Крус. Прежде чем подняться к себе, я решил навестить своих новых соседок, чтобы разузнать, что связывает их с Мерседес Манрике. Время было обеденное, и я рассчитывал застать их дома. Букет я оставил в машине, а вот блокнот с собой прихватил. Выйдя на улицу, я повернул налево. Судя по форме наших зданий, они должны были жить в первом подъезде по улице Нуньес-де-Бальбоа. Подъездная дверь оказалась приоткрыта, я толкнул ее и вошел внутрь, оказавшись в длинном и узком темном коридоре, в конце которого был короткий лестничный пролет из четырех ступенек. Я оглянулся в поисках выключателя и тут же услышал громкий женский голос:

– Вы к кому? Если с рекламой, то оставьте ее у входа, я потом разнесу.

Я сделал несколько шагов по направлению к лестнице.

– Здравствуйте, – крикнул я в темноту, пытаясь разглядеть говорившую, – у меня нет никакой рекламы. Я хотел бы увидеться кое с кем из ваших жильцов.

Поднявшись на пару ступенек, я наконец увидел эту женщину. Она укрылась за стойкой, заменявшей ей швейцарскую. Я улыбнулся ей и любезно поздоровался.

– Здравствуйте, я пришел к вашим новым квартиранткам, которые недавно переехали в мансардное помещение.

Женщина внимательно смотрела на меня из своего редута. Я услышал шорох радио, сигнал был слабый, резкий звук помех давил на уши.

– У нас нет мансардных помещений, – сухо ответила она.

– Значит, в квартиру на верхнем этаже. Пожилая женщина и девочка лет десяти.

– Пожилая женщина с девочкой? – повторила она, смешно нахмурив брови. – На шестом этаже живет только дон Дионисио, а во второй квартире – супруги, которых сейчас нет, потому что зиму они проводят в Малаге у дочки.

– Я сейчас не про шестой этаж, а про седьмой.

– В смысле, про чердак?

Я кивнул, хотя и не был уверен, что это так. Просто в этом доме семь этажей, как и в моем.

– Там уже много лет никто не живет.

– А разве туда не заселились совсем недавно новые жильцы?

– Точно вам говорю, нет, – оборвала она меня, положив свои мясистые руки на большой мягкий живот.

– Вы уверены?

– Конечно уверена: кому как не мне знать, кто в этом подъезде живет, а кто – нет. Я здесь с рождения, знаю всех и каждого, как своих детей.

Женщина была похожа на консьержку из романа в стиле «нуар»: толстая, с обвисшими щеками, крошечными глазками и маленьким ротиком. Ее жирные седые волосы были собраны в пучок на затылке, подчеркивая и без того грубые черты. Одета она была в платье с ужасными коричневыми и зелеными узорами, поверх которого нацепила передник с серыми, черными и белыми квадратами. Лет ей было около шестидесяти. На столе высилась стопка очень потрепанных журналов, которые, судя по всему, скрашивали ее одиночество. Она смотрела на меня со смесью тревоги и любопытства, удобно развалившись в кресле с подлокотниками и чувствуя себя полновластной хозяйкой ситуации, знающей всё про всех, кто входит и выходит из этого дома.

Я растерянно уставился на консьержку. Это точно было нужное мне здание. Ее ответ выбил меня из колеи. Я уже собирался было развернуться и уйти, но тут меня осенило спросить ее:

– У этого здания есть внутренний дворик?

– Да, сеньор.

– Общий с домом номер 45 по улице Рамон-де-ла-Крус?

– Да, сеньор, – механически повторила она.

– И в этот дворик выходят окна только этого здания и дома на Рамон-де-ла-Крус, верно?

– Все так. Я видела, как сносили старый дом по улице Рамон-де-ла-Крус и построили тот, что стоит там сейчас, – и она хлопнула по столу. – Ну и устроили же они мне в тот год! Подъезд невозможно было отдраить. Пройдешь шваброй, и только чуть подсохнет, как снова все в пыли. Слава богу, я тогда была помоложе. Сейчас бы я точно не справилась.

– Могу себе представить. Так, значит, вы здесь давно…

– Я же вам уже сказала! – горячо перебила она меня. – Я здесь родилась, – она повернулась к двери за спиной. – Вот в эту квартиру меня принесла мать сразу после моего рождения шестьдесят три года назад.

– И вы твердо уверены, что в здании нет новых жильцов и что на верхнем этаже не поселились девочка лет десяти-двенадцати и ее бабушка?

– Говорю вам, здесь не появлялось новых жильцов уже больше тридцати лет. А на чердаке вообще при мне никто не жил, и это с учетом того, сколько мне лет.

– А другой квартиры, в которой жили бы пожилая женщина с внучкой, здесь нет?

– Здешние жильцы все старше Мафусаила и торчат тут всю жизнь, но внучки ни у кого нет. Разве что кто-то проскочил. Я, конечно, сижу здесь весь день, но иногда ухожу к себе, и тогда, разумеется, не вижу входящих. Но это значит, что они входят со своим ключом и без шума. По-другому и быть не может, слух-то у меня хороший.

Она говорила практически без остановки, словно сама с собой, извергая слова и не задумываясь, интересны они мне или нет.

– Прошу простить мою настойчивость, но я живу в доме на Рамон-де-ла-Крус – в том самом, строительство которого причинило вам столько неудобств, и окна одной из комнат моей квартиры выходят во внутренний двор, прямо на окна верхней квартиры в вашем здании, которые, как вы и говорите, всегда были наглухо закрыты.

– Вот и я вам об этом! – поддакнула она.

– И все же, я своими глазами уже неделю как вижу через свое окно, что на последнем этаже поселились пожилая женщина и девочка.

– Не знаю, что вам и сказать…

Я подумал, что будет лучше выяснить все до конца.

– А вы не знаете, может, это помещение сдается или продается?

– Нет-нет, – замахала она руками. – Не сдается и уж тем более не продается. Хозяйка предпочитает держать его на замке. Сколько я себя помню, туда никто не ходил. Моя мать знала собственницу лично, а я – нет. Она изредка звонит мне по телефону и просит взглянуть, как там дела, не течет ли крыша. Там иногда подтекает крыша, понимаете, но она не хочет ничего ремонтировать и красить, вообще ничего, и квартира так и стоит пустая, точно говорю, пустая.

Из всего сказанного я понял, что у консьержки есть ключ от этой квартиры. Нужно было убедить ее подняться со мной наверх, чтобы удостовериться, что я ошибся, и понять, в каком окне я видел своих новых соседок. Она продолжала говорить, и я не стал ее перебивать, чтобы завоевать ее доверие.

– На самом деле, там нет ничего ценного, крошечная комнатка с одним единственным окном. Моя квартира и то больше и просторнее. Я же говорила, что живу в этом доме? Здесь родилась и выросла на этой лестнице. И играла на этих самых ступенях и на улице у подъезда, машин тогда не было, и можно было ничего не бояться.

Я видел, что консьержка, отбросив все подозрения, готова делиться со мной своими жизненными перипетиями и радостями. Я любезно улыбнулся и воспользовался ее расположением ко мне.

– А у вас есть ключи от этой квартиры?

– Да, сеньор. Я же говорю, хозяйка здесь никогда не появляется, и если ей что-то нужно, я иду наверх и делаю это.

– А я могу взглянуть на нее?

– На кого?

– На квартиру на чердаке.

– Взглянуть на нее? – она посмотрела на меня так, словно я предлагал ей какую-то несусветную глупость. – На что там глядеть?

– Уверяю вас, я просто хочу посмотреть, действительно ли мои окна располагаются прямо напротив. Я ничего не буду трогать. Вы окажете мне огромную услугу.

– Я… Послушайте, квартира ведь не моя… Да и подняться я сейчас не могу, мне нужно дождаться донью Ремедиос с третьего этажа, она просила помочь ей с покупками. Она так-то себе на уме, хорошая, но себе на уме, и к лифту вообще не подходит, а я-то, конечно, помогаю ей с сумками. Если она придет, а меня нет, крику будет до небес, понимаете? Я ей сумки подниму, а она мне чаевых насыплет приличных, а мне, по правде сказать, пускай хоть и немного, но очень кстати будет…

– Да вам и подниматься не нужно. Если дадите мне ключ, я поднимусь посмотреть, что там с окнами, и сразу же спущусь.

– Да ведь с хозяйкой надо посоветоваться.

– Ей и знать ничего не нужно. Давайте сделаем так, – и я запустил руку в карман со всей естественностью, на которую только был способен. – Я компенсирую вам неудобства вот этим, – я достал и протянул ей купюру в двадцать евро. – А вы ненадолго дадите мне ключ. Только чтобы удостовериться, что это именно то окно, которое я вижу у себя из дома, и я тут же уйду.

Она пристально поглядела на деньги у меня в руке. Я никогда не умел давать взятки и уж тем более покупать информацию, но в тот момент мне казалось, что я занимаюсь этим делом всю жизнь. И хотя в глубине души я чувствовал себя полным посмешищем, рискнуть стоило. Ее взгляд перепрыгивал с денег на мое лицо и обратно, она натужно пыталась сообразить, взять ли деньги в обмен на ключ или отвергнуть мое предложение.

– Обещаю вам, что я ничего не трону. Собственница не узнает, что я был внутри, а вам останутся деньги, которые по нынешним временам определенно не будут лишними.

– Определенно не будут, – вдруг согласилась она, схватив купюру и зажав ее в своей мягкой пухлой руке. Я внутренне улыбнулся, тоже ощутив себя персонажем романа в стиле «нуар». – Я дам вам ключ, но, пожалуйста, ничего не трогайте. Там нет ничего ценного, уж поверьте, просто личные вещи, но кому понравится, когда кто-то копается в его вещах, – не переставая говорить, она тяжело встала со стула, словно с трудом заставив работать свои мышцы. – Так что уж не втяните меня в неприятности.

– Не переживайте, я ничего не трону. Обещаю.

Открыв дверь, она протянула мне один из ключей со стойки у входа в квартиру.

– Вот. И будьте любезны, не пользуйтесь лифтом, он работает очень уж так себе, еще не хватало, чтобы вы застряли и мне пришлось вызывать мастера. Каждый его приход стоит таких денег, словно здесь живут богатеи.

Я молча взял ключ и приготовился к подъему на седьмой этаж. Лестница была такой же узкой и темной, как и вход в подъезд. Внизу свет зажечь я не отважился (впрочем, выключателя я там так и не увидел), и только добравшись до первой лестничной площадки, смог нажать на старый выключатель у дверей лифта. Зажглась голая лампочка, залив все неярким желтым светом. Я приступил к подъему на следующий пролет, но, прежде чем я добрался до третьего этажа, свет погас, и я снова остался в полумраке, едва разбавленном светом, проникавшим через окно посредине лестничного пролета. Выглянув наружу через стекло, покрытое въевшейся пылью, я удостоверился, что оно выходит на общий с моим зданием внутренний двор. Высоко наверху виднелось мое окно. На каждой площадке было две квартиры, «А» и «В», по центру располагался выход из лифта. Через дверные щели доносились обычные бытовые звуки, смешивавшиеся с множеством размытых и неясных шумов. Плохая вентиляция делала воздух гуще, здесь витали запахи подгоревшего жаркого и гуляша. Начав подъем на последний этаж, я посмотрел наверх и увидел, что меня ждет почти абсолютная тьма. Здесь не было даже окошка, а подъездное освещение не работало: лампочка перегорела, пролет погрузился во тьму. Я медленно поднялся по последним ступеням, сжимая в одной руке ключ, в другой – блокнот. Дойдя до лестничной площадки, я остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Достал и включил мобильник. Дверь была только одна, прямо передо мной. Лифт до этого этажа не доходил. Потолок был значительно ниже, чем на остальных площадках. В слабом свете телефонного экрана я вставил ключ в замочную скважину и повернул. Дверь открылась, скрипя ржавыми петлями. Пахнуло затхлостью и сыростью, я почувствовал, как горло запершило от поднявшейся пыли. Я с опаской шагнул внутрь, уверенный в том, что ошибся. Здесь действительно никто не жил. Лучи света просачивались внутрь через деревянные ставни, закрывавшие единственное окно. Я щелкнул выключателем, но лампочка не загорелась. Квартирка была крошечная, со скошенным потолком, по углам комнаты стоять было невозможно. При каждом шаге под ногами скрипел рассохшийся деревянный пол. Я попытался открыть ставни, но они не поддались. Тогда я потянул еще сильнее, и они резко распахнулись, да так, что, казалось, вот-вот развалятся от старости. Стекла за кружевными занавесками, теми самыми, что я видел из окна моего кабинета, были настолько грязные, что через них почти ничего нельзя было разглядеть. И все же я смог различить прямо напротив окна своего кабинета. Вне всякого сомнения, это был тот самый дом, но при этом в нем, со всей очевидностью, никто не жил, причем уже много десятилетий. В полной растерянности, не понимая, что же я тогда видел из своего окна, я открыл деревянные рамы и высунулся во двор. Я не ошибся: во внутренний дворик на этой высоте выходили только два окна. Я высунул голову и осмотрелся: тот самый вид, который я наблюдал из моей квартиры. В полном смятении я пытался найти хоть какое-то объяснение тому, что видел из своего окна. Обернулся и посмотрел в комнату, освещенную лучами мягкого зимнего солнца, лившимися через открытое окно. Первым ощущением было, что я перенесся назад во времени. Все вещи стояли так, словно последний жилец вышел отсюда, твердо намереваясь вернуться. Квартира представляла собой одну небольшую комнату (я не увидел ни спальни, ни туалета), казавшуюся еще меньше из-за скошенного потолка. В одном из углов приютилась угольная плита с одной конфоркой. Краска на потолке местами отслоилась, наклонные стены были раскрашены большими темными пятнами потеков, свидетельствующих о заброшенности помещения. В той части комнаты, где потолок был ниже всего, стояло кресло с протершейся и изъеденной временем обивкой неопределенного цвета. С подлокотника свисал аккуратно сложенный, грубый и не очень теплый плед. Рядом располагалась убогая койка с шерстяным матрасом, накрытым гранатового цвета покрывалом с золотыми фестонами. В центре комнаты стояли старый деревянный стол и два стула, повернутые лицом друг к другу, на столе была стеклянная ваза для фруктов. У высокой стены я увидел старый буфет с аккуратно выставленной посудой: фарфоровым блюдом, двумя кувшинами разного размера, тремя хрустальными стаканами, двумя выщербленными фарфоровыми тарелками и фигуркой лебедя. Все покрывал глубоко въевшийся толстый слой пыли. Он размывал контуры предметов, и они казались запечатленными на старинной, потемневшей от времени картине. Мое внимание привлекли книги на книжной полке. Я положил свой блокнот на стол. Хотя я обещал ничего не трогать, любопытство оказалось сильнее. Нагнувшись, я взял одну из них. Это был «Мистер Уитт в кантоне» Рамона Хосе Сендера, первое издание 1936 года. В углу первой страницы еще можно было прочитать написанную карандашом цену – «7 песет». Бумага сделалась жесткой от скопившейся между страницами пыли. Листая их, я боялся, что они сломаются у меня в руках. Подушечки моих пальцев посерели. Закрывая книгу, я обратил внимание на дарственную надпись. Чернила выцвели, но я смог прочитать:

Мадрид, 30 июля 1936 года.

Моему доброму другу Артуро. Пусть путь будет длинным, пусть порою сложным, порою невыносимым, не сходи с него, потому что это означает смерть.

От всего сердца.

И подпись Рамона Хосе Сендера. Я подумал, что эта книга – настоящее сокровище для библиофила. Проглядел другие книги. «Неугасимый луч» Мигеля Эрнандеса, тоже с дарственной надписью, на этот раз карандашом, от 15 марта 1939 года:

«Моему доброму другу Артуро. Если наши пути снова пересекутся, значит, мы избежали черной судьбы. Я веду тебя с собой по тропинке к свободе, мой дорогой друг, мой славный друг. Крепко обнимаю, Мигель Эрнандес».

Дрожащими руками я взял следующую книгу. Тот же поэт, но уже «Человек на страже» и снова дарственная:

«Дорогой Артуро, береги эту мою напечатанную и неопубликованную книгу, пусть время решит ее судьбу, да и нашу тоже. С искренней любовью, Мигель Эрнандес».

Меня охватило странное чувство. Я знал, что эта книга знаменитого поэта не была опубликована в 1939 году, потому что националисты захватили типографию «Модерна», в которой она печаталась. Все оттиски, подготовленные для переплета, были уничтожены, а это значит, что я держал в руках один из немногих спасенных экземпляров того самого неизданного и исчезнувшего впоследствии первого тиража. Обложка книги была очень простой, землистого цвета, с названием белыми буквами и именем поэта – черными буквами. Я потрясенно гладил эту редчайшую, практически уникальную книгу. Оказалось, что сырая заброшенная каморка хранит настоящие библиофильские сокровища в удивительной сохранности. Мне стало интересно, кем же был этот Артуро, чтобы ему дарили книги с дарственной надписью настоящие столпы литературы двадцатого века. Я просмотрел оставшиеся книги, обнаружив среди них «Цыганское романсеро» и «Марьяну Пинеду» Федерико Гарсиа Лорки (издания 1930 года), «Разрушение или любовь» Висенте Алейсандре. Эти книги были подписаны авторами в дар некоему «Мигелю». Разволновавшись, я подумал, что речь может идти о знаменитом поэте Мигеле Эрнандесе из Аликанте, но решил не делать поспешных выводов, пусть и очень похожих на правду. По какой-то неизвестной мне причине время в этой комнатке застыло на моменте окончания Гражданской войны. Больше дарственных надписей на книгах я не обнаружил. Почувствовав, что чересчур разнервничался, я постарался взять себя в руки. Эта комнатушка, простоявшая нетронутой десятилетиями, оказалась хранилищем бесценных секретов и тайн, которые ждали, когда их раскроют. Я продолжил осмотр. В буфете было четыре ящика. Я открыл их один за другим, что далось мне непросто: древесина разбухла от влажности и поддавалась чрезвычайно неохотно. Внутри я обнаружил пыльную, местами расползшуюся одежду. Вещи были мужские, все аккуратно сложено и свернуто: длинные хлопковые кальсоны, майки, несколько рубашек и свитеров. В последнем ящике обнаружилось покрывало, несколько платков и простынь с вышитыми на них инициалами «Т.С.М.» (очень дорогие вещи, которые совершенно не сочетались с мебелью и обстановкой на чердаке). Закрывая ящик, я слишком сильно дернул, покрывало сдвинулось, и из-под него показался уголок какого-то конверта. Я присел на корточки и приподнял ткань покрывала. Под ней обнаружился прямоугольный конверт из хорошей бумаги с тонким серым листком внутри. На нем не было указано ни отправителя, ни адресата, но при этом стоял штамп, на котором тонкими и элегантными буквами было напечатано имя, лишившее меня дара речи: «Доктор Эусебио Сифуэнтес Барриос, акушер-гинеколог, больница “Принсеса”». Мне пришло в голову, что жилец этой каморки или кто-то из его близких могли просто консультироваться у доктора Сифуэнтеса и что это объясняет появление конверта (в те времена бумагой такого качества не разбрасывались, ее берегли). Преодолев себя, я открыл конверт. Я понимал, что перехожу все границы и лезу в чужую личную жизнь, но мое любопытство было слишком велико, чтобы я мог его подавить (сказать по правде, не очень-то я и пытался) и действовать благоразумно. Сначала я достал из него клочок бумаги с номером телефона, 14229, и надписью пером: «Сообщите, когда начнутся роды». Я снова подумал, что конверт принадлежал пациентке доктора Сифуэнтеса из больницы «Принсеса». На другой стороне обнаружилась надпись карандашом, причем почерк был совсем другой. Я увидел имя и адрес: «Антонио Белон Мансано, площадь Индепенденсия, 8». Я положил листок на буфет и снова открыл конверт. В нем было что-то еще, завернутое в черную атласную ткань. Достав сверток и сняв ткань, я увидел фотографию женщины. Впившись в нее глазами, я вздрогнул и почувствовал, как волосы у меня встают дыбом. Я обернулся к открытой двери: ее черный проем казался входом в пещеру. Я нервно прикрыл дверь, чтобы никто не застал меня врасплох, и снова уставился на фотографию. Это была Мерседес Манрике Санчес, позирующая у фонтана «Рыбы», одна, без Андреса, хотя и в том же самом платье. Фотографию сделали в тот же день, что и ту, которую я случайно купил на блошином рынке. На оборотной стороне была проставлена дата: «Воскресенье, 19 июля 1936 года». На светлом платье в цветочек расплылось мутное пятно бурого цвета, словно какая-то вязкая жидкость пропитала плотную бумагу и намертво въелась со временем в юбку Мерседес, в ее ноги и тело, оставив чистым и незамутненным, узнаваемым с первого взгляда только лицо. Замерев, я какое-то время смотрел на нее, любуясь ее глубокими, живыми черными глазами. Затем погладил сатиновую желтоватую поверхность фотографии. Задумчиво вздохнул, пытаясь понять, каким образом эта карточка могла оказаться здесь, гадая, существуют ли на самом деле случайности, или же разум действительно меняет под себя окружающую реальность. Я положил снимок обратно в конверт (снова завернув в черную ткань, словно опустив в зев могилы), отправил за ним клочок бумаги и, не особо понимая зачем (я пребывал в несколько помраченном состоянии сознания), положил конверт во внутренний карман пальто. При этом я не переставал краем глаза коситься на дверь, ожидая, что в любой момент она распахнется и меня застанут на месте постыдной кражи. Чувствуя, как рвется из груди мое сердце, я закрыл ящики и повернулся к буфету спиной. Глубоко вздохнул. И обратил внимание на одежный шкаф с двумя дверцами, стоявший в углу. Кинулся к нему и попробовал открыть, но, к моему разочарованию, он оказался заперт. В отчаянии посмотрел в замочную скважину. Дернул с силой за ручку еще раз, но добился лишь того, что шкаф задрожал так, будто вот-вот развалится. Обернулся, убеждая себя, что ключ может быть где-то в комнате. Осмотрел все ящички, мисочки и чашки на каменной мойке. И, не веря своим глазам, действительно обнаружил ключ на дне фарфоровой солонки. Дрожащими руками я вставил ключ в замок. Распахнул дверцы и осмотрел внутреннюю часть шкафа. С левой стороны располагались полки, с правой – перекладина с двумя деревянными вешалками, на одной из которых висела сутана с воротничком, а на другой – темное мужское пальто. На верхних полках лежала одежда: свитера из грубой шерсти и две рубашки, а на нижней стояла пара поношенных мужских туфель; кожа настолько высохла и растрескалась, что они казались сделанными из картона или папье-маше. На двух центральных полках обнаружились старая печатная машинка в чехле из черной ткани и картонная коробка. Я достал коробку и поставил ее на пол. На крышке сверху крупными выцветшими буквами были написаны малоразборчивые фамилия и адрес (когда коробку открывали, кусок картона оторвался и имя было утрачено): «…Эрральде. Пансион «Почтенный дом», Мадрид, улица Орталеса, дом 1». По всей видимости, это была какая-то посылка. Я поискал отправителя, но ничего не нашел. Внутри обнаружился неподписанный конверт, из которого я извлек листок бумаги. Это было письмо от 15 марта 1939 года, подписанное Мигелем Эрнандесом. С дрожью в руках я читал его слова, обращенные к некоему Артуро (наверное, тому же, кому были посвящены дарственные надписи). Мигель сообщал, что находится дома с Хосефиной и Манолильо (его женой и вторым ребенком, подумал я, сглатывая слюну), и просил сберечь содержимое коробки до следующей встречи. Я извлек синюю папку, стянутую по углам двумя красными резинками. Внутри обнаружилась написанная сбивчивым почерком рукопись со множеством правок. Я чуть было не упал в обморок, когда понял, что, возможно, держу в руках рукописи самого Мигеля Эрнандеса. По моим прикидкам, это были наброски «Элегии Рамону Сихе» и ряд других его произведений, впоследствии вошедших в «Кансьонеро и романсеро разлук». Я улыбнулся, вспомнив, как консьержка говорила, что здесь нет ничего ценного. Не знаю, что бы произошло, если бы эта женщина имела хотя бы отдаленное представление о том, что хранится в этой комнатушке, ключи от которой она годами держала при себе и никого сюда не допускала. Благословенное невежество! Я проглядел все листы рукописи и, дойдя до последнего, впился в него глазами. Мои руки дрожали, меня захлестнули эмоции, я не мог поверить в то, что я держал в своих пальцах. На последней странице тем же почерком, которым поэт писал дарственные надписи тому самому Артуро, было записано стихотворение Мигеля Эрнандеса (для меня – одно из самых красивых и трогательных, это было связано с подарком, который мне в свое время сделала Аврора). У меня в руках оказались черновики стихотворения «Три раны», рукопись с вычеркнутыми и исправленными словами. Я почувствовал себя в совершенно другой эпохе, мне почудилось, что поэт сидит напротив меня. Бумага в моих руках казалась мне его кожей, я словно держал его за руку, а он улыбался, приятно удивленный тем, какое впечатление произвели на меня его строки. Во внутреннем дворике хлопнуло и закрылось окно, я вздрогнул. Растерянно огляделся по сторонам, вырванный из своего путешествия в прошлое. У меня заканчивалось время, но то, что я нашел, было для меня слишком дорого. Я не мог просто положить это в карман моего пальто (разум и воспитание наконец вернулись ко мне). Затем я услышал голос консьержки. Я высунулся на лестницу, посмотрел вниз и увидел ее белую толстую руку на грубых деревянных перилах. Женщина медленно поднималась, разговаривая с невидимым для меня собеседником. Они дошли уже до четвертого этажа. К счастью, лестницы были суровым испытанием для ног консьержки и поднималась она крайне неспешно. С ужасом чувствуя, как утекает время и ситуация становится безвыходной, я сидел на корточках перед шкафом, словно пытаясь в нем спрятаться, внимательно прислушивался к приближающимся шагам консьержки и ее голосу, звавшему меня с лестницы, и продолжал просматривать листы, клочки и обрывки бумаги, заполненные мелким почерком – исчерканные свидетельства того, как рождались знаменитые стихи. Мне было больно оставлять все это здесь, в шкафу, на милость всеразрушающего времени, сырости и забвения, бросать такие сокровища, но другого выхода не было. Следовало отыскать собственницу каморки, поговорить с ней, убедить (если она окажется против), что такие свидетельства нельзя потерять. Все это проносилось у меня в голове, пока я в отчаянии пролистывал один черновик за другим, словно пытаясь мысленно сфотографировать каждый лист и не дать ему потеряться. Я посмотрел на дверь. Через несколько секунд с площадки высунется толстое и жирное лицо консьержки, и, если я не потороплюсь, она застукает меня, а мне нужно было сохранить ее доверие, чтобы связаться с хозяйкой квартиры. Нервничая и расстраиваясь, что время мое истекло, я быстро сложил все на место, закрыл дверцы шкафа на ключ – провернув все максимально быстро и вместе с тем осторожно, чтобы не наделать шума, – и бросил ключ обратно в солонку. В этот самый момент голова консьержки показалась над последними ступенями. Я посмотрел на окно и повернулся, чтобы закрыть ставни. И ровно в ту секунду, когда в комнате снова сделалось темно, женщина появилась в проеме двери, пытаясь восстановить дыхание.

– Чем вы здесь занимаетесь? Столько времени прошло.

– Я уже собирался спускаться. У меня не сразу получилось открыть дверь, – соврал я, – никак не мог повернуть ключ.

– Да, иногда замок заедает. – Ключ я оставил в двери, и женщина несколько раз открыла и закрыла замок. – От влажности он ржавеет, да и древесина разбухает.

– Видимо, это и произошло, – кивнул я, надеясь, что царивший в комнате полумрак скроет мою нервозность и ложь.

– Ну что, убедились, что здесь никто не жил уже много лет?

– Да. Я ошибся окном, – снова соврал я, сам не понимая зачем, потому что был абсолютно уверен, что именно это окно я видел из своей квартиры. – Вы были правы.

– Ну тогда пойдемте, у меня еще много дел.

Я взял со стола блокнот и мобильник и вышел из мансарды, обойдя мощное тело консьержки, которая придерживала за ручку дверь, чтобы закрыть ее за моей спиной.

– Большое вам спасибо за все.

– Не за что.

Она повернулась ко мне спиной, чтобы повернуть ключ. Я с болью в сердце смотрел, как она запирает дверь, не в силах перестать думать о том, что осталось внутри.

Мы начали спускаться, я – впереди, а за мной – консьержка. Она шла медленно, вцепившись в перила и постоянно глядя под ноги, обутые в темные засаленные туфли.

– Скажите, а как я могу связаться с хозяйкой этой квартиры?

Она остановилась и посмотрела на меня. Удивленно подняла брови.

– По правде говоря, и не знаю. У меня остался ее номер с той поры, когда была жива моя мать, но он, наверное, давно поменялся. В нем только пять цифр, вот и все, что я знаю. Я-то ей никогда не звонила и не пробовала даже. Если ей нет дела до своего имущества, то мне и подавно. Можно подумать, что мне заняться больше нечем, кроме как переживать за чужую собственность.

– А как ее зовут? Можете сказать мне, как ее зовут? Вероятно, я сам смогу разыскать ее по имени.

Она резко встала и посмотрела на меня с таким же недоверием, как в самом начале нашего знакомства.

– Вас что, действительно интересует эта каморка на чердаке?

– Очень может быть, – соврал я, не покраснев. – Подремонтировать ее, и выйдет отличная студия.

Она посмотрела на меня, как на чудака, и, покачав головой в знак непонимания, молча продолжила спускаться. Когда ее ноги, наконец, коснулись лестничной площадки, она выдохнула так, словно предприняла нечеловеческие усилия. Несмотря на царивший на лестнице холод, она вся взмокла и тяжело дышала, распахнув рот.

– Как часто она вам звонит? – продолжил настаивать я, пытаясь раскрутить ее на дополнительную информацию.

– У-у-у, совсем редко, иногда между звонком и звонком могут пройти годы. И всегда говорит очень коротко, вы и представить себе не можете: «Марселина, вы давно были в моей квартире?» А я всегда говорю, что недавно, потому что время от времени действительно поднимаюсь туда, правда, не слишком часто, понимаете? Сами видите, как нелегко мне это дается. А когда я ей говорю, что там протекает крыша, она всегда отвечает: «Ничего страшного, не беспокойтесь, я заеду посмотреть». И так каждый раз.

– Крыша там и правда подтекает.

– Ну, так я и говорю, – подтвердила она монотонно.

– Марселина, скажите мне, как зовут хозяйку, и обещаю, что больше не буду вас мучить.

– Так вы и не мучаете. Ее зовут Тереса Сифуэнтес Мартин, но я никогда ее здесь не видела…

Мои глаза практически вылезли из орбит, мой рот распахнулся, словно его толкнула невидимая пружина.

– Тереса Сифуэнтес Мартин? – переспросил я.

– Да, сеньор, именно так. Понятия не имею, как вы собираетесь ее искать. Если хотите, в следующий ее звонок я скажу ей, что вы интересовались квартирой, вот только позвонить она может и завтра, и через год.

– Тереса Сифуэнтес Мартин, – медленно повторил я, глядя в пустоту, словно заклиная ее. Затем положил ладонь на грудь, туда, где лежал конверт с украденной фотографией, чувствуя, как бьется мое сердце. Теперь мне стало относительно понятно, как эта фотография оказалась на чердаке, да еще и в конверте со штампом доктора Сифуэнтеса. Снова чистой воды случайность, очень удачная, но все же случайность.

– Я вам кое-что расскажу, – сказала она мне с хитрой улыбкой, – но, если что, я ничего такого вам не говорила.

Она перекрестила сжатые губы подушечками пальцев, и я кивнул, подтвердив пакт молчания. Оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что никто больше нас не слышит, она приблизилась ко мне настолько, что мне в нос ударил отвратительный запах застарелого пота. Я постарался не отшатнуться и дышать ровно.

– Насколько мне известно, эта женщина, Тереса Сифуэнтес, прятала в той каморке своего жениха из красных после войны. Я слышала, как мать разговаривала об этом с соседками. Большинство наших жильцов старше Мафусаила и в этом доме всю жизнь, поэтому мы все обо всех знаем.

Она говорила очень тихо, хриплым шепотом, подняв брови, словно рассказывала мне очень большую тайну.

– А вы знаете, что приключилось с этим ее женихом из красных, прятавшимся наверху, потом?

– По-моему, его арестовали. Видимо, кто-то донес. Кто это сделал, неизвестно, мама считала, что сеньор Фройлан из квартиры 1А, он был эдаким ярым франкистом, понимаете? Я-то сама его не видела, он умер, когда я была совсем маленькой, но вот его сын, вы и представить себе не можете, что за фрукт, – она приблизилась еще больше и снова зашептала, – плохой человек, говорю вам, очень плохой, ужасный. Да и жена, скажу я вам, не лучше. Вся из себя такая маркиза, важная да расфуфыренная, и при этом жадная, как паук, чаевых у нее силой не вытянешь.

– А имени этого жениха вы не знаете?

– Уф… понятия не имею. Может, кто-то из жильцов и помнит, но вряд ли…

Я вспомнил о человеке, которому были посвящены дарственные надписи, Артуро, и о коробке, на которой стояла фамилия Эрральде. Скорее всего, жениха Тересы Сифуэнтес из красных звали Артуро Эрральде.

Я замер в растерянности, глядя в темноту. Консьержка протянула руку и нажала на кнопку лифта. Тут же загудел мотор. Я встрепенулся и посмотрел на нее с вымученной улыбкой.

– Что ж, не буду больше отнимать у вас время. Очень вам благодарен. Я спущусь по лестнице.

– Да, так будет лучше. Лифту и так предстоит помучиться под моим весом, а вы, кажется, в хорошей форме. Ступайте с богом.

Я скатился по лестнице и выскочил из темного подъезда на улицу. Моя голова, казалось, вот-вот взорвется. Начал накрапывать дождь, и я поспешил домой. Мне нужно было подумать и привести в порядок всю новую информацию. Внезапно я понял, что в последние дни (с того самого момента, как я приобрел ту самую жестяную коробку) все, с кем я встречался, были связаны (загадочным и, я бы сказал, таинственным образом) с Мерседес Манрике и ее мужем.

Положив руку на грудь, я пощупал спрятанный там конверт, глубоко вдохнул и посмотрел на небо.