Дон Эусебио упал в кресло с конвертом в руке. Он был совершенно разбит и издерган, его все раздражало. Одно только присутствие жены выводило его из себя. Все, чего ему хотелось, – остаться одному в тишине, закрыть глаза, отдохнуть.

Он посмотрел на конверт. Потом, разрывая бумагу, открыл и медленно прочитал письмо, подписанное врачом Мостолеса доном Онорио. Он хорошо помнил его: высокий, плотный, с темными усами и почти лысой головой. Его одежда пропахла тимьяном и землей. В последний раз они виделись в начале года, после Рождества, на конгрессе по патологиям сердца и хирургии, организованном больницей Принсеса. В голове дона Эусебио зазвучал его уверенный, решительный, мощный голос. Закончив чтение, он облегченно выдохнул: «Марио жив». Дон Эусебио расслабленно закрыл глаза, он мечтал об этом весь день. Его голова упала на спинку кресла и затем набок, на него навалилась необоримая дрема. Письмо, написанное плотным мелким почерком, выскользнуло из пальцев и упало на пол. Раздался легкий скрип двери, но он этого не услышал.

Тереса осторожно заглянула в комнату. Увидела, что отец заснул, очень медленно вошла и закрыла за собой дверь, чтобы не позволить матери ворваться с ее обычной бесцеремонностью. Тихо подошла к креслу, стараясь, чтобы деревянный пол не скрипел под ногами. Подняла письмо и прочитала то, о чем и так знала. Села рядом с отцом, держа письмо в руках, и только тогда дон Эусебио открыл глаза, но так и не двинулся с места, словно сознание еще не вернулось к нему, будто легкое движение пружин под весом его дочери вырвало из объятий Морфея только его тело. Он смотрел на нее без выражения, равнодушно, не сознавая ее присутствия, выпав из не принадлежавшей ему реальности, которая владела им уже несколько недель.

– Папа, я знаю, кто может съездить к Марио, не подвергая никого риску.

– У меня нет сил думать… Я совсем разбит, дочка. Я не справляюсь, у меня нет сил.

– Папа, отдыхай, я все сделаю.

Дон Эусебио снова закрыл глаза, проигнорировав слова Тересы. Какое-то время он молчал.

– Ты ничего не можешь сделать, – пробормотал он бессильно.

Тереса не ответила, она не хотела спорить с отцом, момент был неподходящий.

– Где эти две женщины, которые собираются поселиться у меня дома?

– Мать – на кухне, с Хоакиной. Дочь отдыхает в моей комнате.

Дон Эусебио удивленно распахнул глаза и, не двигаясь с места, горько ухмыльнулся.

– Хорошие дела, – он так устал, что слова тяжело падали с его губ. – Я смотрю, они не теряли времени.

– Не в этом дело, папа. Просто Мерседес беременна.

– Беременна? Только этого нам не хватало.

– Им нужно место, чтобы спрятаться. Мы не можем их бросить.

– У нас не богадельня, Тереса. Мне неприятно это признавать, но твоя мать права. У нас сейчас не та ситуация, чтобы принимать гостей – и уж тем более двух незнакомок. Мои дела совсем плохи, мы должны уехать из Мадрида. Если мы останемся, нас убьют. Меня стерегут никем не контролируемые и при этом вооруженные подонки. Я вижу, что они с трудом сдерживаются, чтобы не нажать на курок, и не делают этого только потому, что я им нужен, – он говорил отстраненно, глядя в пустоту, словно река его мысли, выйдя из берегов, текла прямо через рот. – Надо было уезжать, когда все только начиналось. Теперь это гораздо сложнее. Требуются бумаги, а чтобы выправить бумаги, нужно или оказывать серьезные услуги, или платить. А мне нечего предложить, потому что это отродье украло у меня все, что было.

– Папа, это не может продлиться долго. Нужно потерпеть…

– Да что ты знаешь о терпении! – раздраженно оборвал он дочь. – Такая же дура, как твоя мать. Вы ничего не знаете и не понимаете, – он замолк, потом горько улыбнулся, вперившись взглядом в пустоту собственного отчаяния. – Стоило дать вам расправить крылья, и вот у вас уже обо всем свое мнение, вам кажется, что вы такие же, как мужчины. Делаете вид, что вы нам ровня… Безмозглые мечтательницы. Эта страна продолжит падать в пропасть, пока вас снова не загонят в стойло. Вы не заслуживаете никаких прав: ни голоса, ни свободы после совершеннолетия – вообще никаких. Эти идиотки думают, что, надев штаны и шастая в них по улице, они уравнивают себя в правах с мужчинами. Если бы Бог хотел сделать нас одинаковыми, он сделал бы так с самого начала. Каждому свои права и свое равенство, каждый на своем месте, так было и так должно быть, чтобы этот мир работал.

– Женщина тоже человек…

– Вы дерьмо, а не человек! Всегда были дерьмом и всегда будете!

Его слова были грубы, деспотичны и совершенно неуместны.

– Отец, не нужно так говорить…

– Я буду говорить так, как захочу! – разъяренно оборвал он ее. – Поучи еще меня.

Тереса не ответила. Место и время категорически не подходили для спора.

– Эти женщины позаботились о Марио, рискуя при этом своей собственной жизнью. Будет несправедливо выкинуть их на улицу, как этого хочет мама.

Глаза дона Эусебио впились в Тересу. Сама его кожа сочилась страшной злобой, обидой и ненавистью. Казалось, эти чувства жгут его изнутри.

– Несправедливо? Расскажи мне о несправедливости! – он немного подобрался, словно желая придать своим словам веса и твердости. – Скажи, тебе кажется справедливым то, как обошлись со мной, как поступили с моей жизнью эти безродные ублюдки, которые бегают по Мадриду в рубахах нараспашку, словно у себя дома? – он на мгновение умолк и снова откинулся в кресле, опустив голову вниз. – За какой-то месяц они отняли все, что у меня было. Из-за этих собак я лишился всего и вынужден ежедневно спасать им жизнь, чтобы возвращать их на фронт, где они воюют против меня, – Дон Эусебио помолчал. – Ты и представить себе не можешь, на что способны эти мерзавцы.

– Мерзавцы есть по обе стороны, отец. Новости о том, что делают мятежники, звучат не очень вдохновляюще. Твои измываются над невиновными так же, как красные – над тобой и Марио.

Его взгляд был таким презрительным, таким острым, что Тереса почувствовала себя так, словно дон Эусебио, не пошевелившись, отвесил ей тяжелую пощечину. Она растерянно опустила глаза, ей не хотелось злить отца бесполезными спорами.

– Я не верю слухам, Тереса. Зато каждый день своими собственными глазами вижу, что происходит там, на улице, – он немного помолчал, глядя в пустоту, и поерзал на кресле. – Сегодня мне привезли женщину с тремя огнестрельными ранениями. Она была на несколько лет старше тебя. Несмотря на раны и кровопотерю, она оставалась в сознании. У меня не было ни обезболивающих, ни успокоительных, чтобы хоть немного облегчить ее муки, и один из ополченцев дал ей несколько глотков виски, – он горько улыбнулся, его губы словно треснули и сломались. – Пока я доставал из нее пули, она рассказывала мне, что ее зовут Адела, что она работала консьержкой в доме на улице Росалес, что у нее мальчик семи лет от роду, плод ее наивности и вероломства мужчины, который бросил их на произвол судьбы, когда узнал о беременности. Раны были легкие, и, учитывая ее возраст, она бы быстро пошла на поправку. – Он сделал короткую паузу, поднял глаза и пристально уставился на дочь. – Когда я уже почти закончил, появились шестеро ополченцев. Один из них сказал: «Вот она!» И после этого, словно его слова были приговором судьи, раненую вытащили на улицу, как собаку, и застрелили прямо на тротуаре, бросив голое тело лежать там, как никому ненужные обноски человека. – Он вздохнул и невозмутимо продолжил страшный рассказ: – Я спросил, что сделала эта женщина, чтобы заслужить такую смерть. – Тереса видела, как ходит кадык на его горле – как у человека, которому тяжело сглотнуть слюну или которого душит изнутри отчаяние. – Все преступление Аделы заключалось в том, что она не донесла на супружескую пару, жившую в здании, в котором она работала. На людей, которые, по ее собственным словам, долгие годы обращались с ней с любовью и уважением, давали ей кров и помогали растить ребенка.

Повисла тяжелая тишина. Тереса вдруг ощутила, как чудовищно жарко в этой комнате, заставленной шкафами с книгами по медицине и старыми романами. Драпированные стены наваливались на нее, давили так, что жара делалась совершенно невыносимой.

– Я не знаю, что это за женщины. Я с ними незнаком и не хочу знакомиться. Дела обстоят так, что чужаков в дом пускать нельзя. Сегодня ты дашь им кусок хлеба и кровать, завтра они донесут на тебя и в обмен на твою доброту ты получишь пулю в лоб. Нет, Тереса, они не останутся у нас дома. Если Марио действительно в Мостолесе, я отправлюсь за ним и привезу его домой. А сейчас оставь меня в покое, мне нужно поспать.

Дон Эусебио с трудом шевелил губами. Цокнув языком, он сглотнул слюну.

Тереса растерялась и ничего не ответила. Только смотрела, как отец снова проваливается в сон. Нужно было что-то сделать, чтобы его убедить. Она не могла позволить, чтобы человек, который заботился о Марио, оказался в опасности, чтобы отец вышвырнул Мерседес и ее мать на улицу. В обычное время дон Эусебио давно бы их выгнал, но сейчас, по счастью, его сильная натура была надломлена. Нехватка сна и избыток работы в тяжелейших условиях сделали его уязвимым и хрупким. Он все еще оставался заносчивым и самодовольным, пытаясь скрывать страх, но страх этот плескался в его глазах и толкал на малодушное попустительство. За последний месяц он так сдал, что казался дряхлым стариком. Его кожа побледнела и высохла, глаза выкатились, под ними набрякли мешки. Он совсем позабыл про внешний вид и гигиену.

Тереса медленно встала, твердо решив поступить так, как она и собиралась, как только узнала, что произошло с Марио. Нужно ехать к Артуро: его присутствие в Мостолесе ни у кого не вызовет подозрений. Она была уверена, что Марио – единственный, кто сможет убедить отца в серьезности ситуации. Может быть, он напишет родителям письмо, чтобы они никуда не ездили и приняли у себя дома Мерседес и ее мать. Она была уверена, что он сделает это.

Она вошла в гостиную и решительно направилась к телефону. Донья Брихида подняла голову от шитья.

– Ты куда?

– Мне нужно позвонить.

– Кому?

– Одному человеку, мама, – ответила она раздраженно.

Она набрала номер и дождалась гудка. Посмотрела на мать и повернулась к ней спиной. Услышав на другом конце линии мягкий голос доньи Матильды, Тереса почти шепотом попросила Артуро.

Донья Брихида напряженно вслушивалась в слова Тересы. Разобрав ненавистное имя, она выпрямилась, бросив рукоделие на колени.

– Да как ты смеешь звонить этому коммунисту?! Из моего дома! Я приказываю тебе немедленно повесить трубку.

Тереса, точно не слыша приказа матери, продолжила стоять к ней спиной.

– Тереса, я к тебе обращаюсь. Повесь трубку!

Тереса, ожидая, пока донья Матильда подзовет к телефону Артуро, недовольно повернулась и, закрыв рукой трубку, прошипела:

– Мама, ты можешь помолчать? Я говорю с другом Марио, который может нам помочь.

– Мне не нужна помощь этих людей.

Тереса снова отвернулась – в трубке зазвучал голос Артуро.

Не обращая внимания на бранящуюся мать, Тереса коротко переговорила с Артуро. И ровно в тот момент, когда разговор их закончился, палец доньи Брихиды нажал на рычаг, сбросив звонок. Тереса не пошевелилась: она успела и договориться о встрече, и попрощаться. Не удостоив хозяйку дома взглядом, она повесила трубку и вышла из гостиной.

– Могу я поинтересоваться, куда ты собралась? – Донья Брихида вышла в коридор вслед за дочерью. – Я не позволю тебе встречаться с этим…

Тереса повернулась к ней.

– Мама, нравится тебе это или нет, но я поеду к Артуро Эрральде. Он может оказаться очень полезным во всей этой истории с Марио.

– Посмотрим, что скажет на это твой отец.

Высокомерие доньи Брихиды разбилось о непоколебимую решимость дочери.

– Он только заснул. Я бы на твоем месте его не беспокоила. И кстати, я спросила у него разрешения, и он согласился.

Это было не совсем правдой, но она знала, что мать не отважится беспокоить отца.

Тереса тихо вошла в свою комнату, чтобы взять сумку. Мерседес крепко спала, на ее нахмуренном лбу отражались переживания последних дней. Тереса удостоверилась, что в сумке лежат удостоверение и профсоюзный билет, платок, несколько монет на трамвай и губная помада. Она по-прежнему выходила на улицу в старой неброской одежде, но снова начала носить туфли, красить губы, использовать сережки и слегка душиться померанцевой водой. Она знала, что ополченки, не брезгующие комбинезонами и мужскими штанами, тоже так поступают.

Тереса вышла из комнаты. В гостиной мать разговаривала с Чарито. Тереса на цыпочках дошла до кухонной двери и осторожно приоткрыла. Хоакина чистила картошку, сеньора Николаса перемывала гору посуды.

– Я ухожу. Ненадолго. Хоакина, не позволяй, чтобы их выставили на улицу.

Хоакина удивленно посмотрела на нее.

– А как же я этому помешаю? Тогда и меня выставят, хозяйке просто придется это сделать, и куда я тогда денусь?

– Я имею в виду, что, если это произойдет, не дай им уйти из подъезда. Пусть дождутся меня. Хорошо?

Сеньора Николаса снисходительно посмотрела на девушку.

– Если твой отец решит, что мы должны уйти, мы вернемся в Мостолес, и будь что Богу угодно. Я не собираюсь мыкаться по Мадриду с дочерью в таком положении.

– Дождитесь, пока я вернусь, слышите меня? Что бы ни происходило, дождитесь меня, умоляю вас.

Николаса ничего не ответила. Лишь продолжила намывать посуду, скопившуюся в каменной мойке.

Уличное солнце было таким жарким и тяжелым, что девушка сразу оказалась под раскаленной плитой. Документы у нее спросили только один раз, на выходе из трамвая. Тереса добралась до пансиона. Она нервничала: да, они узнали, что Марио жив и в безопасности, но она переживала, что отец выставит Мерседес и донью Николасу на улицу.

Дверь открыл Артуро. Они молча переглянулись. По выражению лица Тересы Артуро понял, что новости у нее хорошие.

– Что случилось? – спросил он нетерпеливо.

Она приблизила губы к его щеке, словно собираясь поцеловать.

– Марио жив, – прошептала она, улыбаясь, и отодвинулась, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Не может быть! Это точно? Где он?

– Т-с-с-с… – и она прикрыла ему рот рукой. – Нам нужно поговорить наедине.

Схватившись за руки, они пробежали по коридору. На цыпочках прокрались мимо двери гостиной, где несколько постояльцев пансиона сгрудились вокруг буфета, на котором стоял радиоприемник, и внимательно слушали голос диктора, перечислявшего последние поражения мятежников и воспевавшего невероятные победы республиканцев.

– Рассказывай, – потребовал Артуро, закрыв дверь комнаты. – Где он? Что с ним?

Тереса пересказала ему последние новости, доставленные Мерседес и ее матерью. Объяснила положение, в котором оказался Марио, не забыв упомянуть о том, насколько опасна ситуация и для него, и для тех, кто дал ему приют.

– Этот врач из Мостолеса абсолютно прав, – сказал Артуро задумчиво. – В последние недели многие телефоны в Мадриде прослушиваются. Таким образом пытаются выявить фашистов и сочувствующих восстанию. Власти больше боятся тех, кто остается в Мадриде, чем тех, кто оказался за его пределами. Что до Марио, то вам нужно действовать максимально осторожно. Побег, да еще и под чужим именем… Они должны быть в бешенстве и прочесывать каждый угол, чтобы найти его, – он помолчал, размышляя. – Скорее всего, ему помог кто-то изнутри, из тюрьмы. Сам бы он не смог этого сделать. Это невозможно.

– Но кто мог ему помочь?

– Не знаю, мало ли кто. В такие времена любой может как предать тебя, так и спасти тебе жизнь.

На какое-то время оба замолкли, погруженные в свои мысли.

– Артуро, я… я подумала, что ты мог бы съездить к нему.

– Не уверен, что это хорошая идея. Дело очень опасное. Марио в бегах…

– Мерседес сказала, что сначала тебе нужно будет повидаться с мостолесским доктором. А уж он решит, стоит вам с Марио встречаться или нет. Вот, смотри, она написала письмо, чтобы он знал, что тебе можно доверять.

Открыв сумочку, она достала оттуда листок бумаги с письмом Мерседес к дону Онорио. В нем говорилось, что у них с мамой все в порядке, и рассказывалось, кто такой Артуро и зачем едет. Всего четыре строки элегантным, острым и вместе с тем аккуратным почерком.

Тереса почувствовала, что Артуро чем-то недоволен.

– Что не так?

– Ты уже все решила.

– Марио – твой друг. Ты можешь свободно перемещаться, не вызывая при этом подозрений на каждом шагу.

– Не заблуждайся, Тереса: в Мадриде никто не может свободно перемещаться, мы все под наблюдением, и я в том числе. Многие знают о нашей с тобой связи и… – он замолк и отвел глаза, не в силах признаться Тересе в том, чего никогда не собирался раскрывать.

– Что не так с нашими отношениями?

– Ничего, просто ты… Твоя семья – это твоя семья, и ни ты, ни я не в силах этого изменить.

– Я думала, тебя это не волнует.

– Меня – нет, но других – да.

– Надо же, мне казалось, что единственными, кто страдает от предрассудков, являются мои родители, но оказывается, что, хотя все вы кричите о равенстве, справедливости и свободе, вы ничем от них не отличаетесь.

– Это тяжелое время для всех. Все так неопределенно.

– Ну а ты, что ты чувствуешь ко мне? У тебя тоже все неопределенно?

Артуро пристально посмотрел ей в глаза, схватил за талию и, преодолев сопротивление, привлек к себе.

– Ничто не изменит моих чувств. Но мы должны быть очень осторожны, Тереса. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, я не смогу простить себе этого.

– Моя семья оказалась в кругу врагов, мы находимся под подозрением, нас преследуют, считая безжалостными людоедами, вволю поглумившимися над беднотой, в руках которой сегодня по капризу судьбы оказались власть и оружие.

Молчание Артуро наполнило ее душу ужасом. Ее передернуло, и она резко отстранилась от него.

– Мне, пожалуй, пора.

Схватив сумочку, она увидела внутри второй листок, на котором Мерседес написала имена своего мужа и его брата. Поколебавшись мгновение, она все-таки решила обратиться к Артуро с последней просьбой – не для себя, но ради Мерседес.

– Я хочу попросить тебя еще кое о чем.

Артуро молча посмотрел на нее. Она передала ему листок.

– Здесь имена мужа Мерседес и его брата. Несколько дней назад, когда они работали в поле, их забрали ополченцы, посадили в свой грузовик и увезли, и с тех пор о них ничего неизвестно.

– Они не имели дел с полицией? Или, может, были фашистами или сочувствовали военному мятежу?

– По словам Мерседес, всю свою жизнь они возделывали землю и никогда не лезли в чужие дела. Судя по всему, инициатором их ареста стал другой крестьянин по кличке Меринос, с которым у мужа Мерседес было несколько стычек в последние месяцы. В результате этого Мериноса месяц продержали в тюрьме, и он решил отомстить.

– Ты ей веришь?

– С чего бы мне ей не верить?

– Ты ее совершенно не знаешь.

– Есть люди, которых знаешь всю жизнь, но понятия не имеешь, что они думают на самом деле. Есть и другие, которые настолько открыты, что достаточно посмотреть им в глаза, чтобы узнать правду, Мерседес из таких, – она отвела взгляд. – Ладно, ты и так уже достаточно сделал для меня и моей семьи. Попробую разузнать сама…

– И думать забудь, – оборвал ее Артуро, кладя листок с именами в карман, рядом с письмом к дону Онорио. – Не пытайся никого искать. Это слишком опасно.

Тереса устало улыбнулась, положила руку на дверную ручку, но затем обернулась.

– Мой отец тоже относится ко мне как к дуре, единственное предназначение которой – вести домашнее хозяйство. Считает меня слабой, вечно нуждающейся в мужской опеке, зависимой, неспособной жить без бесценных советов и помощи со стороны мужчины, даже если этот мужчина полный болван.

– Не сравнивай меня с твоим отцом, Тереса. Я просто не хочу, чтобы ты подвергала себя ненужному риску.

– Ты же подвергаешь такому риску себя, но мне и в голову не придет мешать тебе поступать так, как ты считаешь нужным. Разве ты и твои единомышленники не утверждаете, что у женщины, как и у мужчины, есть право на принятие собственных решений?

Артуро начал выходить из себя, видя бессмысленность их разговора.

– Я ничего тебе не запрещаю, Тереса, и никогда не сделаю этого. Я просто хочу тебя защитить.

Ее лицо скривилось в жалобной гримасе.

– Ваша опека меня душит.

– Тереса, я…

– Мне нужно идти, – резко оборвала она его, открывая дверь.

– Подожди, есть одна вещь, которую ты должна знать, про Чарито.

Она остановилась и повернулась к нему. Повинуясь жесту Артуро, медленно закрыла дверь, не сводя с него глаз.

– Что не так с Чарито?

Артуро подошел ближе и встал напротив нее.

– Предупреди ее, чтобы она держалась подальше от своих друзей, – голос Артуро звучал неуверенно, словно он не знал, какие слова подобрать. – В наше время общение с некоторыми людьми равнозначно смертному приговору.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. У моей сестры мало друзей – она как моя мать.

– Значит, что-то изменилось. Она часто заходит в одну квартиру в районе Саламанка.

– Нам уже и на улицу выйти нельзя?

– За этим зданием уже несколько дней следят, по всей видимости, в нем скрываются фашиствующие элементы.

– Фашиствующие элементы? – язвительно повторила она.

– Тереса, ты правда не понимаешь, чем я рискую, сообщая тебе об этом?

Тереса нахмурилась, ей хотелось заплакать, надавать ему пощечин и в то же время обнять его, спрятаться в его крепких объятиях. Все так запуталось, что она не знала, что ей думать и как поступать. Все было неопределенно.

– Я пытаюсь тебя предупредить.

Тереса скривилась и пробормотала короткое «спасибо».

Она уже несколько дней слышала, как Чарито уходит из дома после обеда, пользуясь тем, что мать дремлет в гостиной на кресле. Вернувшись, сестра до вечера запиралась в своей спальне. Тереса не видела в этих отлучках ничего странного. К тому же, несмотря на то, что они жили под одной крышей, их жизнь протекала настолько по-разному, что она не особенно обращала внимание на присутствие или отсутствие Чарито.

– Я сделаю для Марио, что смогу, и попробую выяснить, где Андрес и его брат, но обещать ничего не буду. Ситуация очень сложная.

– Не делай ничего такого, что может навредить тебе самому – и уж тем более ради меня.

– Ты – единственная, ради кого я что-то делаю.

На лице девушки обозначилась легкая улыбка. Она открыла дверь и сделала несколько шагов.

– Будут новости – позвоню.

Голос Артуро за ее спиной звучал устало и неуверенно. Тереса вздрогнула, как будто его слова пронзили ее холодом.

Тереса растерянно вышла на улицу. Несмотря на то, что Артуро пытался не показывать спешки, было видно, что он очень торопится: он опаздывал на вечернюю встречу Альянса антифашистской интеллигенции. В последние недели он вел себя странно, отчасти даже избегая ее, особенно после того, как познакомился с этим своим знаменитым писателем по имени Сендер. Их случайная встреча стала переломным моментом в отношениях Тересы и Артуро. С того самого дня Артуро стал жить и дышать ради кружка интеллектуалов, писателей, поэтов и художников, организовавшихся в антифашистский альянс, ей же туда, судя по всему, хода не было. Она понимала со всей очевидностью, что принадлежность к подозрительному семейству превращает ее в опасный балласт для человека левых взглядов, убежденного социалиста и республиканца, каким был Артуро. За последние недели Артуро высоко взлетел, его приняла левая интеллектуальная элита, что вызывало зависть и недовольство среди товарищей по взглядам и партии, включая Драко, и те не замедлили напомнить ему (Тереса ничего об этом не знала, но начала что-то подозревать), насколько опасно прогуливаться под ручку с дочерью подпевалы мятежников и сестрой фашистов. Тереса не могла понять, в какой степени Артуро отдаляется от нее, чтобы защитить, как он сам это утверждал, а в какой – чтобы защититься самому, как ей это казалось.

Повисший в воздухе вязкий зной отражал состояние ее души, переполненной тяжелыми неоформившимися мыслями. Несмотря на жару, она решила прогуляться по центру Мадрида. Ей нужно было развеяться, подумать о том, что принесет ей эта нелепая война. Она задавалась вопросом, сколько еще времени будет продолжаться хаос, воцарившийся в Мадриде, и что произойдет, когда, как верили многие, мятежники войдут в Мадрид. Будут ли репрессии, и чего от них ожидать? До нее доходило немало слухов о зверствах, творимых мятежниками в захваченных городах. Последним и самым страшным был слух о бойне в Бадахосе, в которой погибли сотни (а некоторые утверждали, что и тысячи) невинных людей. Она боялась за Артуро. Его связи с социалистической партией и левыми интеллектуалами могли обернуться и благом, и злом. Если в этой затянувшейся уже более чем на месяц войне победит Республика, дела у него и его друзей, скорее всего, сложатся хорошо, а у нее и ее семьи – несколько хуже. Но что, если все выйдет наоборот? Что, если мятежники смогут свергнуть законное правительство? Тогда последствия для Артуро, а значит, и для нее вместе с ним, будут ужасны. Ему могут запретить адвокатскую деятельность: чистки среди госслужащих, предпринимателей, специалистов и просто рабочих стали нормой по обе стороны фронта. И на что им тогда жить? Будущее их отношений и ее собственное будущее было очень неясно.

Тереса отдавала себе отчет, что революция, как называли войну одни, или мятеж, как называли ее другие, в любом случае обернется для нее поражением. То, что было хорошо для Артуро, угрожало ее семье. То, что могло навредить ее родителям, несло славу и почести человеку, с которым она хотела прожить свою жизнь.

С другой стороны, она уже больше месяца не видела ни одного из своих братьев. Близнецы осели в Бургосе, вступив в армию националистов. Хуан стал членом Фаланги, но пока не смог убедить Карлоса сделать то же самое – брат продолжал упорствовать. Новости о том, что они добрались до подконтрольной националистам территории, пришли через три недели после их отъезда в письме на имя Хоакины. Отправитель намеренно использовал служанку в качестве адресата, чтобы избежать перлюстрации письма по пути, об этом говорилось в другом письме, внутри первого, уже на имя Тересы. Автором второго письма был Карлитос. Он писал, что ему не близки идеи Фаланги, и рассказывал, что был свидетелем казней, учиненных синерубашечниками в Бургосе во время репрессий. Убивали не только сторонников Республики, но и тех, кого по какой-то причине заподозрили в контактах с профсоюзами, партиями Народного фронта и анархистами. Карлитос не вдавался в душераздирающие подробности и писал лаконично, осторожно и внешне нейтрально, словно не хотел ранить ничьих чувств. И все же Тереса видела между строк, что брат повидал немало страшного и отвратительного, но не нашел в себе сил и смелости возмутиться и пребывал в трусливом бездействии.

Что же до Марио, то она внутренне содрогалась, представляя себе, каково ему было сначала в тюрьме, а теперь в доме чужих людей: скрываться, словно преступнику, быть приговоренным к смерти за одно только желание сбежать от обрушившегося на него беззакония. Устав, она направилась в сторону Гран-Виа. Несмотря на удушливый зной, на улице было много людей. Город оживал, менялся: другая одежда, фригийские колпаки, пистолеты, плакаты на фасадах, роскошные особняки, захваченные различными группировками, члены которых вытаскивали элегантные кресла прямо на тротуар у входа и, сидя на них, болтали, гоготали и рассказывали о своих играх со смертью на фронте или в ночном патруле.

Кинотеатры, кафе и магазины работали почти как обычно. И все же люди начинали сознавать то, во что не хотели верить много недель: страна погрузилась в страшную Гражданскую войну. Тереса остановилась, пропуская два грузовичка с женщинами, которые вздымали в воздух кулаки и потрясали коммунистическими флагами. Ее впечатлила их самоотдача, убежденность, с которой они выбрасывали вверх руки, горячие крики в поддержку революции и борьбы с фашизмом. Тереса понятия не имела, что такое фашизм и чего на самом деле добивались восставшие. Она чувствовала себя совершенно потерянной, потому что в стане левых тоже царила полнейшая неразбериха относительно будущего и того, как следует его обустроить. В глубине души приверженность этих женщин республиканскому делу вызывала у нее глубокую зависть. Ей тоже хотелось бросить все, запрыгнуть на грузовик и уехать на фронт, чтобы отдать жизнь за свои убеждения. Она задумчиво смотрела, как они исчезают из вида под стук колес по новенькой брусчатке Гран-Виа. Затем Тереса пересекла площадь Ред-де-Сан-Луис, свернула на улицу Монтера и наконец дошла до площади Пуэрта-дель-Соль. У входа в метро ее остановили двое полицейских и потребовали документы. Впервые с начала войны официальные представители власти в форме просили ее предъявить удостоверение личности. Выяснив, куда она направляется, ее отпустили: теперь под подозрением оказался другой прохожий. Девушка прошла по улице Ареналь и оказалась на площади Орьенте напротив Национального дворца. Там прямо на земле в тени акации сидело двое мужчин, они по очереди затягивались короткой сигареткой, передавая ее друг другу. Рядом с ними стояла тележка с наваленными книгами. Тереса остановилась посмотреть.

– Если тебе что-то глянется, отдадим по дешевке.

Тереса взяла одну из книг. Судя по всему, ее украли из хорошей библиотеки: несмотря на варварское обращение – книги накидали в телегу кое-как, словно дешевый товар, – она была в идеальном состоянии.

– Откуда они у вас?

– Они принадлежали одному типчику в малюсеньких очечках, эдакой канцелярской крысе с высохшими от чтения мозгами. Но ты не волнуйся, святоши говорят, что на небо с собой ничего материального не прихватишь, и их бывший хозяин об этом наверняка знал, вот и оставил их нам, чтобы не тащить лишнего… – и они довольно заржали. – А он, точняк, отправился на небеса, уж так молился, так молился, перед тем как грохнуться на пол…

Оба хохотали до слез. Тереса поняла, что продавцы книг, должно быть, пьяны: рядом с ними валялась пустая бутылка из-под американского виски, которую они, по всей видимости, прихватили из того же дома, где забрали и книги.

Разглядывая обложки, Тереса слушала тупые шуточки, которыми обменивались эти книготорговцы по случаю. Она улыбнулась и подумала об Артуро, который весенними вечерами ходил по развалу на улице Куэста-де-Мойно в поисках интересных подержанных книг, разглядывая выложенный на деревянных прилавках товар. Он редко возвращался с покупкой, с горечью сетуя, что не может позволить себе заплатить за книги ни песеты: на такие траты денег ему не хватало. Впрочем, хотя своих книг у парня было мало, его страсть к литературе не осталась неудовлетворенной: благодаря доступу к университетской библиотеке и щедрости некоторых его товарищей, охотно одалживавших ему книги, он постоянно читал новых авторов.

Тереса достала из-под вороха книг толстый и довольно увесистый том. Он привлек ее внимание не только размерами, но и дорогой кожаной обложкой с позолотой. Название и автор, однако, были ей незнакомы: «Граф Монте-Кристо», Александр Дюма. Если бы Артуро был рядом, он точно рассказал бы ей, о чем этот роман. Отложив книгу в сторону, она продолжила поиски. Один из мужчин, увидев, что интерес Тересы может перерасти в покупку, поднялся с травы.

– Бери все, какие хочешь.

Она выбрала еще две книги: «Отверженные» Виктора Гюго и «Регентшу» Кларина. Тереса не знала, о чем они, но ей понравились названия и состояние: почти как новые. Девушка сложила их в стопку вместе с романом Дюма и накрыла ладонью.

– Сколько хотите за эти три?

– Двадцать реалов.

– Дам десять. Они все-таки ворованные…

– Пятнадцать и ни реалом меньше, – отрезал мужчина.

– Я могу на вас заявить.

– Можешь. Тогда ты останешься без книг, а мы – без денег от их продажи. У меня семь ртов, я никому не делаю зла.

– Тем, кто идет на фронт, платят по десять песет в день, дают еду и одежду. Чем не способ заработать на жизнь?

– Предпочитаю торговать тем, что другим уже не пригодится.

Повисла напряженная тишина. Тереса не знала, что делать. С одной стороны, ей хотелось купить эти книги, с другой – платить за то, что украдено у человека, застреленного трусливой пулей, казалось ей аморальным. Она подумала было позвонить Артуро и рассказать ему о сокровищах, которыми случайно завладела эта парочка, но он, скорее всего, уже ушел из пансиона. Тереса достала из сумочки пятнадцать реалов. Взяла книги под мышку и направилась к площади Дескальсас, чтобы оттуда пройти по Сан-Бернардо и сесть на трамвай до дома. Пока она стояла на остановке, к ней подошли две женщины лет сорока, одна очень высокая и крепкая, вторая – низенькая и тощая, неприятная и подозрительная, с перекошенным, словно от горечи, лицом. У той, что повыше, в руках была жестяная банка и какой-то плакатик с неразборчивой надписью.

– Мы собираем пожертвования для сирот ополченцев, погибших на фронте.

Тереса удивленно уставилась на них.

– Пожертвования для кого?

– Для детей, оставшихся сиротами, потому что их родители погибли в борьбе за нашу революцию.

Тереса непонимающе смотрела то на одну, то на другую.

– Товарищ, – вступила в разговор та, что помельче, – мы должны обеспечить этих детей, плод любви отважных мужчин и женщин, жертвующих свои жизни во имя нашей свободы. От нас зависит, каким будет их будущее.

– Да… но…

Она растерянно открыла сумочку и достала кошелек. У нее оставалась только одна песета. Тереса заколебалась. Ей совершенно не хотелось кидать эту монетку в банку и потом по жаре идти домой пешком. Ее мучила жажда, болели ноги, она устала.

– У меня осталась только одна песета.

– Даже одна песета будет большой помощью.

Женщины не просили – требовали.

– Да, – пролепетала Тереса, – но трамвай стоит пятнадцать сентимо.

– Пожертвуй песету и пройдись до дома пешком вместо зарядки. И дети-сироты, и твое здоровье скажут тебе спасибо.

– Но… я живу очень далеко, – запротестовала Тереса, прижатая к стенке женщинами, не собиравшимися ее отпускать.

– Ты что, отказываешься внести свой вклад в общее дело?

Одна из женщин повернулась к группе ополченцев, сидевших за столиком соседнего кафе, – они распивали пиво, болтали и смеялись. Двое из них встали, поправили пистолеты на ремнях и, не торопясь, подошли к женщинам. Тереса занервничала и почувствовала, как заколотилось ее сердце.

– Я не отказываюсь…

– Что-то не так, товарищи? – перебил ее один из ополченцев.

Прежде чем кто-то успел что-то сказать, Тереса опустила песету в щель жестяной банки. Сухой металлический лязг удара о другие монетки ознаменовал для нее свободу, она повернулась и быстро пошла по улице, чувствуя, как пот катится по лбу, как мокрое платье прилипает к коже на спине. Ее каблуки глухо стучали по брусчатке. Она понимала, что убегает, но от чего? От кого? Что вызвало в ней такой ужас? Если бы еще два месяца назад кто-нибудь потребовал бы от нее на улице пожертвований, которых она не хотела давать, она просто сказала бы «нет» и пошла дальше, но мир изменился настолько, что отказ пожертвовать одну песету мог привести к большим проблемам. Тереса глубоко вдохнула и резко выдохнула, наполнив и опустошив легкие, пытаясь успокоиться. Обернулась, чтобы удостовериться, что за ней никто не идет. Зашла под крыльцо какого-то подъезда и укрылась от солнца. Какое-то время она просто дышала, прижимая книги к груди, словно пытаясь защититься ими от своих страхов, от того безграничного и иррационального ужаса, который только что пережила.

Наконец она вышла на улицу Хенераль-Мартинес-Кампос и увидела вдали балконы своего дома. На одном из них стояла Хоакина, сворачивая то ли полотенце, то ли какую-то тряпку, вывешенную на перилах. Тересу это удивило, поскольку мать никогда не разрешала развешивать белье и одежду на балконе. Она подняла руку, но служанка ее не увидела или притворилась, что не увидела. Тереса очень устала. Туфли на голые ноги, долгая дорога и жара привели к тому, что сбитые ноги горели огнем, в горле пересохло, словно она наелась песка. Несколько раз за долгую дорогу к дому она пожалела, что купила книги, не только из-за их веса, но и из-за того, сколько времени ей пришлось идти пешком. Она боялась, что отец выгнал Мерседес и ее мать и теперь они сидят внизу в подъезде или, того хуже, возвращаются обратно в Мостолес. Чувство вины и собственной безответственности заставило ее поторопиться, не обращая внимания на боль в ногах.

Войдя в подъезд, девушка с облегчением перевела дух, наслаждаясь прохладой. Уже подходя к двери на лестницу, она услышала тихий голос Модесто.

– Ах, сеньорита Тереса, слава богу, вы вернулись… Вы же знаете, сеньорита, что я всегда верно служил вашей семье…

– Что случилось, Модесто? – услышав сбивчивую и заискивающую речь консьержа, который словно оправдывался в чем-то, Тереса заволновалась.

– Сеньорита Тереса, – он поднял глаза от пола и пристально посмотрел на нее, – пришло не меньше дюжины вооруженных людей. Я и дернуться не успел, а они уже были наверху. Я не успел предупредить… Не успел ничего сделать, чтобы их остановить. Вы же знаете, как обстоят дела. И ваши родители…

– Что с моими родителями? – закричала она, доведенная до отчаяния его бесконечным монологом.

– Их забрали, сеньорита, забрали обоих…

Тереса уже не слушала консьержа и быстро поднималась по лестнице.

– Сеньорита Тереса, я здесь ни при чем, клянусь вам. Вы же знаете, что я всегда очень уважал вашу семью.

Слова Модесто летали в голове у Тересы вперемешку со стуком каблуков по ступеням. Она позвонила в звонок и нервно, напряженно заколотила в дверь.

Хоакина открыла почти сразу. Глаза у нее были заплаканные.

– Сеньорита Тереса…

– Что произошло? Модесто сказал, что родителей забрали.

В коридоре появились Мерседес и ее мать, на лицах у них было озабоченное выражение.

– Приди вы чуть раньше, сами бы увидели, – сказала служанка трясущимся и виноватым голосом. – Они искали сеньорито Марио. Ох, сеньорита, они все перевернули вверх дном. Ваш отец сказал им, что не знает, где он, но они и слушать не хотели. Они что-то знали, сеньорита, – она была готова разрыдаться и вытирала уголки глаз и свой огромный толстый нос краешком черного засаленного передника. – А когда поняли, что его нет, я имею в виду сеньорито Марио, так вот, когда поняли, что его нет, забрали и вашего отца, и вашу мать. Какая беда, сеньорита, какая беда! А я, сеньорита, ни слова им не сказала, клянусь вам, – и она прижала скрещенные пальцы к губам. – Слава богу, что ни вас, ни сеньориты Чарито не было дома.

Служанка не переставала истово креститься, рисуя в воздухе перед лицом странный узор.

– Моей сестры нет дома? – спросила Тереса.

– Она пришла несколько минут назад, – ответила Мерседес. – Говорит по телефону.

Тереса вздохнула, сдерживая беспокойство.

– Вы знаете, куда их увезли?

– Они сказали, в Главное управление безопасности, – ответила Хоакина. – Сеньорита Чарито сейчас звонит туда, чтобы хоть что-то разузнать… Боже правый, какая беда!

– Это были гвардейцы или ополченцы?

Три женщины молча переглянулись.

– По правде говоря, я не знаю, – сказала, наконец, Мерседес. – Они были в форме…

– Я думаю, сеньорита, что это были ополченцы в форме гвардейцев, – перебила ее Хоакина.

Тереса направилась в гостиную, остальные последовали за ней. Ее сестра говорила по телефону. Прижав трубку к уху, она сосредоточилась на разговоре, внимательно слушая собеседника. Ее глаза впились в Тересу.

– Что-нибудь узнала? – спросила Тереса сестру, когда та повесила трубку.

– Нет. Пока нет. В Главном управлении безопасности сказали, что они никого не арестовывали.

Тересе почудилось что-то странное во взгляде сестры, какой-то упрек.

– Как это могло произойти?!

– Вот ты нам и скажи! – обвиняюще ответила Чарито.

– О чем это ты?

– О том, что кто-то настучал, что Марио объявился, и они пришли его искать.

– А я здесь при чем?

– А ты разве сейчас не от своего жениха?

– С каких это пор я должна отчитываться перед тобой, куда я ухожу и откуда возвращаюсь?

– Ты говорила с ним о Марио?

Тереса неловко пожала плечами. Она не понимала причины допроса, которому ее подвергла младшая сестра.

– Разумеется, говорила, он может нам помочь…

– Вот он нам и помог, донеся на нас.

– С ума сошла? Артуро никогда бы так не поступил.

– С чего это ты так уверена?

– Если бы это был Артуро, как ты утверждаешь, они пришли бы не сюда, а туда, где скрывается Марио.

– Может, и нет. Может, он решил выслужиться перед своими и заодно убрать со своего пути тех, кто мешает вашим с ним отношениям.

Тереса ошеломленно уставилась на нее.

– Да как тебе такое в голову пришло?

– А что тут такого? Гвардейцы, которые якобы искали Марио, пришли как раз тогда, когда тебя не было дома. А ты тем временем спокойно ходила за покупками, – и Чарито показала глазами на стопку книг, которую сестра до сих пор держала в руках. Тереса посмотрела на книги и, словно только теперь осознав, сколько они весят, положила стопку на стол.

– Я не собираюсь объясняться перед тобой и рассказывать, куда я хожу, что делаю и что покупаю.

– Да, но согласись, что все очень удачно совпало, – и она снова ткнула пальцем в стопку книг на краю стола. – Это он отправил тебя за покупками, или ты сама догадалась? А может, вы вообще это вместе придумали? Пока ты развлекаешься где-то в городе, другие делают всю грязную работу и убирают с вашей дороги тех, кто вам мешает. И дело сделано.

– Поверить не могу, что ты смогла додуматься до такого…

– Ну, с кем поведешься.

– А ты сама, где ты была?

– Нигде.

– Нигде? А, может, в доме, где собираются фашисты? Ты что, хочешь, чтобы тебя убили, чтобы нас всех убили?

Чарито даже не смутилась. Скрестив руки на груди, она криво усмехнулась и подняла брови.

– Откуда знаешь? Жених рассказал?

– Какая разница? Вопрос в том, что тебя не должны видеть в компании фашистов.

– Уж лучше быть в компании фашистов, чем гулять с красным, готовым продать твою семью, чтобы заполучить тебя.

– Помимо твоих чудовищных домыслов, у тебя есть хоть какие-то доказательства того, о чем ты говоришь?

Чарито высокомерно улыбнулась.

– Спроси у Хоакины. Она подтвердит тебе мои слова.

Обе повернулись к служанке, которая, казалось, уменьшилась под грузом навалившейся на нее ненужной ответственности.

– Хоакина, выкладывай.

Молящий и вместе с тем твердый голос Тересы, уверенность в том, что это все происки сестры, еще больше напугали служанку. Она не могла выговорить ни слова.

– Я… – нервничая, она мяла краешек передника, теребя его в руках, и нервно дышала, словно ей не хватало воздуха, – сеньорита Тереса, дело в том, что я…

– Она слышала, как один из гвардейцев сказал, что они узнали, что Марио Сифуэнтес жив, от Артуро Эрральде.

Оглушительный голос Чарито звенел в ушах Тересы подобно колоколу. Слова сестры ранили ее. Она снова повернулась к Хоакине и умоляюще взглянула на нее, служанка опустила глаза в пол и кивнула, словно стыдясь сказанного.

– Хоакина, ты хорошо расслышала это имя?

– Да, сеньорита. Очень хорошо. Эти слова и имя, Артуро Эрральде. Я же не знала, что вы встречаетесь именно с ним, не знала его имени, но так все и было, сеньорита. Точно так, как говорит ваша сестра.

Тереса подошла к телефону и набрала номер пансиона. Донья Матильда сказала, что Артуро вышел вскоре после нее. Тереса попросила передать, чтобы он срочно позвонил ей.

– Боже правый, – пробормотала Тереса озабоченно, растерянно глядя по сторонам. – Что же делать? Бедная мама. Это ее убьет.

– Я уже сказала твоей сестре, – вмешалась в разговор Мерседес, – что твой отец крикнул, выходя, чтобы звонили Никасио Саласу и что его телефон у него в записной книжке в кабинете.

– Я уже это сделала, – недовольно сказала Чарито, – никто не отвечает.

– Нужно продолжать звонить, – сказала Тереса. – Займись этим.

– А ты, – презрительно спросила Чарито, – чем займешься ты?

Тереса посмотрела на свою сестру, не говоря ни слова. То ли из-за жары, то ли из-за духоты ей вдруг стало тяжело дышать. Она поднесла руку к груди.

– Хоакина, пожалуйста, принеси мне стакан воды, – служанка исполнительно кивнула и опрометью метнулась на кухню. – Я пойду их искать.

– Куда? – подняла брови Чарито. – В Главном управлении безопасности мне сказали, что ничего о них не знают.

– Может быть, их забрали не туда… Может, это вообще были не гвардейцы. Нужно сохранять спокойствие. Первым делом подадим заявление.

– Я пойду с тобой, – решительно сказала Чарито.

– Нет. Продолжай пытаться связаться с этим человеком. Если позвонит Артуро, расскажи ему, что произошло. Я не могу поверить, что он как-то с этим связан.

Тереса попыталась разглядеть в глазах сестры хоть капельку доверия ее словам или сомнение в словах Хоакины, но поняла, что Чарито приговорила Артуро навсегда. Было очевидно, что она, как и мать Тересы, никогда не смирится с тем, чтобы социалист, писатель и, по их мнению, человек без будущего стал частью их семьи.

– Я пойду с тобой, – сказала Мерседес.

– Не знаю, в твоем положении тебе не следовало бы…

– Я беременная, а не калека. И мне полезно гулять. Дома я задыхаюсь.

В этот момент в гостиную вошла Хоакина со стаканом воды. Тереса медленно выпила все до дна, чувствуя, как прохладная жидкость струится по пересохшему горлу.

– Сеньорита, – Хоакина продолжала теребить пальцами краешек своего передника, – мне бы выйти за покупками. Кладовка почти пуста, молока и сахара нет, а мне подсказали одно место, где можно прикупить мяса и оливкового масла.

– Хорошо, Хоакина, отправляйся за покупками.

– Но, сеньорита, дело в том, что хозяйка не оставила мне денег, а у меня…

– Не беспокойся, я сейчас все тебе дам.

– Я пойду с Хоакиной, – сказала сеньора Николаса.

Служанка благодарно посмотрела на нее.

Тереса внезапно почувствовала, как горят ее натертые ноги. Взяв книги и сумочку, она пошла в свою комнату, положила вещи на маленький столик, разулась и упала на кровать, закрыв глаза. В ее голове вертелись слова Чарито и обвинения против Артуро. Она подумала о матери, запертой где-то в темноте. Открыла глаза и села, в голове роились тревожные мысли. В этот момент в дверь просунулась голова Мерседес.

– Можно?

Мерседес вошла в комнату и села на кресло у стола.

– У тебя все ноги сбиты.

– Знаю. Это все жара и голые ноги. Да еще и пришлось идти пешком от самого центра, потому что я осталась без денег, – Тереса помолчала, затем повернулась к Мерседес и спросила: – Ты слышала то же, что и Хоакина?

Мерседес покачала головой.

– Артуро не способен на такое, я хорошо его знаю. Они с Марио друзья, а я… – она помолчала мгновение, сглотнула и снова посмотрела на Мерседес, – расскажи мне, как все было.

– Я прилегла и проснулась от того, что кто-то трезвонит и барабанит в дверь. Выйдя в коридор, я увидела группу мужчин, ворвавшихся в квартиру, – они расспрашивали о Марио. Твой отец отвечал, что ничего не знает о нем со дня пожара в тюрьме. Они обыскали дом, открывали и закрывали все двери. Старший сказал, что вместо Марио они заберут твоих родителей.

– А когда Хоакина услышала имя Артуро?

Мерседес пожала плечами и покачала головой.

– Понятия не имею. Она, как и твоя мать, постоянно ревела и ходила за гвардейцами, пока те обыскивали дом. А когда пришла Чарито, то рассказала ей, что произошло и что она слышала, как один из них говорил про Артуро.

Тереса посмотрела в окно. Через жалюзи просачивались солнечные лучи.

– Пойдем. Мне нужно разыскать своих родителей, пока не стало слишком поздно.

Тереса надела альпаргаты. Чувствуя, что ноги болят не так сильно, она в сопровождении Мерседес вышла на улицу. И девушки отправились на поиски наперегонки со временем. Тересу приводила в ужас мысль о том, что скоро стемнеет. Все самое страшное происходило под покровом ночи. К утру надежда найти родителей живыми могла разбиться вдребезги об их имена в списках расстрелянных или, того хуже, о фотографии их бледных размытых лиц среди сотен других, таких же беззащитных, забрызганных кровью, искаженных гримасой страха, последним криком, последним воспоминанием перед пустотой, перед смертью, перед тишиной. Она помнила, как с ужасом вглядывалась в эти лица, когда отчаянно искала Марио. Так продолжалось до тех пор, пока у них дома не появились Мерседес и ее мать и не принесли благую весть о том, что Марио жив. Спускаясь по лестницам в сопровождении Мерседес, она чувствовала, как по спине у нее бежит холодок. Что если она не успеет?