Марио услышал крики со второго этажа. Выйдя из камеры, он по примеру остальных поглядел с галереи вниз, чтобы увидеть, что происходит. Кричали что-то про пожар, в воздухе чувствовался запах дыма, но откуда он шел, было непонятно. На каждом из четырех этажей поднялся шум. Многие заключенные при слове «пожар» ударились в панику. Человеческая волна хлынула к центральному зданию – «гвоздю», криками требуя у охраны отпереть двери и выпустить людей из бетонной мышеловки. Марио, нервничая, спустился по лестницам следом за остальными заключенными, повторяя про себя имя Фаустино Моралеса Корраля, убийцы двух охранников в поместье в Ла-Гиндалере, отсидевшего в тюрьме шесть месяцев. Сердце его бешено колотилось, а вокруг тем временем творился хаос. Никто ничего не знал. Люди бегали из стороны в сторону, колотили в двери, соединявшие крыло с основным зданием, высовывались в окна с криками о помощи, махали руками сквозь прутья решеток, кричали о пожаре, которого никто не видел, но все чувствовали его пугающий запах. Марио, пытаясь сохранять спокойствие, прилепился к стене у входа в центральное здание и принялся ждать. Гораздо больше пламени он боялся паники среди заключенных, готовых на все, лишь бы выбраться из горящего крыла. Снаружи послышались выстрелы и голоса. Толпа все более и более взволнованных людей в нерешительности металась взад и вперед, никто не мог понять, откуда исходит опасность. В напряженном ожидании прошло не меньше нескольких часов, и, наконец, одна из дверей центрального здания распахнулась.

Услышав скрип засовов, все бросились к проходу, сбившись в разгоряченную массу. Марио влился в группу мужчин, столпившуюся на площадке напротив единственной открытой двери. Вдруг раздалась пулеметная очередь, и все вжали головы в плечи. Те, что прорвались к дверям первыми, испуганно отступили, оттеснив напиравших сзади. Кто-то оступился и упал, попав под ноги бежавшим от собственного страха. Суетливую многоголосицу и толкотню разорвал громкий командный голос:

– Успокоились все!

Эти слова повторились несколько раз, им вторил другой голос, требовавший порядка. Наконец, узники замолкли.

– Первыми выходят уголовники, те, кто сидит по обвинению в преступлении. Военным и фалангистам ждать своей очереди.

– Выпустите нас отсюда! Мы сгорим в пожаре, как крысы!

Первого крикуна поддержали и другие голоса, тем временем часть людей выходила вперед, остальные отодвигались, освобождая им путь.

– Волноваться не о чем! – крикнул кто-то, просунувшись в дверь галереи. – Небольшой пожар в пекарне уже потушили. Опасности нет, так что можете успокоиться.

Недовольный шепот пробежал по хмурой толпе. Уголовники, отводя глаза, продолжили пробиваться на выход, а политические стояли и ждали. Марио на секунду смутился, но тут же собрался и влился в ряды тех, кто выстраивался перед дверью. Он шел, склонив голову, боясь, что его узнают и скажут, что он не совершал никакого преступления. Шаг за шагом он продвигался по коридору к выходу под холодным взглядом тех, кто прижался к стенам, ожидая своей участи. Выходя, Марио поднял глаза и столкнулся взглядом с человеком, делившим с ним камеру последний месяц. Он знал, кто такой Марио и за что его задержали. Их обоих арестовали за то, что они были похожи на фашистов. Не потребовалось никаких доказательств, никаких обвинений, достаточно было просто выглядеть как человек из обеспеченной семьи. Марио задержал дыхание, но его товарищ по несчастью отвел глаза и крепко сжал челюсть, словно желая Марио удачи, надеясь, что тому повезет, потому что он смелее или умнее.

Всех, кто попал в центральное здание, отконвоировали вдоль по коридору до дверей какого-то кабинета. Там заключенных выстроили в очередь и скомандовали заходить по одному внутрь и называть имя, фамилию и статью. Когда очередь дошла до Марио, ноги его дрожали. Он вспомнил слова Луисы: ему нельзя было вести себя как маменькиному сыночку, он должен был убедить всех, что он убийца.

Глубоко вдохнув, он сжал кулаки и решительно вошел в кабинет. Там за столом сидело четыре ополченца. Они говорили между собой и просматривали какие-то документы. Немного в стороне, опершись о стену, стояла Луиса с винтовкой в одной руке и сигаретой в другой. Она посмотрела на него краешком глаза и повернулась к столу, игнорируя его присутствие. Марио ответил ей равнодушным взглядом, чувствуя внутри непонятную радость от того, что она тоже здесь. Встав напротив стола, он сложил руки за спиной, чтобы никто не видел, что они у него дрожат. Крепко сцепил пальцы в замок. Поднял подбородок и вдохнул, пытаясь успокоиться.

– Имя?

– Фаустино Моралес Корраль.

Голос Марио звучал твердо и уверенно. Сидевший по центру принялся просматривать списки.

– Нашел, – сказал он, наконец, ткнув в список карандашом. – Фаустино Моралес, сидит в ожидании суда за убийство.

– Так ведь его уже отправили на фронт.

– Здесь поставили отметку, но потом стерли.

Пока ополченцы пытались выяснить, в чем дело, Луиса отрешенно смотрела в стену, словно ее это не касалось. Марио стоял, не двигаясь с места, стараясь не растерять решимость, утекавшую из каждой поры его тела.

– Кто вел учет шестнадцатого числа?

– Селестино, – ответила Луиса. – Я была с ним. Если хотите, могу разыскать его и уточнить.

– Его сейчас нет, – ответил тот, что сидел слева, – он вчера уехал с партией заключенных из Сарагосы.

– А ты его помнишь? – спросили у Луисы.

Она бросила на Марио короткий взгляд и наморщила лоб.

– В тот день было много народа. Некоторых уже было отправили на фронт, но потом Селестино засомневался и отыграл все назад. Вы же знаете Селестино. Может быть, это один из них.

Ополченец, сидевший по центру, посмотрел на того, что справа.

– Меня в тот день не было. Но этот парень мне чем-то знаком.

– Имя или лицо?

– Не знаю… не уверен. Я за последние недели видел столько лиц, что все они кажутся одинаковыми.

– Ладно, тогда будем считать, что ты Фаустино Моралес Корраль.

– Да, это я, – ответил Марио.

– И чего же ты хочешь?

– Выйти отсюда, – убежденно произнес Марио, ни капельки не переигрывая.

– И что же ты будешь делать, если я выпущу тебя?

Марио вздернул подбородок и сказал, стараясь, чтобы слова его звучали как можно весомее.

– Вступлю в ополчение и буду сражаться. Здесь от меня немного толку.

– Тебя обвиняют в убийстве двух охранников, – сидящий смерил его взглядом. – Ты не похож на убийцу.

Марио вызывающе посмотрел на него в ответ, стараясь вложить в свой взгляд всю сдерживаемую ненависть, вызванную смертью друга.

– На убийцу нужно быть похожим?

– Не могу представить тебя себе с оружием в руках.

– Дай мне пистолет, и я прямо здесь покажу тебе, на что я способен.

Ополченец недоверчиво и с сомнением поглядел на него. Затем опустил глаза на его ноги.

– У тебя слишком дорогая обувь.

Марио опустил глаза. Из всей одежды, в которой он вышел из дома в то июльское воскресенье, на нем оставались только трусы и кожаные туфли без шнурков, потрескавшиеся от пыли и исцарапанные о бетонный пол. Не было даже носков. Он саркастически улыбнулся и поднял лицо.

– Это, можно сказать, наследство. У покойника оказался мой размер, а ему они уже были ни к чему.

– Так значит, ты хочешь влиться в ряды?

– Сию же минуту, как только вы выпустите меня отсюда.

– В UGT, я полагаю.

– Нет, я хочу вступить в CNT.

Ополченец нахмурил брови и внимательно вчитался в бумагу, которую держал в руках.

– Но здесь сказано, что ты уже состоишь в UGT.

Марио бросил быстрый взгляд на Луису. Он не знал, что именно отвечать.

– А что, человек не может поменять взгляды? – спросил он, пытаясь сохранять спокойствие.

– И ты, значит, поменял?

– Шесть месяцев тюрьмы дают много пищи для размышлений. Сегодня нам нужен анархизм, социализм слишком мягкотел.

Ополченец довольно улыбнулся. Затем взял лист бумаги и начал что-то писать, одновременно с легкой полуулыбкой на губах разговаривая с Марио.

– Оружием пользоваться умеешь?

– Я же сказал, дай мне пистолет, и я тебе покажу.

Страх придавал ему смелости, но, если бы ему действительно дали пистолет или винтовку, он не смог бы показать даже, как правильно держать ее в руках.

– Прибереги свои навыки для фашистов. Республике нужны смелые люди.

Он с размаху шлепнул печать на бумагу и передал ее Марио, не сдержавшему ироничной ухмылки. Затем скомандовал стоявшим на дверях:

– Фаустино Моралес Корраль, в CNT.

– За мной, – приказали Марио.

На выходе Марио, не удержавшись, последний раз посмотрел на Луису. Но та подошла к столу и о чем-то говорила с сидевшими за ним людьми. Затем она весело рассмеялась, и он внезапно почувствовал ревность. Эта девушка нравилась ему, это казалось сумасшествием, но его тянуло к ней, как не бывало никогда прежде. Их разделяла настоящая пропасть: классовая, идеологическая, культурная и просто жизненная. Но каждый раз, когда она была рядом, его охватывало странное чувство. Он думал об этом, следуя за охранником, сопровождавшим его к выходу. Там было шумно: охранники смешались с пожарными, вбегавшими и выбегавшими со шлангами и другими устройствами, с ополченцами и конвоирами, с какими-то взмокшими и запыленными, иногда вооруженными огнестрельным оружием или просто палками людьми – все они сновали туда-сюда. Марио, сжимая в руке выданную ему бумагу, немного растерялся, но не потерял из вида ополченца, прокладывавшего путь через толпу. Он не знал, куда его ведут, но был твердо намерен сбежать при первой возможности. Дело шло к вечеру, но солнце все еще палило нещадно. Он увидел три запаркованных в ряд грузовика. На каждом были намалеваны белые буквы. Ополченец подвел его к машине с надписью CNT на борту.

– Тебе сюда. Удачи, товарищ!

– Куда меня повезут?

– Насколько я знаю, анархистов отправляют в Кампаменто, готовят там несколько дней и оттуда – прямиком на фронт, убивать фашистов.

Конвоир подождал, пока Марио заберется в кузов. Внутри, на боковых скамьях, уже сидело пять человек. Взгляд у них был потерянный, все молчали. Марио сел рядом с задним бортом.

Оказавшись на свободе, он чуть было не поддался искушению спрыгнуть вниз и броситься бежать, чтобы поскорее вернуться в безопасный уют родного дома. Но затем подумал, что такой побег будет самоубийством. Он высунул голову из кузова и огляделся. Вокруг было полно охраны, тюремщиков, вооруженных ополченцев, все настороже и на взводе из-за царившей неразберихи. «Бежать слишком рискованно», – подумал он. Нужно было выждать, он не имел права вызвать преждевременные подозрения и упустить свой шанс. Развернув выданную ему бумагу, он прочитал: «Фаустино Моралес Корраль, содержался под стражей за уголовное преступление в тюрьме Модело, добровольно вступил в ополчение CNT, чтобы сражаться с фашизмом на фронте, там, где это будет необходимо». Подписано неким Эваристо Тадео Мота 22 августа 1936 года. Поверх подписи стояла печать с буквами CNT. Бумага давала ему свободу в обмен на обязательство участвовать в боевых действиях под анархистским флагом CNT.

День медленно подходил к концу, с заходом солнца любопытствующих у ворот тюрьмы стало меньше. Марио узнал, что пожар был вызван поджогом, в котором обвинили политических заключенных, надеявшихся умереть или сбежать во время пожара. Новость облетела весь город, и у тюрьмы стала скапливаться толпа, разжигаемая призывами к отмщению. Люди намеревались расправиться с более чем тысячью политических заключенных. С крыш и балконов зданий, окружавших тюрьму, послышалось несколько выстрелов, но мало-помалу толпу убедили, что все под контролем и что из тюрьмы никто не сбежит.

К ночи сидеть в грузовике стало совсем невыносимо. За прошедшее время к ним добавилось еще восемь человек, согласившихся воевать в обмен на помилование. Наконец во дворе появилась большая группа ополченцев, среди которых были Луиса и человек, подписавший Марио бумагу.

– Посадите тех, кто умеет обращаться с оружием, в этот грузовик, – скомандовал он.

Марио и все те, кто сидел у заднего борта, с любопытством смотрели на улицу, укрытую вечерним полумраком. Марио увидел, что к ним направляется Луиса с винтовкой в руке.

– Так, кто из вас умеет обращаться с оружием?

Один из сидевших в глубине тут же откликнулся:

– Я охотник.

– Тогда давай перебирайся в тот грузовик, – сказала Луиса, и человек спрыгнул на землю. – Кто еще?

Она посмотрела на Марио, и тот не знал, откликнуться ему или нет.

– Ты же вроде говорил, что умеешь стрелять? – внезапно спросила она с равнодушным видом.

Марио замешкался с ответом.

– Ну… да…

– Спускайся.

Приказ был недвусмысленным, Марио понял, что Луиса играет в какую-то свою игру, но при этом ведет его вслепую. Он спрыгнул вниз и перебрался в другой грузовик с открытым кузовом. За ним поднялись еще трое. Всего тех, кто утверждал, что умеет обращаться с оружием, набралось пятеро. Один из ополченцев, переговорив с командиром, уселся за руль, остальные разбрелись по машинам. Марио видел, что Луиса осталась стоять на улице. Заревели двигатели, первые грузовики медленно двинулись с места. Когда машина, в которой сидел Марио, начала отъезжать от обочины, Луиса подняла руку, приказывая водителю притормозить, и села на соседнее с ним место. Еще один охранник, вооруженный пистолетом, поднялся в кузов на случай, если кто-то из новоиспеченных ополченцев захочет пренебречь своим долгом. Через окно в задней части кабины грузовика Марио видел затылок Луисы. Ее черные волосы и черно-красный платок из грубой ткани. Машину сильно качнуло, и парня подкинуло. Он оперся спиной на железный борт и стал смотреть на размытый профиль девушки за грязным стеклом. Его губы растянулись в легкой улыбке. Он на свободе. И сбежит, как только представится возможность.

Сидевший с ними в кузове ополченец ехал с пистолетом в руке. Все глазели на мадридские улицы. Грузовик проехал по Каса-де-Кампо, оставил позади Паласио-де-Орьенте и вырулил на Эстремадурское шоссе.

– Куда мы едем? – отважился спросить Марио у человека с пистолетом.

– В Талаверу.

– В Талаверу?

– Нас же собирались отвезти в казармы CNT, разве нет? – спросил другой.

– Вы умеете стрелять, вам не нужна подготовка, а в Талавере не хватает людей, чтобы сдерживать натиск мятежников.

– Так значит, нас везут прямиком на фронт? – уточнил Марио.

– А ты чего хотел, отдохнуть сначала пару деньков?

Марио не обратил внимания на едкий комментарий.

– И они уже в Талавере, так? Притом, что еще и недели не прошло с тех пор, как они взяли Бадахос. Быстро продвигаются, да?

Ополченец с пистолетом пожал плечами, достал кисет табака и записную книжку.

– Уж не знаю, быстро там или нет, но фашисты уже дошли до Навальмораля, а завтра мы будем стрелять в этих ублюдков, чтобы не дать им захватить Талаверу.

И он принялся неспешно, со знанием дела сворачивать самокрутку, не обращая внимания на тряску. Сидевший с ним рядом мужчина попросил поделиться табаком, и ополченец предложил всем и табак, и бумагу. Марио отказался, а все остальные, кто ловко, кто не очень, скрутили себе по папиросе и стали затягиваться и медленно выпускать дым, покачиваясь на ямах и кочках, мешавших поднести самокрутку ко рту. Ревя и бренча мотором, грузовик медленно полз по пустынной дороге, окруженной бескрайними полями Кастилии, терявшимися в темноте августовской ночи. Марио укачало, на него навалились апатия и сонливость. И тут он заметил, что грузовик замедляет скорость и останавливается. Наконец машина резко качнулась и встала.

– Время оправки! – крикнул водитель, открывая дверь и спрыгивая на землю.

Марио поднялся на ноги и увидел, как шофер бежит в темноту, зажав живот рукой. Все спустились вниз и рассеялись, кто дальше, кто ближе, чтобы справить нужду. Единственным источником света были тусклые фары грузовика и ущербная растущая луна. Марио отошел от дороги на пару шагов и, оправляясь, поднял голову к звездному небу. Вдохнул свежего сельского воздуха, наполнившего легкие ощущением свежести и чистоты, свободы и жизни после стольких недель, проведенных в вонючей клоаке.

Медленно обернулся и понял, что, если броситься бежать прямо сейчас, есть шанс скрыться в темноте. Прикинув, сколько они уже проехали, он подумал, что сможет вернуться в Мадрид по дороге прежде, чем рассветет. Он закончил мочиться, но с места не сдвинулся. За его спиной у грузовика переговаривались те, кто уже вернулся к машине. Еще раз посмотрев назад, он увидел, что его товарищи по несчастью раскуривают очередную самокрутку. Луиса стояла рядом с открытой дверцей кабины, винтовки в руках у нее не было, она потягивалась, держа руки над головой, словно только что проснулась. Марио втянул воздух и осторожно сделал шаг вперед. Выждал мгновение и шагнул еще, потом еще. Сердце его, казалось, вот-вот взорвется. Спустя мгновение он уже несся по полю, жадно пожирая глазами темный горизонт. Никто не кричал ему вслед, никто пока не увидел, что он бежит, с каждым мгновением удаляясь от неясного света фар. Чуть не упав, он обернулся. Его отделяло от грузовика порядка ста метров. Ночную тишину разорвал крик.

– Фаустино! – Повисла напряженная тишина, кричавший ждал ответа. – Фаустино, твою мать! Не играй со мной…

Они искали вслепую, а он мог видеть каждый их шаг. Шофер и человек с пистолетом пошли в том же направлении, в котором он бежал, а Луиса, взяв в руки винтовку, стерегла оставшихся четверых, которых загнали в кузов.

Марио принял это к сведению и изменил направление движения, чтобы перебраться на другую сторону шоссе. Он бежал так быстро, как позволяли ему ноги, почти вслепую, слушая, как хрустят камни под подошвами его кожаных туфель. Время от времени он спотыкался о неровности. Сам того не заметив, он поднялся на небольшой холм. Когда он оказался на вершине, совсем рядом просвистела пуля. Не понимая, как себя уберечь, он продолжил бежать. Раздался второй выстрел, и его плечо обожгло. Только тогда он пригнулся, преодолел холм чуть ли не ползком и скатился вниз по его склону.

– Стой!

Голоса звучали очень близко, но он не остановился. Марио знал, что может надеяться только на свои ноги, что если его поймают, то обязательно убьют. И продолжил бежать, стиснув зубы и превозмогая сильную боль в плече. Ему приходилось нагибаться, чтобы его силуэт нельзя было разглядеть в темноте, и потому быстро двигаться не получалось. Он не оборачивался, целиком сосредоточившись на том, чтобы двигаться вперед, чтобы не услышать за спиной выстрела, который оборвет его жизнь.

И только почувствовав, что сердце бьется быстрее, чем он может выдержать, что в легких не осталось воздуха, парень остановился и обернулся назад. За ним были только бескрайняя темнота и гробовая тишина, нарушаемая лишь его сбитым свистящим дыханием. Рухнув на спину, он лежал, уставившись в звездное небо, судорожно втягивая и выпуская воздух. И ждал, что в любой момент раздастся треск, лязг металла о металл или какой-нибудь другой звук, означающий, что охота продолжается, но ничего так и не произошло. Тогда он неподвижно замер в тишине, закрыл глаза и стал ждать, вдыхая и выдыхая, слушая бешеное биение своего сердца.

Наконец Марио открыл глаза и сел. Вся его одежда пропиталась потом, плечо невыносимо болело. Рубашка намокла, и не только от пота. Должно быть, он потерял много крови. Марио огляделся. Глаза привыкли к темноте и позволяли лучше оценить обстановку. Не было слышно ни звука, он не заметил ни одного подозрительного движения. Он медленно встал, и у него сразу закружилась голова. Нужно было найти какое-то укрытие до рассвета. Вероятность того, что с наступлением дня его снова начнут искать, была очень высока. И если он рухнет, потеряв сознание, посреди поля, его возьмут тепленьким. Ориентируясь по звездам, Марио двинулся на север, выискивая глазами дорогу. Ему показалось, что вдали забрезжил огонек, и он пошел на свет, с трудом переставляя ослабшие ноги, чувствуя, как силы покидают его.

Беглец совершенно изнемог, но все же добрел до какого-то села и углубился в его пустынные улочки, тишину которых время от времени нарушал только собачий лай. Марио поглядел на горизонт. Уже почти рассвело, нужно было где-то спрятаться. С трудом перебравшись через глинобитную стену, он рухнул на землю. Затем сел, забившись в какой-то темный угол. Закрыл глаза и наконец позволил себе потерять сознание.

Землекоп

Под пристальным взглядом старушки я бережно убрал записную книжку в папку. Затем распрощался, еще раз заверив, что верну ее в полной сохранности. Радостно вышел из подъезда. Немного пройдя по улице, я обернулся и посмотрел на окно, за которым виднелось улыбающееся лицо Хеновевы. Я помахал ей рукой. Эта женщина вызывала у меня нежные чувства. Она казалась хрупкой, но богатая на события жизнь, не устававшая преподносить сюрпризы почти до самого конца, закалила ее.

Теплое солнце едва разгоняло морозный январский холод, но помогало людям расправить плечи и поднять голову. Следуя указаниям Хеновевы, я прошел по улице Прадильо до ротонды и через пятьдесят метров после нее увидел слева от себя кладбищенскую глинобитную стену, над которой торчали верхушки отдельных крестов. Я двинулся вдоль голой стены, пытаясь обнаружить вход. Огляделся и подумал, что именно таким, наверное, был Мостолес в те времена, когда Мерседес и Андрес, дядя Маноло, Клементе, Фермин Санчес и маленькая Хеновева ходили здесь по немощеным дорогам, глядя на прилегающие поля и огороды. Жители того села в три тысячи человек немало удивились бы, увидев, во что превратились их дороги и посевы, ныне ставшие асфальтированными проспектами и улицами с многоэтажными домами, магазинами, барами и кафе, пестрящими яркой рекламой. Но в центре этого царства асфальта, кирпича, неоновых огней и городского шума каким-то чудом уцелело кладбище, отгородившееся беленой стеной, которая защищала его почивших обитателей от агрессивного мира живых и гарантировала отдохновение всем, кто навеки упокоился в его земле.

Тяжелые кладбищенские ворота – две выкрашенные в черный цвет створки с верхней половиной из прутьев и нижней из жести – были открыты нараспашку. Я увидел, как в ворота твердым и решительным шагом человека, хорошо знающего дорогу, вошла женщина в черном. Я же, напротив, двигался медленно, неуверенно и несмело. Посмотрел вслед женщине, та дошла по центральной аллее до поворота направо и встала у какого-то надгробия, отдавая дань памяти своим мертвецам. Я огляделся. Мне никогда не нравились кладбища. Слишком тихо, слишком много мыслей о том, что когда-нибудь и мне придется присоединиться к тем, кто уже перешагнул за порог смерти. И хотя я понимал, что это неизбежно, а порой и необходимо, по спине все равно пробегал неприятный холодок отторжения. Когда умерла Аврора, я не принимал деятельного участия в ее похоронах. Всем занимался мой тесть, ее отец. Он спросил, хочу ли я взять это дело на себя, сказав, что он прекрасно все поймет, ведь она была моей женой. А я ответил, что не испытываю ни малейшего желания, мне этим заниматься неинтересно. Тесть напомнил, что уже проходил через такое, когда хоронил свою жену. Она умерла еще до того, как мы с Авророй поженились, и я практически не знал эту женщину: рак, очень похожий на тот, что был у Авроры, убил ее вскоре после того, как мы начали встречаться с ее дочерью, моей будущей женой. В общем, я не захотел, не смог или не сумел познакомиться с кладбищами поближе, когда жизнь предоставляла мне такую возможность. Смерть и жизнь всегда идут рука об руку, это неизбежно, но я все равно чувствовал, что не готов принять это неизбежное – по крайней мере, тогда. Возможно, когда-нибудь я, напротив, буду желать смерти, стремиться приблизиться к ней; возможно, она перестанет меня пугать, нагонять на меня необоснованный, малодушный и в чем-то даже детский, но все-таки страх.

Перешагнув порог кладбищенских ворот и оставив за спиной мир живых, я начал углубляться во владения мертвых. Обвел взглядом небольшую отгороженную стеной территорию. Земля казалась укрытой ковром из могил и крестов самых разных размеров и форм. Памятники жались друг к другу, стремясь занять каждый сантиметр земли. Редкие деревья разбавляли зеленым и бурым выцветшие краски мрамора и камня. За кладбищенской стеной, в мире живых, высились здания, смотрящие слепыми глазами окон и балконов на царство мертвых. Узкая центральная аллея, обрывавшаяся посередине очередным нагромождением могил и памятников, разделяла джунгли мертвых на две части: слева от меня располагалась довольно скромная территория, основная же масса захоронений оказалась по правую руку. Помимо вошедшей передо мной женщины, принявшейся подметать могильную плиту, кладбищенское безмолвие разбавлялось еще тремя черными женскими силуэтами, разбросанными среди могил. В глубине, у стены, я увидел мужчину, подновлявшего старую кладку. Я решил подойти поближе и двинулся вперед по узким дорожкам, образованным беспорядочно разбросанными памятниками, стоявшими так плотно, что кое-где невозможно было пройти, не наступив на чью-то могилу, что каждый раз вызывало во мне внутренний протест.

– Доброе утро! – поздоровался я, когда до мужчины оставалось несколько метров. Он бросил на меня взгляд через плечо и вернулся к своему занятию, продолжив замазывать швы в каменной ограде. Было слышно, как шпатель скребет по камню, снимая лишний слой раствора. – Не подскажете, где я могу найти могильщика?

– Я могильщик.

– Вы внук Фермина Санчеса, у которого когда-то была винная лавка «Каса Фермин»?

Разговаривая со мной, могильщик ни на миг не отрывался от заделывания швов.

– Говорите уже, что вам нужно, я занят, – он на мгновение замолк и посмотрел на часы. – Скоро подвезут покойника, а мертвые здесь всегда важнее живых.

– Меня зовут Эрнесто Сантамария, – я протянул ему руку, но она повисла в воздухе. – Я узнал про вас от Хеновевы, дочери дона Онорио, врача. У нее еще есть внук по имени Карлос Годино…

– Я знаю, кто такая Хеновева, – голос у могильщика был недовольный, и все-таки он с неохотой пожал мою руку. Ладонь была шероховатой и грубой, как кора дерева.

– Мне не хотелось бы отрывать вас от работы.

– Вы уже это делаете, а работы у меня, как я и сказал, много.

– Я могу подождать столько, сколько будет необходимо. Я не отниму у вас слишком много времени, но хотел бы поговорить с вами, если вы, конечно, не возражаете.

У него была желтая сморщенная кожа, похожая на пергамент, вытянутое лицо с узко посаженными глазами и очень густые брови. Роста он был небольшого и сначала показался мне полным, но потом я понял, что дело было в нескольких слоях одежды под серым потрепанным шерстяным свитером – должно быть, так могильщик спасался от холода. Густые седые волосы с отдельными черными прядями и легкая небритость старили этого человека. Он казался уставшим от жизни, словно чужая смерть и страдания людей, вынужденных смириться с тем, что их любимые уходят в последний путь, медленно разъедали его.

– Так чего вы хотите?

– Вам что-нибудь говорят имена Андрес Абад Гарсия и Мерседес Манрике Санчес?

– Мерседес Манрике Санчес похоронена здесь. Ее останки привезли сюда из Галисии в канун Рождества.

Я уставился на него, лишившись дара речи. Внезапно Мерседес, ну или, по крайней мере, какая-то ее часть перестали быть для меня просто абстракцией, изображением на фотографии.

– Мерседес Манрике Санчес захоронена на этом кладбище?

– Да, сеньор. Ее могила в той стороне, – он показал рукой, – вон перед той часовней.

Я повернулся в указанном направлении и увидел, что у входа начинает скапливаться народ.

– А теперь мне придется вас оставить, – сказал он, еще раз взглянув на старые наручные часы. – Сейчас должны привезти покойника.

– Я могу вас подождать?

Могильщик наклонился, собирая инструменты; чтобы посмотреть на меня, ему пришлось поднять голову.

– Как вам будет угодно, но дело может затянуться. Покойника в нашем селе хорошо знали, придет много народу.

Меня удивило, что он назвал Мостолес селом.

– Ничего страшного, – ответил я. – Если вы не против, я вас дождусь.

– Я не против, делайте, как знаете.

И он отправился на другой конец кладбища.

Я повернулся посмотреть на тех, кто заходил в ворота. Люди двигались медленно, погруженные в свои мысли. Кто-то разговаривал полушепотом, кто-то здоровался с другими так, словно не видел их много времени. У самой часовни (на деле это был, скорее, прилепившийся к стене кладбища алтарь под черепичной крышей на белых колоннах) я увидел женщину с девочкой, стоявших у какой-то могилы. Толпа новоприбывших, наползавшая на кладбищенское благолепие подобно черной туче, мешала мне их разглядеть, но мне показалось, что девочка – это Наталья, моя маленькая соседка. Я подумал, что, может быть, у них здесь похоронен какой-нибудь родственник, и решил подойти поближе. Идти приходилось осторожно, постоянно глядя под ноги и уступая дорогу тем, кто спешил на похороны (я сразу решил для себя, что у них передо мной преимущество). Когда наконец я добрался до центрального прохода, людей было столько, что я с трудом пересек эту человеческую реку, чтобы попасть туда, где я видел моих соседок. Но, к моему огорчению, они уже ушли. Потом мне пришлось подвинуться в сторону, потому что на кладбище внесли гроб – деревянный ящик из темного дерева, лежавший на плечах шести молодых мужчин. Носильщики шли с опущенными головами, двое были в костюмах и черных галстуках, остальные – в джинсах и куртках. Большинство из них были в черных очках, скрывавших боль и недосып, но стекла очков не помогали отгородиться от жестокой реальности утраты. Кто-то шел, вперив глаза в землю перед собой, другие смотрели в небо и дышали так, словно им не хватало воздуха. Из-за того, что не всем удавалось держать шаг, гроб неровно раскачивался. Торжественная тишина придавила негромкие разговоры в толпе собравшихся и, казалось, приглушила гул мира живых за кладбищенскими воротами. Наблюдая за продвижением поднятого над толпой гроба и группы людей, сопровождавшей его сквозь толпу, я заметил на улице перед кладбищем старушку и девочку, которая в этот момент повернулась лицом ко входу. Это действительно была Наталья. Я попытался было пробиться к ним через толпу, но недовольство собравшихся заставило меня отказаться от этой идеи. Тогда я отошел чуть в сторону и направился к часовне. В этой части могилы громоздились без всякого порядка: роскошные надгробия, отделанные серым, черным или белым мрамором с золотыми или серебряными надписями по камню и рельефными узорами, высеченными зубилом и молотком; простые могильные плиты с изъеденными временем краями вровень с землей; холмики, указывавшие, что здесь когда-то упокоились всеми забытые останки. Могилы без имени и железные кресты, металлические таблички, на которых белой краской выведено «Твои жена и дети тебя не забудут». И все, не было ни имени того, кого не забудут жена и дети, ни даты начала этого забвения. Просто крест и холмик как свидетельство смерти. Медленно продвигаясь вперед, я разглядывал эти могилы. Похоронная процессия осталась позади и неспешно уходила к дальнему концу кладбища, где дожидался могильщик. Внезапно я резко остановился. Мои глаза зацепились за грубо высеченное имя: Мерседес Манрике Санчес. На ее могиле не было ни мраморной плиты, ни каменной оградки. Просто свежий холмик и поверх него небольшая плита из декоративного кирпича и гипса, на котором кто-то, пока гипс еще не застыл, нацарапал чем-то острым имя покойной. Могильщик не соврал, останки Мерседес действительно были захоронены здесь. Я посмотрел на соседние могилы, гадая, к кому приходили мои соседки. Неторопливо прогуливаясь, я настроился ждать столько, сколько придется, чтобы спокойно поговорить о внезапно обнаружившейся могиле одного из моих персонажей.

Наконец гроб опустился на дно ямы и черная толпа прощавшихся двинулась в обратном направлении, на выход. У самых ворот стояли пятеро мужчин, и внезапно, словно по заранее разработанному плану, все выходившие выстроились к ним в очередь, чтобы высказать слова поддержки и соболезнования. Тишина закончилась. Выйдя за порог кладбища, люди, словно сознавая, что снова вернулись в мир живых, принимались болтать, смеяться, здороваться и прощаться с удвоенной эмоциональностью.

В глубине кладбища, там, где только что произошло захоронение, могильщик с каким-то парнишкой хлопотали вокруг свежей могилы. Я не стал подходить к ним, чтобы не мешать. К тому же рядом все еще стояли три женщины в трауре, державшие друг друга под руки и плакавшие горькими слезами, глядя, как могильщик делает свое грустное дело.

Примерно к часу дня кладбище вернулось к своему нормальному состоянию. Плотные облака закрыли теплое солнце, все вокруг окуталось белесой дымкой. Толпа понемногу рассеялась, и когда последние три женщины, так и не расцепив рук (две женщины помоложе утешали старшую), вышли за ворота, дожидавшиеся их у кладбищенской стены мужчины распрощались и расселись по машинам. Захлопали двери, гул моторов нарушил спокойную тишину, напомнив об окружающем кладбище энергичном городе.

Могильщик все еще трудился над новой могилой, но я медленно двинулся в его сторону. Увидев меня, он задержал на мне взгляд, не прекращая работы.

– Я думал, вы уже ушли.

– Я же сказал, что хочу поговорить с вами, – я остановился по другую сторону захоронения. – Это единственное кладбище Мостолеса?

Могильщик посмотрел на меня с ироничной ухмылкой.

– Нет, это старое кладбище. Если бы оно было единственным, мы бы здесь задохнулись. Уж и не знаю, сколько бы сюда потребовалось могильщиков. Здесь хоронят только тех, у кого уже есть свой участок.

– Все эти захоронения – частная собственность?

– Вы и представить себе не можете, сколько они стоят.

– Кому может понадобиться собственный участок?

Мне было сложно поверить, что есть люди, заранее покупающие для себя участок на кладбище, при жизни готовящие для себя место, где их будут хоронить.

– Слушайте, есть такие, кто загодя объявляет, как и где их следует предать земле. Впрочем, с каждым годом все больше тех, кто не хочет похорон и предпочитает кремацию – урну с пеплом. Чтобы не гнить запертым в деревянном ящике. Сегодня мало кто ходит к своим покойникам на кладбище. Еще несколько лет назад на День всех усопших верных[28] здесь было не протолкнуться, не пройти – уж поверьте. А сейчас все могилы покрылись мусором, за ними никто не ухаживает, не носит цветов. Времена меняются даже для мертвых.

– А вы, как могильщик, что думаете про кремацию? Хороший это вариант или земля лучше?

– Уж не знаю, что вам сказать. Раньше я был за захоронение, так ближе к корням, да и привычнее, до недавнего времени я видел только обычные похороны. Но теперь, должен признаться, стал лучше понимать и сожжение, – он выпрямился и глубоко вздохнул, глядя на меня. – Что вы хотите, чтобы я вам сказал? Если задуматься, лежать здесь в земле и гнить понемногу… Уж и не знаю. Но, впрочем, в вопросах смерти у каждого свое мнение. У нас в селе мало кто выбирает кремацию, но бывают и такие.

Меня удивили рассуждения на тему, которая была для этого человека хлебом насущным: такие человечные и такие эсхатологические, такие понятные и такие далекие, такие расхожие и такие необычные.

Мы немного помолчали. Парнишке в комбинезоне, по всей видимости, помощнику Землекопа, было на вид лет восемнадцать или девятнадцать. У него было круглое розовое лицо. Он несколько раз покосился на меня, заканчивая замазывать швы мраморной плиты, которую сняли, чтобы закопать гроб, и теперь снова ставили на место защищать покой обитателей могилы. На плите была короткая надпись: «СЕМЬЯ МАНСАНО АГУАДО», и под ней – три имени, два женских и одно мужское, с датами рождения и смерти напротив каждого.

– Известный, должно быть, человек.

– Сипри? – спросил он меня, подняв брови и покосившись на мраморную плиту. Он всю жизнь прожил в Мостолесе. Ну да я вам уже говорил. В эту могилу войдут еще трое. Здесь копают глубже, чем на той стороне кладбища.

В этот момент я понял, что не знаю, как его зовут.

– Простите, как ваше имя?

– Гумер, но все зовут меня Землекопом. Видите ли, на селе людей чаще знают по прозвищу, чем по имени. Спроси у большинства мое имя, они и не вспомнят.

– А вас не раздражает, что вас так называют?

Он недоуменно пожал плечами.

– А почему это должно меня раздражать? Пусть зовут как им вздумается, лишь бы не обидно. Я же говорю, здесь у каждого свое прозвище. И если оно тебе вдруг не понравится, то слышать его ты будешь в два раза чаще.

Я задумался, насколько необычен этот человек. Видимо, жизнь среди мертвых не может не сказаться на характере.

– Я нашел могилу Мерседес Манрике Санчес.

– Я уже сказал вам, что ее останки привезли сюда под Рождество.

– То есть она умерла совсем недавно?

– Не думаю, сюда приехали только кости, маленькая такая коробочка. Она умерла много лет назад, уж поверьте, – и он замолчал, глядя на меня. – Вы ее родственник?

– Нет, но я пытаюсь разузнать о ее прошлом и о прошлом ее мужа Андреса Абада. Они исчезли во время войны, и я пытаюсь найти хоть что-то, что наведет меня на их след. Хеновева сказала, что вы внук Фермина Санчеса.

– Да, сеньор. Фермин – мой дедушка. У него была винная лавка на улице Кристо.

– Хеновева рассказала, что ваш дедушка Фермин и Андрес Абад вместе сидели во время войны.

– Не могу вам сказать, – ответил он, втягивая воздух носом и мотая головой. – Дед умер лет тридцать назад. Бедняга всю жизнь ждал пенсии и умер за месяц до того, как должен был ее получить.

– А вы ничего не помните об этих людях?

– Да откуда же вы хотите, чтобы я про них знал? Вы говорите, что они исчезли во время войны… А я-то родился в пятьдесят первом.

Я разочарованно осознал, что мало чего могу вызнать у этого человека. Тогда я попытался сосредоточиться на том, что удалось выяснить, – на захоронении Мерседес.

– Вы можете рассказать мне, кто привез сюда останки Мерседес? Если, как вы говорите, это было перед Рождеством, может быть, этот человек сумеет рассказать мне, что с ней приключилось и где она была все это время.

– Я этого не знаю. Я получил их от похоронной конторы вместе с разрешением вскрыть захоронение, которое, кстати, нужно будет облагородить, потому что оно просто выкопано в земле. Одно из немногих, которые остались в таком виде.

– Там нет никаких сведений ни о дате рождения, ни о дате смерти.

Он пожал плечами.

– Я пишу только то, что стоит в разрешении на захоронение приходской церкви. Может, что-то будет написано на памятнике. Сюда приезжали каменщики, чтобы снять мерки, – он порылся в кармане штанов, вытащил оттуда пачку визитных карточек, нашел среди них одну и протянул мне. На карточке было написано: «Художественная мастерская Мостоленсе», адрес и телефон. Поблагодарив его, я спрятал карточку в карман. – Они делают новый памятник – возможно, у них будет больше информации, хотя обычно мне дают то же, что и им. Попробуйте поспрашивать в приходской церкви. Они там ведут всю отчетность по годовым взносам за место, за обслуживание и все такое. Вероятно, они смогут что-то пояснить.

– А где это находится?

– В церкви. Знаете, где стоит фонтан с рыбами?

Я кивнул.

– Там совсем рядом. Поспрашивайте у фонтана, – он посмотрел на часы, – хотя они открываются под вечер, часов с пяти.

Я быстро, чтобы ничего не забыть, записал новую информацию в блокнот. Могильщик подозрительно смотрел на меня, словно не доверяя человеку, который все время что-то записывает. Благодарно улыбнувшись, я решил немного сменить тему и перевести разговор на него самого. Мне было чертовски интересно, что может заставить человека работать могильщиком и каково это – целыми днями жить в окружении смерти, горя и траура.

– А вы давно работаете здесь? – спросил я, убирая блокнот и ручку.

– Да как женился, в мае будет двадцать девять лет. Я помогал тестю, пока тот не вышел на пенсию. У него не было сыновей, только семь дочек, родившихся одна за другой. Единственного мальчика зимой прибрала лихорадка, когда ему было всего несколько месяцев. Не повезло.

– А что, это место переходит по наследству?

– Ну, раньше так и было. Обычно сын с детства помогал отцу в его ремесле, а дочь оставалась дома с матерью, чтобы научиться работе по дому. Так было и в нашем деле, и практически в любом другом. Сейчас все иначе. Моего старшего на кладбище не затащишь, даже на похороны своих, представьте себе, а младшая выскочила замуж, не умея приготовить даже яичницы. Теперь всю работу по дому делает ее муж, пока она вкалывает в универмаге «Корте Инглес». Два года назад священник из церкви прислал мне вот этого, – он ткнул пальцем в паренька, собиравшего лопаты в корзину, – и вот он со мной, туповатый, но исполнительный и работящий, а здесь этого достаточно. Наше занятие хорошо тем, что работа есть всегда, да, Дамиан? Нам безработица не грозит, – паренек глупо ухмыльнулся, обнажив неровные неухоженные зубы. – Мой тесть, вот он мог бы рассказать вам про войну, у него немало таких историй, – он подошел ко мне. Работа была окончена, и Землекоп присел на только что установленную мраморную плиту. Достал пачку сигарет и протянул мне. – Будете?

– Нет, благодарю. Давно бросил.

– И правильно сделали, – он прикурил от желтого огонька старой бензиновой зажигалки, захлопнул крышку с металлическим щелчком и жадно втянул дым. Затем отнял сигаретку от губ и выдохнул клуб дыма, на мгновение окутавший его лицо. Прищурил глаза, глядя на бережно зажатую между пальцев сигарету.

– Так вы говорите, что ваш тесть мог бы многое рассказать про войну.

– Да. И, возможно, он знал тех, о ком вы спрашиваете. Ему очень много лет, он инвалид, но голова у него в порядке и варит. В этом плюс семи дочек. Женщины – залог достойной мужской старости, – он прищелкнул языком и сделал еще одну затяжку. – С возрастом приходится признать, что мы без них никто.

Я попытался сдержать возбуждение и не наломать дров: этот молчаливый и нелюдимый человек, обрекший себя на самую прозаичную жизнь, предлагал мне возможность поговорить с еще одним старожилом, пережившим войну в этом селе. Я посмотрел, как он курит, и, немного подумав и так и не придя к окончательному решению, страшно боясь выставить себя посмешищем, вытащил кошелек. Открыл его и достал оттуда купюру в двадцать евро.

– Вы были со мной очень любезны, – сказал я, протягивая ему купюру. Он посмотрел на нее и, не говоря ни слова, взял деньги и убрал их, после чего невозмутимо продолжил курить. – Я могу увидеть вашего тестя?

– Вы же не из этих, которые носятся с исторической памятью и спустя столько лет рвутся ворошить дела мертвых?

– Нет, нет… Видите ли, я пишу книги, и, как уже говорил, интересуюсь тем, что произошло с Андресом Абадом и его женой Мерседес. Да, я только что выяснил, что она захоронена здесь, но при этом после войны они считались пропавшими.

Он пристально посмотрел на меня. Я уже даже подумал, что поторопился с деньгами, что нужно было показать ему двадцатку, но в руки не давать. В результате я рисковал остаться и без информации, и без денег. Но я никогда не умел давать на лапу.

– Я постараюсь не надоедать ему, мне очень нужно поговорить с вашим тестем, он один из немногих живых свидетелей той эпохи. А Мостолес тогда был так мал, что, я так думаю, все обо всех всё знали.

– Да, вы не ошибаетесь, это и сейчас одно большое село, хотя живет в нем черт-те сколько народу. Все равно все обо всех всё знают, – он посмотрел на часы. Было видно, что время для него тянется слишком медленно. – Кладбище закрывается, можете пойти со мной… Мой тесть живет с нами. Моя жена – самая младшая из семи сестер и самая сильная, но остальные ей помогают. Я же говорю, повезло ему иметь столько дочек.

– Вы чрезвычайно любезны. С превеликим удовольствием. А ваша теща уже умерла?

– Лет двадцать назад. Она похоронена здесь, в одной из вон тех ниш, – он бросил окурок на узкую тропинку между памятников и притоптал ногой. Затем поискал взглядом паренька, который заканчивал работу с плитой: – Дамиан, я ухожу, закрой здесь все!

В ответ раздалось «хорошо», и могильщик двинулся к выходу, легко огибая памятники. Я с трудом поспевал за ним.

– Необычная у вас работа, – сказал я, когда мы вышли на улицу.

– Ну кто-то должен ее делать. А когда втягиваешься, это такая же работа, как и любая другая.

– Но ведь, наверное, очень тоскливо жить в окружении боли.

– То же самое мне говорили, когда я решил пойти к тестю в помощники. Я ведь по специальности каменщик, понимаете? И работы здесь было уйма, сами посмотрите, сколько всего настроили. Но моя будущая жена сказала мне, что работа каменщика ненадежная. Вот закончится стройка, а рано или поздно она закончится, и меня выставят на улицу и обратного хода уже не будет. Это когда ты молод, тебя везде отрывают с руками, а когда входишь в возраст, найти работу с каждым разом сложнее. И я послушал свою жену и пошел к тестю учиться на могильщика. По большому счету, могильщик – тот же каменщик.

– Но вы каждый день видите людское горе, – продолжил настаивать я, разрываемый любопытством. – Каждые похороны – это трагедия. Неужели вас это не трогает?

– Послушайте, я работаю могильщиком уже много лет, человек привыкает ко всему. Конечно, случаи бывают разные: похороны старика и похороны молодого человека – это не одно и то же. Хуже всего, когда хоронят детей, там и правда приходится отращивать железную кожу, чтобы от тебя буквально все отскакивало, иначе ты пропал. Ко многому можно приноровиться, но к этому, уж поверьте, нет. Какой бы холодной ни была твоя голова, смириться с похоронами младенчика невозможно. Волосы дыбом встают, когда берешь в руки белый гробик, в котором и веса-то нет… Вот это меня и выбивает из колеи, понимаете? А в остальном такая же работа, как у всех: мерзнешь на холоде, преешь на жаре, как строитель на лесах, и руки отваливаются, и спину ломит, как у каменщика, – он на мгновение умолк, словно задумавшись. Мы двигались по Прадильо в направлении фонтана «Рыбы». Я пытался приноровиться к его неторопливому шагу, он шел так, словно его тело весило слишком много, – а вы чем, вы сказали, занимаетесь?

Я слегка улыбнулся, понимая, что такому человеку с такой работой мой труд покажется полной ерундой, если не сказать хуже.

– Я пишу романы.

– А, да, вы уже говорили… – он покосился на меня, ухмыльнувшись. – Вы первый писатель, с которым я познакомился.

– Не знаю только, хороший или так себе…

– А много романов вы написали?

– Несколько, но опубликовали только один.

– А на это можно прожить? Ну, в смысле, нормально прожить.

– Нет, Гумерсиндо, на это нельзя прожить вообще никак, я живу на пенсию, оставленную мне супругой. Этого достаточно, чтобы заниматься писательством, не думая, как дотянуть до конца месяца.

Он посмотрел на меня, нахмурив брови, и иронично скривился.

– То есть вы живете за счет женщины?

– Ну не совсем так. Она… Она умерла пять лет назад.

– А… – и он снова нахмурился, – мне очень жаль… – добавил он растерянно, – я разделяю ваши чувства.

Я улыбнулся. Многие реагировали именно так: стоило мне упомянуть, что я вдовец, как люди менялись на глазах. Лица становились потухшими, напряженными или чрезмерно серьезными, словно мои собеседники выдавливали из себя печаль по отношению к тому, с чем сам я давно смирился. И все говорили одни и те же слова о том, что разделяют мою печаль, что им очень жаль. Поэтому я ничего не ответил. Ограничился лаконичным «спасибо» и обращением по имени.

– Не называйте меня Гумерсиндо, я к этому не привык. К тому же люди обращаются ко мне по имени, только когда хотят сказать что-то плохое.

– А дома вас тоже называют по прозвищу?

– Нет, жена и дед зовут меня Гумер, но никто кроме них так не делает.

– Тогда, с вашего позволения, я буду звать вас Гумер.

Он снисходительно посмотрел на меня.

– Зовите как хотите.

Подходя к фонтану «Рыбы», я посмотрел на окно Хеновевы.

– Вот там живет Хеновева, бабушка Карлоса Годино.

– Да, да, я знаю. Здесь на углу стоял дом дона Онорио. Я не раз бывал здесь в детстве. Мой отец тяжело болел, и дон Онорио очень помогал нам, приходил каждый раз, когда это было нужно, и днем, и ночью. Хороший был человек.

Мы прошли вдоль по улице еще метров пятьдесят и остановились напротив невысокого двухэтажного дома с выбеленными известкой стенами и узким балкончиком над входом. Одним из последних реликтов того самого села, что стояло на этом месте совсем недавно.

– Вот мой дом. Надеюсь, тесть еще не спит, в последнее время он только и делает, что дремлет.

Он достал ключ и вставил его в замочную скважину. Открыв дверь, крикнул:

– Эрминия! Проходите, проходите, – и он махнул мне рукой. – Эрминия!

– Я на кухне, – послышался совсем рядом резкий женский голос.

– Я привел гостя к твоему отцу.

Секундная пауза, и из одной из дверей высунулась голова Эрминии.

– Кого ты привел?

– Этот сеньор хочет поговорить с твоим отцом.

Женщина оглядела меня с головы до ног.

– И чего вам надо от моего отца?

– Не дури, Эрминия. Он хочет поговорить с ним о войне.

– О, тут мой отец много чего может порассказать, – фыркнула она, не скрывая, что мой визит ей неприятен.

– Он в гостиной?

– Да, но я готовлю ему ужин.

– Не волнуйтесь, сеньора, – сказал я, несколько напуганный ситуацией. – Я не причиню лишнего беспокойства.

– Да нет никакого беспокойства, проходите. Просто Эрминия у меня женщина суровая – хорошая, но суровая.

Жена Гумера скривилась и снова скрылась на кухне, откуда шел сильный запах овощного супа.

– Проходите, я представлю вас Эухенио, лучшему могильщику Мостолеса за всю его историю.

Мы переместились в гостиную, где, по сравнению с прихожей, стояла адская жара. Там нас дожидался очень худой старик, почти что скелет с запавшими глазами и торчащими вперед скулами, обтянутыми тонкой мраморно-белой кожей, на которой ярко выделялись пигментные пятна. Оставшиеся четыре волоса были аккуратно уложены набок, но не могли скрыть блестящего бугристого черепа. Одет старик был в светлую пижаму с темно-синим кантом. Ноги, как и Хеновева, прятал под скатертью теплого стола. Его водянистые глаза с любопытством смотрели на меня. На лице нарисовалась улыбка.

– Дед, я привел к тебе гостя, чтобы ты не говорил потом, что никому не нужен.

Я держался на шаг позади Гумера и благоразумно выжидал. В крошечной гостиной стояли стол с угольной грелкой, два одинаковых кресла, на одном из которых расположился старик, деревянная скамья, два стула и комод с шестью ящиками. Ни картин, ни занавесок на зарешеченном окне, выходившем на улицу, по которой мы пришли. Голые белые стены, тяжелый пересушенный воздух от жаровни под скатертью стола, дряхлый старик, доживающий свой век, – все это напоминало о прошлом, когда холодные зимние вечера протекали в тишине под тиканье старых ходиков и старики дожидались своего часа, сидя у окна и отстраненно глядя на жизнь по ту сторону.

– Что за гость? – спросил старик тонким, тихим и слабым голосом, словно испуганный ребенок.

– Этот человек хочет порасспросить о том, что происходило с тобой во время войны.

– Во время войны? – он слабо улыбнулся и наморщил лоб. – Давно это было. Зачем ему знать про войну?

Зять наклонился прямо к его уху, чтобы старик лучше слышал. Судя по всему, он был глуховат.

– Он писатель. Книги пишет.

В его словах мне послышалась легкая издевка, но меня это не волновало.

– Ну пусть пишет, – ответил старик ломающимся, дребезжащим голосом. – И очень хорошо… что пишет, – и он на мгновение умолк, глядя куда-то вдаль, потом снова вернулся к нам. – Я выучился писать и читать на войне у одного священника. Если бы не он, не научился бы, такая штука. Потом мне это слабо пригодилось, писать в смысле, я почти ничего не писал за свою жизнь, мне хватало знать, где чья могила. Я и не читая знал имя на каждой плите, кто где лежал.

Он говорил, погрузившись в себя, медленно, хрипло и устало.

Гумерсиндо повернулся ко мне и жестом предложил подойти.

– Садитесь на этот стул, как можно ближе, потому что он глухой, как тетерев. Вам придется почти что кричать, чтобы он вас понимал.

Я сел, улыбнулся, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее, и пододвинулся к старику. Тот смотрел на меня с любопытством, слегка улыбаясь.

– Здравствуйте, дон Эухенио, рад познакомиться, меня зовут Эрнесто Сантамария.

– Уф, такими темпами мы никогда не закончим, – Землекоп склонился к уху тестя и медленно и громко сказал: – Этот сеньор хочет знать, был ли ты знаком с… – и он вопросительно посмотрел на меня. Я тут же отреагировал и назвал ему имя и фамилию Андреса и Мерседес.

Услышав их имена, старик нахмурился, выпрямился и настороженно и удивленно посмотрел на своего зятя.

– Это один из братьев Чернявых.

– Если меня верно проинформировали, – сказал я, повысив голос и приблизившись к старику, чтобы он хорошо меня слышал, – они жили на улице Иглесиа, по соседству с доном Онорио, врачом, и его дочерью Хеновевой.

Старик продолжал недоуменно смотреть на меня. Затем повернулся глазами к зятю, не обращая на меня никакого внимания.

– Что он хочет знать про Чернявых?

Я повторил, хотя вопрос был адресован не ко мне, словно он решил, что будет говорить только с зятем.

– После войны Андрес исчез, я хочу знать, что с ним стало.

Я заметил, что старик дернулся от моих слов и встревоженно посмотрел на своего зятя. Гумер тоже обратил на это внимание.

– Андрес Абад был одним из братьев Чернявых, сыном Марии, – он махнул своей рахитичной, высохшей рукой с деформированными костями, казалось, что она вот-вот отвалится, – вдовы Сакариаса, схоронившей мужа где-то в тридцатые. Ее мужа все звали «Стена». Я помогал моему отцу его хоронить. Мария умерла в годы войны, считалось, что от горя, после того как красные забрали обоих ее детей.

– А вы знаете, что произошло после войны с Андресом и его женой Мерседес Манрике, – продолжил настаивать я, – дочерью женщины по имени Николаса?

Старик скривил губы и вжался головой в плечи, словно прячась от меня. Покосился на своего зятя и уставился в пустоту. Тогда в дело вступил Гумер.

– Время было тяжелое, – он пододвинул деревянную скамейку и сел на нее. – Его отца, – он показал на старика, – убили красные в июле тридцать шестого, обвинив в том, что он укрывал на кладбище фашистов. Эухенио в пятнадцатилетнем возрасте пришлось взять кладбище на себя. Оба его старших брата ушли на фронт, а его не взяли, потому что кто-то должен был хоронить мертвых. И из нашего села, и тех, кто приходил к нам умирать. Одного из двух братьев убили в битве при Брунете. Второй, когда закончилась война, вернулся, убежденный в том, что просто исполнял свой долг и не собирался никуда бежать. Но стоило ему оказаться дома, как его схватили и вместе с другими тремя бедолагами расстреляли у кладбищенской стены, там, где сейчас входные ворота. Там же их и закопали, за кладбищенской землей, потому что фашистские ублюдки говорили, что красные недостойны покоиться в святой земле, чертовы сволочи… – он уставился вдаль, на лице его читалась чужая боль. – Я не знаю, красным он был или синим, но думаю, что к девятнадцати годам у того парня вообще не было никаких идей в голове. Он просто оказался не на той стороне, в этом была его беда. – Я обратил внимание, что глаза старика подернулись воспоминаниями, вызванными словами зятя. Его дряблое лицо обмякло, он словно был не с нами. – Только представьте себе, каково это, день за днем работать на кладбище и знать, что за его стеной лежит твой брат, которого бросили в яму, как собаку.

Он замолк и невесело улыбнулся. Затем нагнулся к старику и громко сказал:

– Дед, а правда, что на месте за кладбищенской стеной, где похоронили твоего брата, трава росла почти в рост человека?

Старик посмотрел на него, поднял редкие брови и кивнул.

– Но мертвые не отпускают, – продолжил Гумер, снова обращаясь ко мне, но не глядя мне в глаза. – Родная кровь тянет к себе. Прошло несколько месяцев, и парнишка по имени Чато, устав смотреть, как его мать тайком пробирается к кладбищенской стене, чтобы помолиться за упокой своего сына, отправившегося на небеса раньше нее, нашел еще двоих сорванцов, выкопал с ними останки четырех расстрелянных и захоронил их в одной из кладбищенских могил. Кто-то донес на эту троицу. И всех троих расстреляли, потому что ни один из них так и не сознался, где они перезахоронили останки. Моего тестя спасло только то, что он в эти дни валялся в кровати с радикулитом, иначе бы его точно поставили к стенке…

– Что ты ему рассказываешь? – неожиданное появление Эрминии оборвало рассказ Гумерсиндо, грубо вернув меня в неприглядную реальность.

– Да ничего особенного, всякое о твоем отце.

– Мне не нравятся эти истории. Они слишком грустные. Ну вот, смотри, он уже плачет.

И только тут я заметил, что глаза у старика сделались блестящими и стеклянными. Слезы катились у него по щекам и скапливались на выдававшейся вперед челюсти. Его ноздри раздувались.

– Не плачьте, папа, – она достала из кармана его пижамы носовой платок и протерла его нос, как кухарка вытирает стол, не прекращая бормотать: – Ну как так можно…

Старик дрожащей рукой отнял у нее платок и провел им по лицу.

Женщина не скрывала своего раздражения:

– Можно подумать, нам не хватает своих проблем, чтобы приплетать к ним еще и войну и то, что было после войны. Было и прошло.

– Я не хотел никому мешать, – неловко извинился я.

Женщина проигнорировала и меня, и мои извинения, всем своим видом показывая, что я мешаю, и даже очень.

– Пойдемте, папа, я накормлю вас. Я приготовила пюре, как вам нравится.

Я поднялся и посмотрел на Гумерсиндо, тот тоже встал с расстроенным видом.

– Мне, наверное, лучше уйти.

Эрминия, делая вид, что помогает отцу надеть пижамную куртку, встала между ним и мной, намеренно повернувшись ко мне спиной. Я повернулся и пошел к двери, сопровождаемый Гумерсиндо. Эрминия выскочила перед нами, чуть не сбив меня с ног, и нырнула на кухню. Уже на пороге мы услышали старческий голос:

– Гумер.

Старик рукой показал зятю, чтобы тот подошел поближе, и прошептал ему что-то на ухо. Лица его я при этом не видел, его целиком скрыло от меня лицо Гумера, зато я видел, как расширились от удивления глаза последнего, он даже повернулся ко мне, не веря своим ушам. Я напряг слух, насколько мог, и услышал, что речь шла об Андресе.

Зять и тесть молча переглянулись, и зять сказал:

– Не волнуйся, дед…

– Расскажи ему, это уже не важно, – и он равнодушно пожал плечами. – Мне все равно…

В комнату вошла Эрминия со скатертью в одной руке и столовыми приборами в другой. Гумер прижал палец к губам и незаметно кивнул в ее сторону, прося старика замолчать не столько из-за меня, сколько из-за жены, принявшейся расстилать на столе скатерть в красно-белую клетку. Старик понимающе посмотрел в ответ и прикрыл и открыл глаза.

– Так, Гумер, – с нескрываемым раздражением заговорила Эрминия, – попрощайся уже с этим сеньором. Мне нужно кормить отца, да и время позднее.

Гумерсиндо отреагировал не сразу. Казалось, старик велел ему поведать мне какую-то страшную тайну, о которой он и подумать не мог. Но потом я увидел, как тесть Гумера схватил его за руку, сжал ее своими длинными артрозными пальцами и настойчиво поглядел ему в глаза, едва заметно кивая головой.

– Я провожу его до дверей и вернусь.

– Не задерживайся, – предупредила его Эрминия. – Ужин пропустишь.

– Я все понял с первого раза.

Мы дошли до двери, я открыл ее и вышел на улицу. Затем повернулся к могильщику, смотревшему на меня с порога серьезным и тяжелым взглядом, которого я у него никогда прежде не видел.

– Что случилось, Гумер?

– Ничего. О чем вы?

Его отношение ко мне резко изменилось, было видно, что мое присутствие его тяготит.

– Что вам сказал ваш тесть? – спросил я.

– Ничего интересного для вас.

– Все, что касается Андреса Абада и Мерседес Манрике, представляет для меня огромный интерес.

– Вы же им не родственник и не друг?

– Нет, но дело в том, что…

– Ну, значит, и говорить не о чем.

Его холодность и внешняя невозмутимость сбивали меня с толку. Складывалось впечатление, что ему неуютно рядом со мной, что я поднял со дна что-то давно забытое, о чем ему не хотелось говорить.

– Для меня это очень важно, – продолжил настаивать я.

Он отрицательно покачал головой.

– Жена была права, зря я вас сюда привел. Лучше забудьте про все это. Оставьте мертвых в покое.

Голос Эрминии, позвавшей его за стол, поставил точку в нашем разговоре. Он закрыл дверь, и я остался растерянно стоять на тротуаре в полном одиночестве.