Марио открыл глаза. Первым, что он увидел, была женщина в черном платье и сером переднике. Она доставала из стоявшей у него в ногах ивовой корзины белье и складывала на деревянный стол. Женщина так сосредоточилась на своем занятии, что не заметила, что Марио наблюдает за ней. Марио обвел глазами помещение: он лежал на мягком шерстяном матрасе в прохладной белой комнате. Напротив было маленькое окно, в которое ярко светило полуденное солнце. Частички пыли, зависшие в солнечных лучах, контраст светлого пятна в центре и темноты по углам давали ощущение покоя. В комнате не было никакой мебели и утвари, кроме кровати, грубо сколоченного стола и вытертой скамьи, на которой сидела женщина. Марио сглотнул слюну и почувствовал, что в горле у него сухо, как в пустыне. Он попытался подняться, но сильная боль парализовала его, заставив испустить жалобный стон. Услышав его, женщина повернулась, отложила то, что было у нее в руках, встала и подошла к Марио.

– Постарайся не двигаться, рана может открыться и пойдет кровь.

У нее было круглое морщинистое лицо и седые волосы, разделенные двумя проборами на три равные части и собранные на затылке в пучок – такая прическа придавала ей сухой и недовольный вид.

– Где я?

– В Мостолесе. В безопасности. Как ты себя чувствуешь?

Марио на мгновение задумался, вспоминая, как он сюда попал и почему у него болит спина на уровне лопаток.

– Мне больно.

– Еще бы: дон Онорио достал из тебя пулю. По его словам, она почти дошла до сердца.

В этот момент в комнату вошел худой, жилистый и костлявый мужчина лет шестидесяти с беретом на голове. Он выглядел грубо и нелюдимо, как выгоревший на солнце и пропитавшийся землей крестьянин.

– Он пришел в себя? – спросил он равнодушно.

– Только что, – ответила женщина, возвращаясь к корзине с бельем.

Мужчина медленно подошел к Марио.

– Как ты?

– Мне больно.

– Это нормально. Врач не может понять, как ты вообще умудрился перелезть через забор. Ты потерял много крови.

Марио поморщился и огляделся.

– Как я оказался здесь?

– Я нашел тебя во дворе едва живого. Благодари дона Онорио, если бы не его золотые руки, ты бы уже кормил червей.

Женщина взяла пустую корзину и оперла ее о мощное бедро.

– Пойду принесу бульона. Дон Онорио сказал, что, когда он очнется, ему нужно поесть.

– А я, пожалуй, схожу за самим доном Онорио. Ты пока отдыхай и не вздумай двигаться, по крайней мере до прихода врача.

Марио остался один. Он уставился в неровный белый потолок, с которого спускался витой провод с потемневшей лампочкой. Было слышно, как женщина говорит с кем-то в другой комнате, как глухо стучит фаянс, словно кто-то ставит на стол тарелки или чашки. Спустя некоторое время в спальню вошла другая, гораздо более молодая женщина с округлившимся животом. Она была загорелая и красивая, но Марио обратил внимание на что-то деревенское в ее облике, она была не похожа на мадридских девушек. В руках у крестьянки была белая фаянсовая миска, над миской вился пар. На запястье висел платок. Она шла очень осторожно, чтобы не споткнуться и не разлить горячую жидкость.

– Привет, Фаустино, – сказала она, улыбаясь и не отрывая глаз от миски. – Я рада, что тебе уже лучше.

Марио вспомнил, что в выданных ему документах стояло имя Фаустино.

– Я принесла тебе куриного бульона, он мертвого способен поднять. Тебе понравится.

Поставив миску на стол, она подошла к кровати, приветливо улыбаясь.

– Дай-ка я тебе помогу.

Она положила в изголовье еще одну подушку, и Марио потихоньку начал садиться, шипя каждый раз, когда спину простреливало болью. Когда наконец ему удалось окончательно сесть, опершись о подушки, он закрыл глаза и обмяк, как после титанической работы.

– Подожди, подожди немного, – сказал он девушке, увидев, что та взяла бульон, чтобы его покормить. – Голова кружится.

– Неудивительно. Мы едва смогли влить в тебя немного жидкости, у тебя, наверное, совсем нет сил.

Она терпеливо стояла и ждала, пока он придет в себя. Он медленно отхлебнул бульона, чувствуя, как горячая соленая жидкость течет по горлу, наполняет желудок и прогоняет слабость.

– Спасибо! Отличный бульон. Как тебя зовут?

– Мерседес. Мою маму, которая только что вышла от тебя с бельевой корзиной, зовут Николаса, а мужчину, который отправился за врачом, – дядя Маноло, в смысле просто Маноло. Он дядя моего мужа, и это его дом.

Говоря, она поправляла постель, точно заботливая медсестра. Когда она приблизилась к изголовью, Марио почувствовал запах чистого женского тела.

– Нам нужно знать, кому сообщить о тебе. Ты здесь уже два дня, в жару, в бреду. Мы думали, ты не выкарабкаешься, так тебе было плохо. Скажи, где живет твоя семья, и мы сообщим, что ты в порядке, – она запнулась и отвела глаза. – Уверена, они очень переживают за тебя. Мы знаем только, что тебя зовут Фаустино Моралес Корраль, – женщина на мгновение умолкла и исподлобья неуверенно посмотрела на него, – и что ты ехал из тюрьмы Модело.

– Я не Фаустино Моралес, – ответил он, глядя ей в глаза. – Меня зовут Марио Сифуэнтес Мартин, я из Мадрида.

Мерседес открыла было рот, чтобы что-то сказать, но тут послышались приближающиеся голоса ее матери, Маноло и доктора. Первым в комнату – решительным шагом и с улыбкой на лице – вошел дон Онорио с черным чемоданчиком в руках. Доктор смотрелся гораздо выше и массивнее дяди Маноло, при этом был лысоват и носил усики щеточкой. На нем был расстегнутый коричневый пиджак, такого же цвета штаны и светлая рубашка с застегнутым воротничком. При этом ни галстука, ни шляпы Марио не заметил. Мерседес, смутившись, благоразумно отошла в сторону и взяла в руки чемоданчик, который, не глядя, протянул ей дон Онорио.

– Как там мой пациент? – он взял Марио за запястье и, не отрывая глаз от вытащенных из кармана пиджака часов, несколько секунд прислушивался к биению его сердца, считая пульс. Затем потрогал лоб, посмотрел глаза. – Жар практически ушел. Он что-нибудь ел?

– Весь бульон съел, – тут же ответила Мерседес.

– Вот и хорошо. Тебе нужно отъедаться, но очень понемногу, чтобы восстанавливать силы. Дай-ка я посмотрю твою рану.

Он осторожно повернул Марио к стене. Обнаженный торс юноши скрывала только легкая хлопковая простыня и тонкое шерстяное покрывало. Дон Онорио снял с Марио повязку и потрогал рану, вызвав сдавленный стон.

– Сильно болит?

– Терпеть можно.

– Рубцуется хорошо, главное не торопиться.

Пока доктор осматривал пациента, никто не произнес ни слова. Закончив обрабатывать рану, дон Онорио помог Марио сесть обратно.

– Что ж, Фаустино, понадобится еще несколько дней.

– Он не Фаустино, – тихо сказала Мерседес.

Все молча переглянулись.

– Но… – пробормотал дон Онорио, – в твоих документах было написано…

– Я воспользовался чужим именем, чтобы сбежать…

– Понятно, – кивнул доктор с серьезным выражением на лице. – Так кто же ты тогда?

– Меня зовут Марио Сифуэнтес Мартин, я живу в Мадриде с родителями, братьями и сестрами. С конца июля меня держали в тюрьме Модело, но уверяю вас, я вовсе не преступник. По правде говоря, я не знаю, за что меня посадили… Мне сказали, что за то, что у меня были друзья-фашисты. Но я ничего не делал, а политика – это последнее, о чем говорили в университете, где я учился праву, – его ослабевший мозг отчаянно искал нужные слова, чтобы незнакомые люди ему поверили. – Мой отец – врач…

– Твой отец – врач?

– Да, его зовут Эусебио Сифуэнтес Барриос. Он работает в больнице Принсеса.

– Я его знаю.

Марио улыбнулся, как человек, ставший свидетелем чуда.

– Вы знаете моего отца?

– Да, мы пересекались с ним несколько раз. Если меня не подводит память, он у тебя акушер? – Марио, улыбаясь, кивнул головой. – Я сообщу ему, что ты здесь, только скажи мне одну вещь: как тебе удалось сбежать?

Марио в подробностях рассказал, как выбрался из тюрьмы и как убежал, когда грузовик, в котором его везли на фронт под чужим именем, остановился в полях.

– Не знаю только, как я очутился здесь, – закончил он, оглянувшись по сторонам.

– Маноло нашел тебя во дворе. Видимо, ты перебрался через стену, да там и остался. Сейчас ты в его доме, он, Николаса и Мерседес следят за тобой. Не волнуйся, они хорошие люди. Меня зовут Онорио Торрехон, я врач Мостолеса. Мы сделаем все, чтобы поставить тебя на ноги, особенно теперь, когда мы знаем, кто ты.

– Умоляю вас, сообщите моим родителям. Они, наверное, с ума сходят после того, что произошло в тюрьме. Боюсь даже подумать, каково им приходится, особенно маме.

– Мы так и сделаем, не волнуйся, но следует соблюдать осторожность. Ты – политический заключенный, а значит, для этих людей ты хуже уголовника. Уверен, что тебя уже ищут. Телефон использовать нельзя, я ему не доверяю, – он ненадолго задумался. – Я найду способ сообщить твоему отцу так, чтобы не подставить никого под удар.

– Я не хочу быть обузой. Уйду, как только смогу встать…

– Не переживай, никто, кроме нас, не знает, что ты здесь. Тебе нельзя двигаться еще несколько дней. Во-первых, ты очень слаб, а во-вторых, тебе не стоит показываться на людях. Отсюда до Мадрида много постов, и, если ты попадешься ополченцам, они с удовольствием тебя пристрелят.

Марио кивнул. Дон Онорио дал женщинам несколько советов по уходу за раненым и вышел вместе с Маноло на улицу.

– Меня беспокоит, Маноло, что вы с женщинами подвергаете себя большой опасности. Его наверняка ищут повсюду, под каждым камнем.

– Подготовлю погреб на всякий случай.

– Лучше сразу спрячь его там. В погребе не так жарко, а для тебя будет меньше риска. Если выяснится, что ты укрываешь в своем доме беглеца…

– Об этом никто не знает.

– Как бы то ни было, лучше спусти его в погреб, на всякий случай.

– Меня больше беспокоит Мерседес…

– Меня тоже… – Дон Онорио серьезно посмотрел на соседа, кинул взгляд на дом, чтобы убедиться, что женщины остались внутри, и тихо произнес: – Я ничего не сказал, чтобы не волновать их, но вчера вечером к Николасе приходили.

– Кто?

– Какая разница. Главное, что они искали Мерседес. Мы сказали им, что мать с дочерью уехали из Мостолеса. Они вроде поверили, но… – он нервно вздохнул, – нужно увезти ее из Мостолеса, да поскорее. Сегодня донести может любой, нельзя доверять даже собственной тени.

Старый Маноло покачал головой.

– Им некуда идти, Онорио, – он цокнул языком и поднял брови, глядя на дом. – На всякий случай отправлю их прятаться в погребе вместе с парнем.

– Делай, как считаешь нужным, – доктор на какое-то время задумался. – Может быть, уже сегодня у меня будет решение для Мерседес. Потом все расскажу.

Дон Онорио распрощался с Маноло и пошел домой по улице Вакас. Войдя к себе, он сел за письменный стол и отыскал записную книжку, в которой хранил номера телефонов, имена и адреса всех своих коллег, друзей и знакомых. Жена спросила его, как там Николаса и Мерседес. По совету мужа она не встречалась с ними с того самого дня, когда забрали Андреса и Клементе. Она даже не знала, что у Маноло дома появился раненый. Времена настали опасные, и лучше было знать как можно меньше. Дон Онорио отыскал имя Эусебио Сифуэнтеса. Сняв трубку, он попросил телефонистку соединить его с лежавшим перед ним номером.

– Сколько времени это займет?

– Не знаю, сеньор, связь очень плохая, может получиться дольше обычного.

– Пожалуйста, сделайте все, что в ваших силах, сеньорита, это очень срочно.

Телефон несколько раз звякнул. Хеновева опередила отца.

– Да, минутку.

И девочка протянула папе тяжелую трубку.

– Твой звонок в Мадрид.

Дон Онорио прижал трубку к уху. Сел, ожидая, пока его соединят с Сифуэнтесами.

– Да, могу я поговорить с доном Эусебио Сифуэнтесом? – Короткая пауза. – Меня зовут Онорио Торрехон, я врач и коллега вашего отца. А когда он будет? – он внимательно выслушал ответ говорившей с ним Тересы Сифуэнтес. – Понятно. А завтра?.. – и он снова умолк, перебитый Тересой. – Дело очень срочное, сеньорита… С вашей матерью? Да, конечно, передайте ей трубку.

Ожидая, врач тяжело смотрел на жену.

– Да, здравствуйте, донья Брихида, очень приятно. Меня зовут Онорио Торрехон, я врач из Мостолеса. Мне срочно нужно поговорить с вашим супругом, это очень важно… – он замолк и опустил глаза в пол. – Да, но это не телефонный разговор. Завтра у вас будут гости, примите и выслушайте их, пожалуйста.

Умолкнув, он внимательно слушал, как донья Брихида устало и не очень внятно объясняет, чем сейчас занят ее муж. Дон Онорио, исполненный сочувствия, пытался представить себе, как страдает эта женщина в ожидании новостей о сыне, но не отважился сказать ей ни слова. Брат Кресенсио (бывший директор газеты, сохранивший немало связей в Мадриде) предупредил его, что по телефону следует говорить очень осторожно, потому что многие линии прослушиваются на предмет призывов к восстанию. До него доходили новости о попытке поджога тюрьмы Модело и о жестких мерах, которые пришлось применять к разгоряченной толпе, жаждавшей крови и отмщения после жутких новостей о репрессиях, учиненных мятежниками в Бадахосе, и о массовых убийствах там, где проходила мятежная армия, поддерживаемая африканцами и фалангистами. В ночь пожара прошел военный суд над политическими заключенными, военными и теми, кого заклеймили фашистами. Казни производились без особого разбирательства, полсотни человек признали виновными в попытке поджога тюрьмы и расстреляли. Побег сына доктора Сифуэнтеса под чужим именем ставил его вне рамок закона. Его должны были искать в каждом уголке окрестностей Мостолеса. Поэтому-то, к своему глубокому сожалению, для общего блага дон Онорио был вынужден скрывать от несчастной матери новости о том, что ее сын жив и в безопасности.

– Хорошо. Завтра с раннего утра ждите от меня новостей. Прошу вас отнестись к ним серьезно, сеньора Сифуэнтес, уверяю вас, это очень важно. Вы по-прежнему проживаете в доме номер 25 по улице Хенераль-Мартинес-Кампос? Да, второй этаж, правая сторона. Да, у меня так и записано. Большое спасибо за уделенное время, донья Брихида, передавайте от меня привет супругу. Всецело ваш, сеньора.

Повесив трубку, он напряженно повернулся к жене. Затем обратился к дочери, стоявшей рядом с матерью:

– Хеновева, сбегай к своему двоюродному брату Бенито и скажи ему, чтобы зашел поскорее, мне немедленно нужно с ним поговорить.

Девочка вышла из комнаты. Оставшись вдвоем с доньей Элоисой, дон Онорио подошел к ней и положил руку на плечо.

– Я собираюсь отправить Мерседес и ее мать в Мадрид. Сегодня же ночью.

– Куда именно?

– В один приличный дом. Не волнуйся за них, они будут в порядке.

– А я смогу навестить их?

– Не стоит.

– Но я хотела бы проститься с ними.

– Они уедут утром, тогда и простишься. Чем меньше суеты будет вокруг их дома, тем лучше для всех. Пойду сообщу им, чтобы готовились. Если Бенито придет без меня, пусть дождется.

Он вошел в дом дяди Маноло через заднюю дверь, со двора. Сеньора Николаса стояла у плиты, помешивая булькающий гороховый суп.

– Николаса, на рассвете мой племянник Бенито отвезет вас в Мадрид.

– Но мы никого не знаем в Мадриде.

В этот момент в комнату вошел старый Маноло. Мужчины переглянулись.

– Я нашел, куда отправить наших женщин.

Николаса и старик вопросительно уставились на врача. Тот встал и отправился в комнату, где лежал Марио. Остальные последовали за ним.

– Как ты, Марио?

– Хорошо, вы разговаривали с моей семьей?

– Да, но не сказал им, что ты здесь.

Глаза Марио непонимающе распахнулись.

– Я понимаю, что тебе не терпится, чтобы они узнали хорошие новости, но я не стал говорить об этом по телефону. Меня предупреждали, что многие линии прослушиваются, не удивлюсь, если это относится и к твоему дому. Кроме того, отсюда вся связь идет через телефонисток, и они тоже могут слушать разговоры. Я счел риск слишком высоким.

– Не думаю, что я кому-то настолько нужен.

– Может и не нужен. Но времена сейчас такие, что лучше соблюдать благоразумие. Скажи мне вот что, Марио: как думаешь, твои родители смогут на какое-то время приютить у себя дома Мерседес и ее мать? На несколько дней, пока все не успокоится. Они тоже в большой опасности, столь же незаслуженно, как и ты.

Марио растерянно посмотрел на врача, потом на сеньору Николасу, стоявшую за ним, потом на Мерседес, как раз входившую в комнату, и наконец на дядю Маноло, застывшего у дверей. Затем пожал плечами.

– Ну… Я думаю, проблем не будет. Квартира большая…

– Отлично. Они-то и передадут твоим родителям важные новости. Я займусь всем необходимым, чтобы они сегодня же ночью уехали из Мостолеса. Так твоя семья узнает, что ты жив и в хороших руках, и никому не нужно будет рисковать, – он повернулся к растерянным и ошеломленным женщинам. – Готовьтесь, выезд на рассвете.

Когда повозка Бенито остановилась напротив дома номер 25 по улице Хенераль-Мартинес-Кампос и Мерседес подняла глаза и посмотрела на здание, по спине ее пробежал холодок, хотя утреннее солнце уже нагрело воздух.

– Приехали, – сказал Бенито, спрыгнув с козел. – Вот этот дом.

– Пойдем, дочка, – потянула ее за собой сеньора Николаса, спускаясь с задка повозки, – ты, должно быть, очень устала.

Трясучая повозка действительно измотала ее и заставила болеть все тело. Они выехали из Мостолеса затемно. Молча, с зареванными лицами, словно беженки, прячась под одеялами между мешков с шерстью. Вместе с домом они оставляли всю свою жизнь. С собой у них был лишь один узел с одеждой, который держала сеньора Николаса. В самый последний момент Мерседес прихватила с собой фотографию, на которой месяц назад они с Андресом стояли у фонтана «Рыбы». Всю изнурительную поездку до Мадрида она жадно смотрела на снимок и пыталась осмыслить все, что произошло за этот короткий период времени. Как далеко осталась беззаботность того июльского воскресенья! Четыре дня назад забрали Андреса и Клементе, и она до сих пор ничего о них не знает. Ее жизнь внезапно наполнилась тревогой и страхом, страхом за Андреса, за его брата, за свою мать и особенно за ребенка, которого она носила под сердцем. А теперь еще из-за козней Мериноса ей приходится покидать Мостолес. Хорошо хоть, что решение пришло к ним само в лице раненого паренька, забравшегося во двор дяди Маноло. Услуга за услугу, так уверенно сказал дон Онорио: мы позаботимся об отпрыске семейства Сифуэнтес, а они приютят двух женщин, вынужденных бежать от смерти. Доктор, по крайней мере, надеялся, что так все и будет.

Бенито простился с женщинами и погнал свою повозку обратно в Мостолес. Мерседес и ее мать толкнули дверь, но, прежде чем они успели войти, навстречу им поспешил Модесто.

– Могу я полюбопытствовать, куда это вы собрались? – грубо спросил он двух незнакомок.

Сеньора Николаса посмотрела на зажатый у нее в руке конверт с письмом от дона Онорио для дона Эусебио Сифуэнтеса и громко и четко ответила:

– К дону Эусебио Сифуэнтесу Барриосу, – затем подняла глаза и вперила их в морщинистое лицо консьержа.

– Его нет дома.

– А его супруга, донья Сифуэнтес, дома?

– Зачем она вам понадобилась?

– Тебя это не касается.

– Я – консьерж и отвечаю за всех посетителей. Так что, если не скажете мне, зачем вы здесь, я вас не пропущу.

Сеньора Николаса задрала подбородок и гордо посмотрела на Модесто. Спокойно вздохнула.

– Хорошо, – сказала она. Повернулась к дочери, взяла ее под руку и мягко повела внутрь дома, дверь за ними захлопнулась с сухим щелчком. – Мы подождем, пока вернется сеньор Сифуэнтес. Посмотрим, что он скажет на все это.

Сеньора Николаса решительно прошла по темному подъезду, положила на пол узелок и села на первую ступень лестницы. Мерседес, настроенная не столь твердо, осталась стоять.

– Вы не можете здесь находиться, – выдавил из себя растерянный консьерж.

– Мы никуда не торопимся, и идти нам некуда.

Поколебавшись немного времени и поняв, что они и правда намерены оставаться в подъезде весь день, Модесто сдался.

– Дона Эусебио сейчас нет, но донья Брихида дома, так что…

Сеньора Николаса удовлетворенно посмотрела на консьержа. Затем тяжело встала. Взяла свой узелок и повесила его на руку.

– Пошли, дочка.

– Второй этаж, направо, – крикнул им вслед Модесто, пока женщины поднимались по лестнице.

– Спасибо.

Мерседес обернулась и робко улыбнулась консьержу. Она шла, прижимая к животу фотографию, без вещей, в одном просторном платье (все остальные ей уже жали) и накинутом на плечи легком шерстяном платке, защищавшем от утренней прохлады.

Звонок разорвал воздух по ту сторону двери.

– Не волнуйся, дочка, вот увидишь, здесь нам будет хорошо.

Несмотря на ободряющие слова матери, печаль, неотступно преследовавшая Мерседес последние несколько дней, не уходила из ее глаз.

Дверь приоткрылась, и в нее высунулось круглое раскрасневшееся лицо Хоакины. Она смерила двух незнакомок взглядом, не произнося ни слова.

– Хозяйка дома? – спросила Николаса с уверенностью женщины, закаленной годами и сельской жизнью.

– Кто спрашивает?

– Мы от дона Онорио Торрехона, доктора из Мостолеса. Насколько я знаю, ваша сеньора говорила с ним по телефону вчера вечером.

Хоакина через приоткрытую щель еще раз с сомнением оглядела двух крестьянок. В глубине квартиры послышался женский голос: спрашивали, кто пришел. Хоакина молча закрыла дверь, оставив гостей на лестничной клетке. У Мерседес кружилась голова, ее тошнило. Положив ладонь на разнывшиеся почки, она села на лестнице.

– Ты в порядке?

– Да, мама, ничего страшного, просто устала с дороги, а еще эта жара.

И она, тяжело дыша, принялась обмахиваться фотографией. Дверь снова открылась, на этот раз нараспашку, и вместе со служанкой на пороге появилась донья Брихида: руки скрещены на груди, на лице смесь высокомерия и брезгливости. Сеньора Николаса подошла к ней.

– Вы сеньора Сифуэнтес?

– Да.

– Мы от…

– Да, служанка мне уже все сказала, что вам угодно?

– Вчера вы разговаривали с доном Онорио, и он предупредил вас о том, что сегодня у вас будут гости.

– Да.

– Мы с дочерью и есть эти гости.

Донья Брихида не смогла, да и не захотела сдержать гримасы неприятного разочарования.

– А… Могу я поинтересоваться, чем обязана… вашему визиту?

В вопросе звенело некоторое раздражение, при этом донья Брихида смотрела на сеньору Николасу пренебрежительно сверху вниз.

Сеньора Николаса с самого начала почувствовала неприязнь со стороны доньи Брихиды и не пыталась бороться с ней. Новости о сыне, которые они принесли ей, должны были помочь одолеть враждебность и заставить ее примириться с мыслью о том, что ей придется приютить двух незнакомок. По крайней мере, так полагал дон Онорио.

– У меня письмо от дона Онорио для вашего мужа.

Донья Брихида взяла конверт двумя пальцами.

– Я передам его, когда он вернется.

– В нем объясняется причина нашего нахождения здесь.

– Я поняла, не беспокойтесь, я ему передам.

Донья Брихида попыталась захлопнуть дверь, но сеньора Николаса помешала ей, остановив дверь рукой.

– Сеньора, мы проделали долгий путь, и моей дочери нужно отдохнуть.

Донья Брихида с очевидным раздражением качнула головой, словно сдерживаясь, чтобы не нагрубить.

– Я понимаю, но и вы поймите, это не моя проблема…

– Ваша, сеньора, именно ваша, и уверяю вас, в ваших же интересах дать нам войти.

– Да как вы смеете беспокоить достойных людей?

– Мама, – вступила в разговор Мерседес, устав от поведения доньи Брихиды и давящего чувства, – скажи ей все, и если у нее нет сердца, пусть гонит нас на улицу, как собак.

На лестничной клетке воцарилась странная тишина. Донья Брихида растерянно и с некоторым отчаянием посмотрела на Мерседес. Потом на дверь напротив, в глазке которой угадывался бдительный глаз доньи Энкарнасьон – соседки, всегда подслушивавшей все, что происходило на лестничной площадке.

Сеньора Николаса догадалась, чего боится донья Брихида. Дон Онорио предупреждал, чтобы они всегда думали, чтó говорить и где, потому что Мадрид кишит стукачами, готовыми доносить по любому поводу, лишь бы спасти собственную шкуру.

– Если вы позволите нам пройти, я все объясню…

– Я же уже сказала вам, что передам конверт мужу, когда он вернется. Простите меня за откровенность, но я вас не знаю, а сейчас такое время…

Сеньора Николаса подошла к ней вплотную, не обращая внимания на кислую мину, которую скорчила при этом донья Брихида, и прошептала ей на ухо.

– Это касается вашего сына, Марио.

Повисла густая, напряженная тишина. Донья Брихида распахнула глаза так широко, что, казалось, они вот-вот выскочат из орбит. Ее рот раскрылся, но не произнес ни слова. Она пристально посмотрела сеньоре Николасе в глаза, пытаясь прочитать в них хоть что-то о судьбе своего любимого сына, о котором ничего не было известно с субботы. Никто не говорил, что с ним, жив он или мертв. Они были в тюрьме в то самое воскресное утро, чтобы узнать о Марио, но там им только нагрубили, заставив ощущение беды усугубиться.

Ничего не понимающая донья Брихида молча сцепила руки в замок и отступила на шаг назад, освобождая проход двум незнакомкам. Мать помогла дочери подняться со ступени, и обе медленно прошли внутрь. Хоакина мягко закрыла дверь, и они очутились в приглушенном полумраке, где мягкое утреннее солнце едва пробивалось через узенькое окно.

Хриплый и дрожащий голос доньи Брихиды разорвал густой теплый воздух.

– Что вам известно о моем сыне Марио?

– С вашим сыном все в порядке. Сейчас он в Мостолесе, в доме моего родственника.

Донья Брихида покачнулась и чуть не упала, но Хоакина вовремя подхватила ее под руку. Сеньора Николаса взяла ее под другую.

– Не волнуйтесь так, он был ранен в плечо, но не тяжело. Дон Онорио ходит к нему каждый день. Через несколько дней он сможет встать на ноги и будет ходить. Он сильный парень.

– Но как… как мой сын оказался там?

– В письме все написано. Он вышел из тюрьмы под чужим именем. Их повезли на грузовике на фронт под Талаверой, и ночью ему удалось бежать. Его ранили, но он смог добраться до двора дяди Маноло и там потерял сознание. Первые два дня мы думали, что его зовут так, как было написано в документах. Но вчера он пришел в себя и смог сказать нам свое настоящее имя и кто его отец.

– Он ранен? Боже правый!

– Ранен в плечо, но, как я уже сказала, за ним хорошо следят и ухаживают, его кормят, за это не беспокойтесь. Дон Онорио не стал ничего говорить по телефону, потому что боялся, что телефонистка подслушает разговор. Сейчас столько всего происходит.

– Боже!.. Пресвятая Дева!.. Мой сын… Он жив…

Сеньора Николаса увидела, как Мерседес устало прислонилась к стене.

– Сеньора, можно попросить у вас воды? Для моей дочери. Дорога вышла слишком долгой для ее состояния.

– Да… да, конечно. Хоакина, отведи их на кухню и дай им воды и чего-нибудь поесть. И предупреди Тересу, – сказала она, идя по коридору, – что мы сейчас же выдвигаемся в… в эту деревню за Марио…

– Нет, – голос сеньоры Николасы прозвучал так твердо, что и донья Брихида, и Хоакина встали как вкопанные. Мать Мерседес подошла к ним. – Вам нельзя туда ехать, нельзя.

Донья Брихида высокомерно посмотрела на женщину.

– Вы думаете, что что-то может помешать мне в этих обстоятельствах отправиться за моим сыном?

– Да, сеньора, желание обеспечить безопасность своему сыну и тем, кто рискует жизнью, укрывая его.

Презрительный взгляд доньи Брихиды ранил Мерседес. Чем они заслужили такое обращение? Они ни о чем не спрашивали ее сына. Он был ранен и нуждался в помощи. И они помогли. Девушка не могла понять такого отношения. Донье Брихиде принесли лучшую новость, на которую только может надеяться мать в таких обстоятельствах, а она обращалась с ними с такой высокомерной заносчивостью.

– Хоакина, предложи этим двум сеньорам чего-нибудь поесть, а потом пусть убираются туда, откуда пришли. А я приготовлю все, чтобы забрать Марио, – и она короткими нервными шагами засеменила по коридору. – Нужно найти машину. Для начала – отыскать дона Эусебио и все ему рассказать. Он должен быть в курсе…

В этот момент в коридор вышла Тереса – взгляд у нее был рассеянный, как будто девушка только что проснулась. Мать бросилась к ней и схватила за руки.

– Дочка, наконец-то появились новости о твоем брате Марио, он нашелся… – она говорила тихо, почти шепотом, но с трудом сдерживая нарастающее возбуждение, вызванное доброй вестью. – Он в порядке. Он сбежал из тюрьмы под чужим именем и сейчас в… – она на мгновение обернулась к сеньоре Николасе, беспокойно наблюдавшей за ней из коридора, – в Мостолесе, в безопасности в надежном укрытии.

– Слава богу! – воскликнула Тереса, ошеломленная словами матери. – Это точно?

– Так говорят эти две женщины. Они приехали оттуда. Видели его. Он ранен, но не тяжело, мы должны поехать за ним, дочка. Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Отправим Чарито за твоим отцом, а сами поедем туда.

Теперь уже Тереса не слушала мать. Не отрывая глаз от неожиданных гостей, она выпустила руки матери и бережно отодвинула ее с дороги. Три последних дня она провела в страшном беспокойстве, ожидая известий о судьбе брата. Долгие часы у дверей тюрьмы в ожидании, пока кто-нибудь сможет хоть что-то сказать, истощили ее силы и нервы.

– Почему вы так уверены, что это мой брат? – тихо спросила она, подойдя к двум женщинам.

– Вашего брата зовут Марио Сифуэнтес Мартин?

Тереса кивнула.

– Как мне понять, что вы говорите правду? Что это действительно Марио, а не кто-то, кто выдает себя за него?

Мерседес, подавшаяся вперед при звуках нового голоса, подошла к Тересе.

– У твоего брата есть родимое пятно в форме полумесяца на правом плече?

Тереса вперилась глазами в Мерседес. Донья Брихида издала сдавленный стон.

– Это… он! – Тереса сглотнула слюну, подбежала к Мерседес и, то хватая, то отпуская ее руки, словно держась за раскаленный гвоздь, спросила:

– С моим братом действительно все в порядке?

Мерседес крепко взяла руки Тересы в свои и молча кивнула головой, стараясь не расплакаться. Затем две девушки, раздираемые эмоциями, внезапно обнялись и разрыдались.

Через какое-то время бурные слезы и громкий плач стали тише, и девушки просто стояли, успокаивая друг друга. Наконец донья Брихида разрушила эту идиллию и, пару раз хлопнув в ладоши, заторопила дочь:

– Давай, Тереса, пошли, нам нужно собираться и ехать за твоим братом.

– Вам нельзя туда ехать, – сказала ей Мерседес, высвобождая руку и глядя на Тересу. – Это опасно и для Марио, и для того, кто за ним ухаживает…

– Я еду за моим сыном…

Тереса повернулась к матери и раздраженно оборвала ее.

– Мама, ради всего святого, помолчи!

Донья Брихида умолкла, напуганная резкостью дочери.

– Почему мы не можем поехать за ним? – спросила Тереса у Мерседес.

– Твой брат сбежал из тюрьмы, он в бегах, к тому же его считают фашистом. Его ищут под каждым камнем, – Мерседес очень хорошо запомнила, о чем перед самым их отъездом говорили дон Онорио, дядя Маноло и сам Марио, прежде чем дон Онорио передал ее матери письмо для сеньора Сифуэнтеса. – Твой брат сам согласился, что какое-то время ему придется прятаться у нас.

– Да как вы можете думать, что мы останемся сидеть здесь сложа руки? – возмутилась донья Брихида.

– Сеньора Сифуэнтес, я понимаю ваше горячее желание как можно скорее увидеть сына, – примиряюще сказала сеньора Николаса, – но подумайте только, что будет, если из-за вашего неблагоразумия его поймают ополченцы. Они не дадут ему ни малейшего шанса, убьют и его, и того, кто дал ему кров. Нравится вам это или нет, дело обстоит именно так.

– Но мой сын ничего не сделал… Как такое возможно?.. С ним обращаются, как с каким-то преступником!

– Я уверена, что ваш сын – хороший парень, как, впрочем, и мои зять и его брат. Их тоже схватили, как бродячих собак, и забрали неизвестно куда неделю назад. Мы даже не знаем, живы они или нет. А мне пришлось тайком увезти мою дочь из нашего дома, потому что прийти могли и за ней. Вы же видите ее, какое зло и кому она может причинить, да еще и с ребенком под сердцем? Но сейчас не время искать справедливости, нужно выживать.

– Так что же нам тогда делать? – спросила Тереса.

– Ждать, – твердо сказала сеньора Николаса. – Марио в хороших руках. Пока дядя Маноло рядом, ему ничего не угрожает. Его хорошо кормят. Врач сказал, что ему просто требуется время. Да и это сумасшествие не может длиться долго.

Ноги Мерседес подломились, и она пошатнулась. Тереса с сеньорой Николасой подхватили ее.

– Что с тобой? Ты в порядке?

– Голова немного кружится, здесь так жарко…

Сеньора Николаса погладила дочь по руке.

– Мы не спали всю ночь, да и дорога ее измотала.

– Пойдемте в гостиную. Там ты сможешь прилечь.

Донья Брихида в ужасе смотрела, как две женщины в сопровождении ее собственной дочери уходят по коридору. Она боялась, что это станет лишь первым шагом, что они останутся в доме. В последние недели в Мадрид приехало много народа из разных сел и городов, люди спасались от наступления мятежников. Некоторые бежали в том, в чем успели выйти из дома, другие, заранее предвидя опасность, ехали на повозках, набитых скарбом, но все искали спасения в городе, который с каждым днем все больше и больше закрывался от окружающего мира. Были и такие, кого эвакуировали из их сел и деревень, заставив бросить все нажитое, чтобы спасти от жестоких карательных мер, без которых мятежники не обходились ни в одном отвоеванном населенном пункте. Новоприбывшие захватывали парки, сады и брошенные дома, куда их отводили члены партий и профсоюзных движений. Те, у кого были друзья, родственники или знакомые, набивались в их тесные квартирки. Были и такие, кто под любым предлогом проникал в чужие дома, запугивая хозяев репрессиями со стороны ополченцев, и им редко отваживались перечить. Донья Брихида твердо решила, что не позволит никаким чужакам заселиться в ее дом.

– Хоакина, у нас еще остался вчерашний суп? – спросила Тереса, на ходу повернувшись к служанке.

– Этот суп для твоего отца, – резко ответила донья Брихида.

– Хоакина, разогрей две тарелки супа и принеси воды и хлеба, что остались с завтрака.

– Еще не хватало…

– Мама, ты можешь помолчать? Хоакина, делай, что я сказала.

Столь нехарактерная для Тересы властность обескуражила мать. Хоакина воспользовалась моментом, чтобы ускользнуть на кухню и выполнить распоряжения сеньориты Тересы. Поставив все на поднос, она отправилась с ним в гостиную. Войдя туда, она увидела, что женщины уже сидят за столом. Сеньора Николаса обмахивала дочку веером, который им дала Тереса.

– Вот ваш суп. Сильно греть не стала, такая жара.

Мерседес съела только половину тарелки, а сеньора Николаса с большим удовольствием доела все до конца.

Донья Брихида сидела в напряженной позе – на краешке стула, прямая как палка, с серьезным лицом – и слушала, как сеньора Николаса рассказывала о том, как они ухаживали за Марио. По прошествии какого-то времени донья Брихида решила разобраться с двумя незваными гостьями.

– Куда вы планируете направиться от нас? К каким-нибудь родственникам?

Мерседес и мать коротко переглянулись.

– Нет, сеньора, нам не к кому идти. Моей дочери нужно где-то укрыться. То отродье, что уже забрало ее мужа и его брата, теперь охотится и за ней. В селе не спрячешься. Все знают каждое укромное местечко. Дон Онорио подумал, что если мы принесем вам благую весть, то взамен – об этом написано в письме сеньору Сифуэнтесу, которое вы держите в руках, – вы любезно приютите нас на несколько дней, пока опасность для нее не минует, – она махнула рукой на Мерседес. – Уверяю вас, мы не будем обузой. Я умею готовить и гладить, да и моя дочь, несмотря на ее положение, многому обучена.

– Вы не можете остаться здесь…

Тереса оборвала ее.

– Можете занять спальню близнецов…

– Да что ты такое говоришь, дочка! Ты думаешь, что я позволю поселиться у себя дома каким-то… чужим людям?

– Мама, это не чужие люди. Они спасли жизнь Марио. У тебя что, нет сердца?

– Я ни в коем случае этого не позволю. Нет, сеньора, вы не останетесь у меня дома, ни вы, ни ваша дочь не смогут воспользоваться этим… конфликтом, устроенным дармоедами, чтобы оккупировать жилище достойных людей. Нет, сеньора. Ступайте к мерзавцам, которые устроили весь этот бардак. Я не отступлюсь.

Тереса в отчаянии, стыдясь за слова матери, встала и подошла к Мерседес.

– Тебя же зовут Мерседес, верно? – Та кивнула головой. – Ты, должно быть, совсем без сил. Пойдем, приляжешь у меня на кровати, пока мы подготовим спальню моих братьев.

– Нас устроит любой угол… Мы не хотим быть обузой.

Пока они говорили между собой, донья Брихида продолжала брюзжать.

– Мама, сейчас мы дадим этим двум женщинам отдохнуть. Они проделали тяжелый путь. А когда вернется отец, обсудим все.

– Я против, они не останутся здесь ни под каким предлогом… Еще не хватало…

Мерседес поднялась, поддерживаемая Тересой и матерью.

И все трое, оставив в гостиной возмущающуюся донью Брихиду, ушли в комнату к Тересе.

– Не обращайте на маму никакого внимания, она все время ворчит, но это не страшно.

– Очень на это надеюсь, потому что, если твоя мать выгонит нас отсюда, не знаю, что с нами будет.

– Я не позволю матери добиться своего. Вы останетесь здесь столько времени, сколько будет необходимо. Доверьтесь мне.

Сеньора Николаса вяло улыбнулась. Какое-то время все молчали, помогая укладываться Мерседес, затем сеньора Николаса повернулась к Тересе.

– Я совершенно не хочу спать. Пойду на кухню, может, получится чем-то помочь.

– Поговорите с Хоакиной, – ответила Тереса. – Она будет рада любой помощи и особенно компании. С тех пор, как от нас ушла кухарка, она все время ходит словно пришибленная.

Сеньора Николаса открыла дверь и молча направилась на кухню. С Хоакиной она поладила без малейших проблем: готовность помочь, с одной стороны, и нехватка общения, с другой, помогли женщинам быстро найти общий язык.

Тереса прикрыла ставни и занавески, погрузив комнату в приятный полумрак и приглушив солнечный свет, лившийся в окно. Вернулась к кровати. Мерседес лежала с закрытыми глазами. Рука ее покоилась на животе, оберегая фотографию, которая стала для женщины второй кожей. Тереса сделала шаг, и половые доски заскрипели у нее под ногами. Мерседес открыла глаза и посмотрела на Тересу со слабой улыбкой.

– Спасибо за все, – пробормотала она.

– Тебе удобно?

Кивок головы.

– Какой у тебя срок?

– Почти восемь месяцев. Если все будет хорошо, рожу в конце сентября или начале октября. Так сказал дон Онорио.

– А кого ты хочешь, мальчика или девочку?

Мерседес улыбнулась.

– Мне все равно, лишь бы ребенок был здоров. Но Андрес хочет мальчика.

– Андрес – это твой муж?

Она грустно кивнула. Подняла руку и посмотрела на фотографию. Затем протянула ее Тересе.

– Это он? – спросила Тереса, подходя ближе, чтобы взять портрет.

– Да, это мы с ним 19 июля у фонтана «Рыбы».

– Он очень красивый, – Тереса вернула фотографию. – Сильно скучаешь по нему?

– Смертельно, – прошептала Мерседес, сдерживая эмоции.

– Ты не против, если я побуду здесь с тобой? Мне совсем не хочется возвращаться к матери.

– Это же твой дом и твоя комната. Как я могу быть против?

Тереса уселась в ногах Мерседес. Обе женщины сохраняли спокойное молчание.

– А у тебя есть жених?

– Можно сказать, что да, но я встречаюсь с ним тайком от родителей.

– Это должно быть очень сложно.

– Да, хорошего мало, но я люблю его и не позволю им разлучить меня с ним только потому, что он не нравится моей матери.

– Он такой страшный? – спросила Мерседес с улыбкой.

– Да нет же, он красивый, статный, умный и юрист по образованию. В сентябре начнет практику в одной из самых солидных юридических контор Мадрида.

– А почему тогда он не нравится твоим родителям?

– Для моей матери Артуро – воплощение всего худшего, что может быть в мужчине: он не только беден, но еще и республиканец и социалист, красный, как их сейчас называют.

– Понятно… И что же ты думаешь делать?

– Он хочет, чтобы мы поженились, как только я достигну совершеннолетия, не спрашивая согласия моих родителей.

– А ты пробовала их переубедить?

– Это будет нелегко. Даже если они вдруг согласятся принять его в качестве жениха, мы не сможем сыграть свадьбу по всем правилам. Артуро никогда не будет венчаться в церкви, а моя мать никогда не примет гражданского бракосочетания. И он, и она будут твердо стоять на своем.

– А если ты попросишь Артуро…

– Я никогда не попрошу его сочетаться со мной в церкви. Для этого ему придется переступить через себя, а я этого не хочу. Я тебе больше скажу, в глубине души я с ним согласна. Я предпочитаю гражданский брак, мало ли как оно там сложится. А так всегда есть возможность развестись.

– Я вышла замуж один раз и на всю жизнь. И сделала бы все, чтобы быть рядом с Андресом. Мне и в голову не приходило, что у нас что-то может пойти не так.

Тереса устало посмотрела на нее.

– Мне все не так очевидно. То будущее, которое я рисую себе и Артуро, такое неопределенное.

– Адвокаты хорошо зарабатывают. В Мостолесе, по крайней мере, он был бы королем.

– Боюсь, что мой отец прав: наверное, я не готова отказаться от комфортной жизни, чтобы быть с таким человеком, как Артуро.

– Но ты его любишь?

Тереса подняла глаза к потолку с глупой улыбкой.

– Очень люблю. Обожаю. Он такой… такой чуткий, так красиво говорит. И сильный и уверенный, когда речь идет о его идеалах.

– Значит, у тебя есть все нужное для счастья. Зачем тебе деньги и комфорт, если ты несчастна?

– Можешь меня не убеждать. У меня перед глазами живой пример того, о чем ты говоришь, – моя собственная мать. Но хватит обо мне, – она разулась и села с ногами на матрас, прижав колени к груди и обхватив их руками. – Скажи мне вот что, Мерседес, у тебя есть какие-то догадки насчет того, где может находиться твой муж? Если он в Мадриде, Артуро может попытаться как-то ему помочь.

– У нас не было от него вестей с тех самых пор, как его увезли.

– Как бы то ни было, скажи мне потом его полное имя, и я передам его Артуро. У него много связей. Если это в его силах, он обязательно что-то узнает – как минимум, что с ним и где он находится.

Мерседес резко села, усталость улетучилась, живот больше не казался тяжелым бременем. Две женщины смотрели друг другу в глаза.

– Ты правда сделаешь это? Сделаешь для меня?

– Конечно.

– Спасибо, Тереса, я тебе так благодарна!

– Ну, я еще ничего не сделала…

– Сделала, и очень много.

Тересе было приятно, что ее слова нашли такой отклик у Мерседес. Она знала, что у Артуро есть связи, но знала также, насколько сложно и опасно не то чтобы вмешиваться, но даже интересоваться такими делами, спрашивать про кого-то, кого заподозрили в симпатии к мятежникам.

– Скажи мне только одно: твой муж и его брат как-то замешаны в политические дела?

Мерседес безрадостно улыбнулась.

– Всю свою жизнь они занимались только тем, что работали, чтобы прокормить семью. Они ничего не понимают ни в партиях, ни в политике, ни в революциях. Их забрали, потому что так приказал человек, который их ненавидит. Только поэтому. Тот же самый человек, который теперь разыскивает меня.

Тереса захотела сменить тему разговора.

– Я хочу извиниться за мою мать, она в последнее время сильно нервничает. Сначала мой отец, потом Марио, а в довершение ко всему несколько дней назад у нас провели обыск и забрали все мало-мальски ценное. А хуже всего то, что на нас донесла Петрита, кухарка, которая много лет прожила у нас в доме, а теперь ушла, повздорив с матерью. Противнее некуда.

– У нас рассказывали ужасные вещи об этих ночных обысках.

– Это только называется обыском, но в действительности это обыкновенный грабеж. Они прихватили с собой все ценные вещи, даже матрасы, правда их, благодаря вмешательству Артуро, на следующий день вернули, – и она горько засмеялась. – Моя мать сказала, что это он подстроил обыск у нас дома, чтобы потом помочь нам и сделаться в наших глазах героем, – она устало улыбнулась, потерянно глядя вдаль. – Мама иногда бывает очень недалекой, сама увидишь. Старайся держаться от нее подальше, хотя на деле она гораздо безобиднее, чем кажется.

– Мы не хотим мешать вам, но нам некуда идти, а Марио сказал, что проблем не будет…

– Ты не должна оправдываться передо мной. Для меня достаточно, что вы приютили моего брата и позаботились о нем.

– Ты уверена, что твоя мать разрешит нам остаться?

Тереса посмотрела на Мерседес, обхватила колени руками и с улыбкой подалась вперед.

– Если она выгонит вас, ей придется выгнать и меня.

– Тогда мы втроем окажемся без крова над головой, – Мерседес посмотрела на свой живот, погладила его и сказала: – вернее, вчетвером. Бедненький, какое плохое время выпало тебе для появления на свет.

– Все это скоро закончится. Верь мне. Артуро говорит, что это вопрос пары недель.

Мерседес глубоко вздохнула.

– Надеюсь, ты права. Я хотела бы, чтобы мой ребенок родился у нас дома в Мостолесе. Мы уже даже придумали, когда его крестить. Все было готово, но теперь… И не знаю, что со всеми нами будет. Мне так страшно.

Две женщины сидели на кровати, подложив под себя ноги, друг напротив друга в приятном полумраке, не замечая густого и жаркого воздуха. С улицы не доносилось ни звука, казалось, что полуденный зной приглушил биение сердца города.

Тереса решила позвонить Артуро и рассказать ему о случившемся. Ей не терпелось сообщить, что Марио жив. Кроме того, ей пришло в голову, что Артуро будет проще и безопаснее съездить в Мостолес, чтобы повидаться с Марио и посмотреть, как там у него дела. Она верила этим двум женщинам, но уж если у ее жениха есть какие-то привилегии, этим нужно пользоваться. У нее уже была возможность убедиться в его возможностях. Несмотря на то, что устроили у них дома во время обыска, Тереса все время чувствовала себя в безопасности, зная, что у нее за спиной Артуро, тот самый Артуро, которого она скрывала от своих родителей. Когда она сказала Артуро, что старшего в группе звали Лильо, он ответил, что попробует все уладить. На следующий день после первого визита ополченцев к ним домой пришли другие люди и вернули часть украденной мебели и матрасы. Не доставало только кровати из спальни Марио: ее передали в больницу, которых в Мадриде становилось все больше и больше. Разумеется, драгоценности, деньги, векселя и другие ценные вещи, а также простыни, одеяла и одежда пропали безвозвратно.

Обдумав все, она решила посоветоваться с Мерседес.

– Я согласна с тобой, что никому из нас для нашей общей безопасности нельзя ехать в Мостолес, чтобы повидаться с моим братом. А что, если туда приедет кто-то, не вызывающий подозрений?

– Не понимаю.

– Не подумай, что я вам не доверяю, но мой брат ранен, он один в доме у этого человека…

– У дяди Маноло, – подсказала Мерседес, видя, что Тереса запнулась.

– Это нужно, чтобы убедить моих родителей. Видишь ли, Артуро не только мой жених, но еще и друг моего брата. Он может свободно перемещаться по всему Мадриду, беспрепятственно выезжать из города и возвращаться. Он занимается спасением художественных ценностей, находящихся в церквях, дворцах и заброшенных домах в Мадриде и его окрестностях. Не знаю, слышала ли ты, какие ужасы творили с церквями и монастырями? Почти все они были сожжены, и после первой волны грабежей удалось спасти очень немного произведений искусства. Так вот, Артуро мог бы отправиться в Мостолес и передать Марио весточку от моих родителей, а они, зная, что он друг Марио, убедились бы в том, что все на самом деле именно так, как вы говорите.

Тереса настороженно посмотрела на нее.

– Не знаю, Тереса. Не уверена, что это хорошая идея, – она на какое-то время задумалась. – Вот что можно сделать. Скажи ему, чтобы он сначала повидался с доном Онорио, его найти несложно, каждый в селе укажет, где он живет. Если хочешь, я могу написать ему записку о том, кто такой Артуро, чтобы он знал, что все в порядке. А он уже решит, можно ли увидеться с Марио или нет. Дон Онорио скажет, как будет лучше для всех.

– Значит, так и сделаем, – Тереса прыжком соскочила с кровати, взяла лист бумаги и карандаш. Разрезала лист пополам и протянула половинку Мерседес. – Держи, напиши доктору, что считаешь необходимым. А вот здесь напиши имя твоего мужа и его брата.

Хлопнула входная дверь. Тереса прислушалась. Шаги ее отца невозможно было спутать с другими – когда-то решительные и твердые, теперь они стали усталыми и шаркающими. Спустя мгновение к ним присоединился глухой и быстрый перестук каблуков доньи Брихиды.

Мерседес отдала бумагу Тересе, та убрала листки к себе в сумочку.

– А теперь отдыхай, отец пришел. Посмотрим, что он скажет по поводу всего этого.

Мерседес схватила ее за руку.

– Спасибо тебе, Тереса. Спасибо за поддержку.

Тереса погладила руку Мерседес и спокойно улыбнулась.

– Отдыхай и не переживай, все будет хорошо.

Выйдя из спальни, она услышала, как отец бранит мать, требуя, чтобы та перестала визжать и голосить. Остановилась, пропустила перед собой отца, за которым семенила донья Брихида. Дон Эусебио даже не посмотрел на дочь. Он никогда не был человеком, с которым можно поговорить по душам. И уж тем более в последние дни, когда его заставляли работать сутки напролет в нечеловеческих условиях за мизерное жалование. Он приходил домой опустошенный, потерянный, словно не желая осознавать, что все это происходит с ним. Тереса увидела, что в руках у отца письмо врача из Мостолеса. Дойдя до конца коридора, он повернул не в гостиную, как обычно, а в свой кабинет, гулко захлопнув дверь прямо перед носом доньи Брихиды. В доме воцарилась тяжелая тишина. Тереса, замерев, стояла у двери своей комнаты. Из кухни высунулись напуганные лица сеньоры Николасы и Хоакины. Напротив дверей кабинета неподвижно, словно внезапно натолкнувшись на непреодолимую стену, униженно застыла донья Брихида. В конце концов она огляделась по сторонам, опустила глаза в пол, глубоко вдохнула, потом вздернула подбородок и с видом оскорбленного достоинства отправилась в гостиную.

Тереса не была уверена, что отец позволит гостьям остаться в доме. Она знала, что именно его нужно убедить, что они не могут холодно и расчетливо выставить этих женщин за дверь, проявив чудовищную неблагодарность. Им некуда идти, их нельзя просто выгнать, как требовала мать. Иногда она была настолько несправедлива, что остальным становилось за нее стыдно.

Донья Брихида, в отличие от Тересы, была убеждена, что муж всех поставит на место. И вместе с ней отправится за Марио, чтобы привезти его домой, выгнав, само собой разумеется, этих двух самозванок, которые решили воспользоваться удобным случаем. Уж он-то найдет на них управу.

Надгробие

Небо сделалось свинцовым и закрылось темными тучами – из-за них закат наступит раньше. Первые капли упали мне на щеки, и я быстрым шагом направился к фонтану «Рыбы», понимая, что если не потороплюсь, то попаду под ливень, а мне вовсе не хотелось, чтобы промокла записная книжка Хеновевы, которую я заботливо уложил в папку. Подняв воротник куртки до ушей, чтобы защититься от ледяного ветра, – если так пойдет дальше, может и снег выпасть, – я поднимался вверх по улице к часовне, чтобы добраться до машины. В голове у меня крутились все события сегодняшнего утра. Я был уверен, что то, что Эухенио рассказал зятю, – то, из-за чего Землекоп так резко изменил свое отношение ко мне, связано с Мерседес или Андресом. Я сгорал от желания узнать, что же сказал старик.

История парочки с фотографии оказалась не просто интересным, но, я бы сказал, интригующим сюжетом. Очень необычным было и то, что после стольких лет безвестия месяц назад останки Мерседес внезапно оказались на мостолесском кладбище. Я подумал, что нужно позвонить в мастерскую и спросить, нет ли у них дополнительной информации о надгробии для Мерседес. Моя голова кипела от переизбытка информации. Я оплатил парковку, сел в машину и посмотрел на телефон, чтобы выяснить, есть ли в паркинге связь. Затем набрал номер мастерской.

– Здравствуйте! – сказал я мужскому голосу в ответ на его дежурное «Художественная мастерская «Мостоленсе», слушаю». – У меня такой вопрос: могильщик старого кладбища Мостолеса дал мне ваш телефон и сказал, что вы занимаетесь изготовлением надгробной плиты для усопшей по имени Мерседес Манрике Санчес.

– Секундочку, пожалуйста.

Я нетерпеливо ждал, глядя сквозь лобовое стекло. Парковочный этаж освещался уличным светом, попадавшим через въездную и выездную рампы, одна из которых была прямо передо мной, а другая – за моей спиной, и полудюжиной мерцающих ламп дневного света, но многие участки оставались в темноте. В одном из таких участков неподалеку мне привиделась движущаяся фигура. Я напряг зрение, но разглядел только неясную игру теней между машинами. Чисто инстинктивно я запер двери и продолжал сидеть, прижав телефон к уху и копаясь в сумке, чтобы достать ручку и блокнот на случай, если понадобится что-то записать.

– Вы здесь?

– Да, говорите.

– Да, это надгробие заказали больше месяца назад, но сейчас работа встала.

– А почему?

– Не могу вам сказать, этим занимается моя коллега, а она только что ушла на обед.

Я непроизвольно поднял глаза к боковому стеклу и увидел прилипшее к нему лицо – так близко, что сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди.

– Алло? Вы меня слышите?

– Да… да, – испуганно пробормотал я, – простите.

Света почти не было, но я хорошо видел глаза женщины, которая смотрела на меня так пристально, что мне захотелось пересесть на соседнее сиденье.

Я вполуха слушал голос мужчины по ту сторону мобильного телефона и не отрывал глаз от белесого лица, которое прилепилось к боковому стеклу – привидение не сводило с меня глаз. Тетрадь соскользнула с моих коленей, я рефлекторно проследил за ней, а когда через мгновение поднял глаза, за окном уже никого не было.

– Алло? – несколько раздраженно повторил в трубку мужчина, ожидая моего ответа. – Вы вообще меня слушаете?

– Да, да, простите. Так, значит, лучше перезвонить попозже?

– Да, она обычно возвращается к пяти.

– А как зовут вашу коллегу?

– Бегония, она расскажет вам, что и как. Договорились?

– Да, да. Спасибо, вы очень любезны.

Я положил трубку, нервно и встревоженно огляделся вокруг, пытаясь понять, куда подевалась женщина с бледным лицом, чтобы высказать ей все, что я думаю. Я решил, что это, скорее всего, была очередная попрошайка, забравшаяся в паркинг, чтобы согреться. Страх ушел, уступив место раздражению. Вокруг никого не было, машины стояли бездвижно, никто не входил и не выходил. Я посмотрел в зеркало заднего вида и, набравшись смелости, открыл дверь и выбрался из машины. Огляделся вокруг, но так никого и не увидел. Уперев руки в бока, осмотрел весь этаж.

– Вот зараза, – пробормотал я. – Надо же было так меня напугать!

Чувствуя, как сердце все еще колотится в груди, я сел за руль и тронулся с места. Медленно подъехал к шлагбауму на выезде. Вставил талон в приемник, шлагбаум сложился и поднялся вверх, выпуская меня. Включив первую передачу и нажав на педаль газа, я бросил взгляд на зеркало заднего вида. И резко затормозил, потому что снова увидел в полумраке гаража в нескольких метрах от себя ту самую неподвижно стоящую женщину. Я не мог оторвать глаз от зеркала, рассматривая это странное, почти прозрачное существо, которое манило меня к себе. Не переставая смотреть в зеркало из страха, что она исчезнет, я открыл дверцу, медленно вышел, обернулся – и снова никого. Я растерянно обвел глазами весь паркинг. И услышал мужской голос:

– Послушайте, уберите уже машину, пожалуйста. У меня сейчас вся система повиснет.

Это был управляющий, он говорил со мной из будки за шлагбаумом. Я сел в машину и закрыл дверцу. Еще раз посмотрел в зеркало заднего вида, но ничего не увидел. Проехал вперед несколько метров и дал закрыться шлагбауму за моей спиной. Нажал на педаль газа и выехал на улицу. Шел дождь, стекла начали запотевать. Я не переставал вглядываться в зеркало заднего вида, пытаясь вызвать в памяти увиденный или причудившийся мне образ – на парковке никого не было. Я растерянно катился по залитым дождем улицам, дворники мотались из стороны в сторону, сгоняя воду с лобового стекла. Остановившись на светофоре, я почувствовал, как завибрировал мобильник. Бросив взгляд на экран телефона, я увидел надпись: «Эдуардо Каталаюд». Эдуардо был, скорее, другом Авроры, но время от времени звонил проведать меня, полагая это своим моральным долгом перед умершей подругой (по крайней мере, мне так казалось), и предлагал скрасить мое одиночество совместным обедом, ужином или бокалом вина. Я не ответил. Буквально на днях я договорился пообедать с факультетским приятелем, которого не видел уже много времени и который внезапно позвонил мне, чтобы сообщить, что женится и переезжает в Нью-Йорк.

Мобильник настойчиво погудел еще какое-то время, словно зная или догадываясь, что я его слышу. Я ждал, пока светофор переключится на зеленый, и смотрел, как струи дождя разбиваются о лобовое стекло и сметаются в сторону резинкой дворников, монотонно раскачивающихся вправо и влево. И когда зеленый человечек на пешеходном переходе уже начал мигать, чтобы превратиться в красного, уступив дорогу машинам, я увидел перед собой своих соседок – Наталью и ее бабушку. Они перебегали дорогу, прячась от дождя под черным зонтом, который женщина держала в руке. Я смотрел, как они поднимаются на тротуар, и тут Наталья обернулась и с улыбкой помахала мне рукой.

– Вот чертовка! – бросил я сквозь зубы, врубая первую передачу и нажимая на газ под раздраженные гудки выстроившихся за мной машин. – Мало того, что я наталкиваюсь на нее буквально повсюду, так у нее еще и глаза на затылке!

Мы с Анхелем Агуадо условились пообедать в ресторане «Эспехос» на бульваре Реколетос. К моменту моего прихода он уже сидел за столиком с бокалом вина. Говорили мы в основном о нем и о его будущем с Каролиной, американкой, которая работала переводчицей в ООН. Анхель по секрету поведал мне, что она на два года старше него и хорошо обеспечена. Мой приятель собрался покорять Америку. Каролина уверяла, что он легко найдет себе работу. В итоге Анхель отказался от своего места преподавателя в университете Комплутенсе и решил рискнуть (это его собственные слова) пожить за счет своей жены, побыть иждивенцем. Мне пришло на память недоумение Гумера, который не мог поверить, что я живу за счет женщины. Я тоже был своего рода иждивенцем, жившим на пенсию, заработанную Авророй в крупной международной компании за десять лет.

Отобедав, мы распрощались. Свадьбу должны были сыграть по ту сторону Атлантики, и я сразу сказал ему, что приехать не смогу. Для моей экономики выживания это стало бы слишком тяжелым ударом. Мы пожелали друг другу удачи и сошлись на том, что он вышлет мне свадебные фотографии.

Дождь прошел, мягкое зимнее солнце, лучи которого просачивались сквозь листву деревьев на бульваре Кастельяна, приглашало прогуляться. Я достал телефон и набрал номер мастерской.

– Бегония?

– Да, слушаю.

– Добрый день, я сегодня общался с вашим коллегой, и он сказал мне, что вы можете рассказать, что происходит с надгробием Мерседес Манрике Санчес для старого кладбища Мостолеса.

– Да, этот заказ сейчас передо мной. Его приостановили до тех пор, пока не будет проплачен аванс. Я уже сообщила об этом заказчику. Без предоплаты мы не можем начать работу: вдруг ее отменят в последний момент.

– А могу я узнать, как зовут заказчика?

– Это женщина, я сама говорила с ней и приняла у нее заказ, обговорив тип камня, белый мрамор из Ульдеконы, и его качество. Осталось только уточнить размеры и надписи, которые нужно выгравировать на поверхности. Я звонила ей несколько раз, но ее телефон или выключен, или вне зоны покрытия. И вот теперь я сижу тут с этим камнем и не знаю, что делать.

– А вы не могли бы сказать мне имя этой женщины?

– Она, может, и назвала свое имя, но я его не записала. К тому же мы договорились, что она сама мне позвонит. Она оставила мне имя покойницы, указала место захоронения и все.

– А что именно вы должны выбить на плите?

– Только имя, которое вы уже назвали: Мерседес Манрике Санчес.

– И больше ничего?

– По-моему, она хотела добавить еще одно имя, но я не уверена, я вечно все путаю. Сейчас очень много работы, много заказов, и мне иногда приходится нелегко, потому что все вокруг чего-то от меня хотят. Не знаю, насколько понятно я выражаюсь.

– Да, могу себе представить. Большое спасибо за информацию! Еще один вопрос: вы можете дать мне ее мобильный телефон?

– А вы родственник покойницы?

– Нет, не родственник, но лицо, очень заинтересованное в том, чтобы эта плита была установлена, – я не врал: и камень, и выгравированные надписи могли послужить большим подспорьем, особенно если мне удастся узнать, кто сделал заказ. – Если вы сможете связать меня с женщиной, которая вам звонила, я постараюсь, чтобы вопрос с памятником был решен в кратчайшие сроки.

Моя хитрость сработала. Бегония без дальнейших вопросов предоставила мне безымянный номер мобильного телефона клиента, заказавшего надгробие. Я решил вернуться домой, чтобы привести в порядок все, что увидел и услышал за день, и покопаться в записной книжке Хеновевы. Направляясь к паркингу за машиной, я, без особых надежд, но идя на поводу у какого-то смутного чувства, позвонил по номеру, предоставленному мне девушкой из мастерской.

– Слушаю.

Услышав в трубке женский голос, я застыл как вкопанный. Застыл прямо посреди пешеходного перехода через улицу Кастельяна под предупреждающий писк светофора, который означал, что мне пора двигаться вперед. Затем, запинаясь, выдавил:

– Здравствуйте! Видите ли… – Я не подготовился и боялся упустить свой единственный шанс. Наконец, добравшись до тротуара, я смог сосредоточиться на голосе в трубке. – Я хотел узнать, были ли вы знакомы с Мерседес Манрике Санчес.

– Кто говорит?

Голос принадлежал пожилой женщине, в этом я был уверен. Мне следовало действовать максимально осторожно, чтобы не упустить этот источник информации.

– Дело в том, что я пытаюсь выяснить, что произошло с Мерседес Манрике и ее мужем Андресом Абадом. Я знаю, что никто из них не вернулся в Мостолес после войны, и хотел бы выяснить, что с ними произошло.

Женщина ничего не говорила, но я чувствовал, что она все еще там, на другом конце телефонной линии.

– Сеньора, – я постарался вложить в свой голос максимум любезности, чтобы завоевать ее доверие. – Меня зовут Эрнесто Сантамария, я писатель, у меня есть фотография Мерседес Манрике Санчес и Андреса Абада, сделанная в июле 1936 года…

– Кто дал вам мой телефон?

Я почувствовал в ее голосе явное недовольство.

– Не так давно вы заказали надгробную плиту для захоронения Мерседес Манрике Санчес в Мостолесе. Сотрудники мастерской дали мне ваш телефон.

Ее молчание заставляло меня нервничать так сильно, что я начал заикаться и с трудом выговаривал слова.

– Если вы звоните по поводу оплаты памятника, не волнуйтесь, все будет вовремя.

– Нет, дело не в этом. Я просто хочу знать, что случилось с Мерседес и ее мужем. Это очень важно для меня, поэтому-то я и подумал, что, возможно, вам что-то известно.

Я услышал, как она говорит что-то в сторону, словно рассказывая кому-то, о чем мы говорим.

– Хотя бы скажите мне… – я продолжал настаивать, даже не получив ответа, – не вы ли переправили останки Мерседес на кладбище Мостолеса?

Она что-то сказала, но так тихо, что я ничего не понял. А потом – тишина. Повесили трубку. Я почувствовал разочарование и злость. Понял, что потерял хорошую возможность из-за того, что поторопился со звонком. Мне нужно было заранее подготовить свои слова и вопросы. Неудивительно, что эта женщина повесила трубку: ей позвонил какой-то незнакомый человек с вопросами про другого давно умершего человека, с которым она, должно быть, поддерживала тесные отношения, раз уж взяла на себя труд установить на ее могиле плиту. Эта женщина, безусловно, что-то знала про Мерседес. Подумав, я решил пока не настаивать. Следующий звонок следовало продумать. Подобрать правильный момент и действовать осмотрительно, чтобы не вызвать излишнего недоверия.

Вернувшись домой, я, хотя и был совершенно один, заперся у себя в кабинете. В нем пахло чистотой. Чувствовалась рука Росы. Я положил на чистый, без единой пылинки стол записную книжку отца Хеновевы. Затем достал перечень врачей, предоставленный мне больницей Принсеса. Сел и открыл свой блокнот. Первым делом я записал все, что произошло со мной за этот странный и насыщенный событиями день. Я решил, что завтра поеду в мостолесскую приходскую церковь Вознесения Девы Марии. Нужно было выяснить, кто и зачем перевез на кладбище Мостолеса останки Мерседес. Этим человеком вполне могла оказаться женщина, ответившая на мой звонок, заказчица памятника. Кроме того, там могла найтись информация о том, откуда были доставлены останки и когда умерла Мерседес. Подняв глаза, я без какой-либо задней мысли посмотрел за оконное стекло. По ту сторону двора за запыленным окном никого не было. И тут зазвонил телефон. Номер не определился. Я без особой охоты взял трубку и снова посмотрел на соседское окно, где, как мне показалось, шевельнулась занавеска.

– Да? Слушаю.

Никто не ответил. Я посмотрел на экран, чтобы убедиться, что звонок не сбросили, но все было в порядке. Кто-то на том конце был у телефона.

– Слушаю. Кто говорит? – спросил я.

– Это Эрнесто Сантамария?

Я сразу же узнал голос пожилой женщины, ответившей на мой звонок с бульвара Кастельяна. Заказчицы могильной плиты. Разволновавшись, я встал.

– Да, да. Это Эрнесто Сантамария. Слушаю вас внимательно.

– Вы звонили мне и спрашивали про Мерседес Манрике Санчес.

– Да, да. Меня очень интересует все, что связано с ней. Вы знали ее?

– Да, конечно, я ее знала.

– А вы можете рассказать мне о ней?

И снова наполненная недоверием тишина, сводившая меня с ума. Я старался держать себя в руках. Нельзя было позволить себе снова ошибиться и упустить этот шанс навсегда.

– А зачем вам подробности о ее жизни?

– Это сложно объяснить… понимаете? Все произошло как бы само собой. Несколько дней назад я приобрел на блошином рынке коробку, в которой были фотография Мерседес и ее мужа Андреса, сделанная девятнадцатого июля тридцать шестого года, и несколько писем, которые Андрес писал ей в период с сентября по октябрь – тоже в тридцать шестом.

– На блошином рынке?

– Да, я купил ее за несколько евро с прилавка у человека, продававшего подержанные старые вещи.

– И из-за какой-то фотографии и нескольких писем, купленных у старьевщика, вы стали исследовать обстоятельства жизни совершенно чужих людей? Я по-прежнему не понимаю, зачем вам это.

Я решил рассказать ей всю правду о причинах моего интереса к этой паре.

– Это может показаться странным, – на лице моем нарисовалась глупая улыбка. – Да мне и самому так кажется, но с тех пор, как я купил эту фотографию, мой интерес к Мерседес и Андресу превратился прямо-таки в одержимость. Они исчезли сразу после войны, и никто про них ничего не слышал. Они словно испарились.

– Никто не может взять и испариться. Уверяю вас, что для того, чтобы отказаться от своей жизни, нужны очень серьезные причины.

Ее слова парализовали меня. Я почувствовал, что эта женщина знала очень много о том, что произошло с Мерседес и Андресом. Мне нельзя было опростоволоситься, я должен был завоевать ее доверие.

– Согласен, – подтвердил я, сглатывая слюну и думая, чтó стоит говорить, а чтó – нет. – И мне очень хотелось бы знать, какими были серьезные причины, заставившие эту пару исчезнуть.

Очередная мучительная пауза, она словно взвешивала, стоит ли продолжать наш разговор.

– Вы, кажется, упомянули, что вы писатель? – наконец спросила она.

– Да, по крайней мере, пытаюсь им стать, хотя пока, по правде говоря, без особого успеха. Но это моя страсть.

– Молодой человек, хороший писатель не должен стремиться к успеху, иначе он захлебнется в этом желании и утратит возможность творить.

– Возможно, вы правы, но жить тоже на что-то надо. К тому же, без признания никто не станет читать мои книги, а значит, они никому не будут нужны. Это как если бы архитектор построил прекрасное здание в абсолютной пустоте, где его никто не сможет увидеть и оценить. Зачем прикладывать столько усилий, если мои книги никому не послужат?

– Достаточно, если они послужат вам лично, если вместо признания, о котором вы говорите, придет удовлетворение от осознания хорошо проделанной работы.

– Звучит прекрасно, но принять это сложно. Говорю как человек, который всю жизнь пытается утешать себя этим правилом – как раз для того, чтобы сохранить самооценку и удовлетворение.

Усталый вздох.

– Вашему поколению все слишком легко дается.

– Быть может, вы правы. Для меня писать – значит жить, я счастлив, когда пишу, и не мог бы, да и не умею заниматься ничем другим. Но я мечтаю найти особую историю, создать роман, который обессмертит меня и увековечит себя, переживет меня и сможет быть актуальным в любой эпохе. Да, это звучит самонадеянно и глупо, но уверяю вас, что все обстоит именно так – не знаю, понимаете ли вы меня.

– Прекрасно понимаю, – снисходительно ответила она. – Я была безумно влюблена в писателя. Он думал так же, как вы, мечтал о бессмертии, но жизнь не дала ему шанса, о котором вы говорите, – она замолкла, но я внимательно слушал, не произнося ни звука и ожидая продолжения. – Я так понимаю, что эта ваша история связана с Мерседес и Андресом.

– Совершенно верно. Но я пишу художественное произведение и не собираюсь разглашать подробности жизни реальных людей.

– Понятно. Могу себе представить.

– Сеньора, вы знаете, что приключилось с четой Мерседес и Андреса?

– Это длинная история.

При этих словах сердце мое забилось так сильно, что мне пришлось сделать глубокий вздох, чтобы успокоиться. Я молчал, мысленно моля ее рассказать мне все, и от напряжения неосознанно сжимал губы – до боли в челюстях.

– На ближайшие дни у меня намечено несколько важных дел. Когда я с ними закончу, то позвоню вам, и, если вас еще будет интересовать история Мерседес и Андреса, расскажу все, что знаю.

Я открыл рот и снова закрыл, как дурак. Меня поманили конфеткой, но ничего не дали.

– Я буду вам крайне признателен, право слово, и с нетерпением буду ждать вашего звонка.

И снова мучительная тишина. Поколебавшись секунду, я решился спросить:

– А как вас зовут?

– Тереса Сифуэнтес Мартин. Я очень хорошо знала этих людей, особенно Мерседес. Война сделала нас сестрами, а мир разбил наши сердца.