Вот уже несколько дней как у Альберто начались частая диарея и жар. От него разило липкой вонью, но Марио приходилось спать с ним бок о бок, потому что больше места не оставалось. Удушливый зной, царивший в крошечной одиночной камере, в которую загнали шесть человек, усиливал зловоние немытых тел и делал воздух густым и почти непригодным для дыхания. Время от времени Марио просыпался от чувства, что задыхается, упав в канаву с нечистотами и мусором.

Марио Сифуэнтес дремал в полузабытьи на матрасе из растительного волоса, который делил с Альберто. Очередной укус блохи заставил его резко дернуться и почесаться.

Его друг заворочался.

– Что случилось? – пробормотал он устало.

– Эти кровососы хуже крыс, дрянь такая! – взвыл Марио, яростно расчесывая укушенное ненавистным насекомым бедро. – Они доконают меня быстрее красных!

Альберто повернулся к нему.

– Марио, – прошептал он вяло, – когда я умру, не говори маме, что видел меня таким.

– Ты не умрешь, мы вдвоем выберемся из этого свинарника, вот увидишь.

– Марио, пообещай мне, что никогда не расскажешь маме, через что я прошел. Пообещай мне это.

Два друга молча смотрели друг на друга, лежа в удушливой камере под звуки храпа, кашля, поперхиваний и испускаемых газов тех, кто ворочался с ними бок о бок.

– Пообещай мне это, – голос его дрожал, наливаясь горькими слезами.

– Альберто, не сдавайся. Не бросай меня…

– Пообещай мне, Марио, я не хочу, чтобы моя мать узнала, как мне досталось.

Марио знал, что, стоит ему согласиться, и Альберто смирится со смертью. Он видел, насколько плох его друг. Без медицинской помощи ему было не выкарабкаться, а помощи не было. И в то же время он не понимал, как отказать сыну, который молит не огорчать свою мать. Его поразило, что, оказавшись на грани жизни и смерти, Альберто беспокоился только о своей матери. Мысли о ней давили на него, он знал, как тяжело она переживает его отсутствие, что она почувствует, когда узнает, что больше никогда не обнимет, не поцелует своего сына, не сможет приласкать его, как маленького, как любят это делать матери, смущая своих детей-подростков, не в силах сдерживать свою любовь. В горячечном предсмертном бреду он молил только об одном. Марио уже не плакал, не мог плакать, его душа иссохла, познав слишком много горя и несчастий за столь короткий срок. Как смириться со всем, что происходило с ними? С тем, что с человеком можно обращаться хуже, чем с бессловесной скотиной? С внезапным резким переходом от комфортной жизни с приятными запахами, чистой одеждой, вкусной и обильной едой, поцелуями, объятьями, будущим и планами – вот к этому? Как принять такое? Марио с тоской вспомнил, как увидел мать рядом со своей сестрой Тересой: лицо матери было перекошено, застыло в жесткой гримасе. Было видно, что она давит рвущиеся изнутри слезы. Вокруг них, подобно сломанным куклам, толпились родственники других заключенных, более черствые по своей натуре или просто привыкшие к ужасному зрелищу, знающие, что у них есть всего несколько минут, чтобы перекликнуться со своими, услышать их голос, затихающий среди идущих к потолку решеток коридора, отделявшего посетителей от клетки с заключенными. Память рисовала ему пристальный взгляд матери, неспособной смириться с тем, что ее сын сейчас там, что она умирает от желания его обнять, находясь всего в нескольких шагах, приласкать его, как малыша, залечить его раны, но не может этого сделать. Все, что ей оставалось, – это нервно одергивать юбку. Что может быть больнее для матери, чем бессильно наблюдать за страданиями своего ребенка? Свидание с ними оказалось жестоким, болезненным, душераздирающим и вместе с тем необходимым так же, как зловонный густой воздух камеры необходим ему для дыхания. Им с сестрой едва удалось переброситься парой-тройкой фраз, для этого приходилось кричать изо всех сил, не останавливаясь, чтобы до собеседника долетело хотя бы несколько слов, а остальное терялось в царившем вокруг сумасшедшем гомоне. «Как ты?» – «Все отлично, не волнуйтесь, мы вместе с Альберто». – «Отлично, мы сообщим его родителям». – «Скажите им, что он в порядке». – «Мы тебе напишем». – «Отлично!» – «Береги себя!» – «Конечно, не беспокойтесь». Мать, вцепившись в Тересу, молчала, боясь открыть рот, дать вырваться всему, что скопилось у нее на душе. И так до тех пор, пока резкий, неприятный вой сирены не возвестил о конце мимолетного свидания. В окружении других заключенных, которых гнали, подобно стаду, Марио вышел из клетки, не отводя глаз от матери. Та продолжала стоять, внешне гордая, исполненная материнских чувств и беспристрастная, но раздираемая страданиями изнутри. Он поднял руку, чтобы проститься с ней, и, предприняв над собой невероятное усилие, улыбнулся. Ему хотелось, чтобы она запомнила его таким, а не отчаявшимся, униженным и бесправным арестантом. Мать стояла недвижимо, не обращая внимания на тычки и толчки тех, кто сдался и уходил молча, и тех, кто пытался выкрикнуть последние напутствия, пожелания и «я тебя люблю». Она не уходила, сохраняя напускную невозмутимость и не сводя глаз с сына, не допуская мысли, что может не увидеть его вновь, отпечатывая на своей сетчатке его образ, чтобы он был перед глазами, когда они выйдут из этой крысиной норы.

– Альберто, обещаю, твоя мать никогда не узнает о том, через что ты прошел здесь, обещаю… Но ты должен держаться ради нее и твоего отца… И ради меня, ты должен держаться, Альберто, должен… Я не справлюсь со всем этим в одиночку.

– Я больше не могу, у меня не осталось сил.

Марио проглотил слезы. Он не знал, что сказать, что сделать. Его охватила непривычная боль абсолютного бессилия: его лучший друг умирал, а он мог лишь бездвижно за этим наблюдать.

Он почувствовал, как Альберто вцепился в его руку, словно боясь остаться в одиночестве.

– Марио…

Его голос с каждым разом становился все слабее и дальше.

– Я здесь, Альберто, я рядом.

– Ты всегда был хорошим другом.

– Ты тоже… Ты тоже…

– Скажи матери, что я не страдал, что умер легко, что все время помнил о ней… О ее лице, ее руках, ее запахе… Лавандовом запахе ее волос.

Он сглотнул и закрыл глаза. А затем едва слышно, чуть шевеля губами, прошептал, тронув Марио до глубины души.

– Мама… мамочка…

Страшная тишина смерти вызвала у Марио рвотный позыв. Он сел и приложил руку к груди друга, надеясь услышать биение жизни.

– Альберто, Альберто… – позвал он его вполголоса, а затем закричал изо всех сил: – Альберто!

Охрана не отреагировала на его крики о помощи, никто не пришел. Ночь прошла, как и все прошлые ночи, и была долгой, удушливой, темной и ненавистной. Смерть, навестившая их маленькую камеру, ни для кого ничего не изменила. Измученный равнодушием и жалобами остальных заключенных, искавших во сне забвения, Марио молча сел на своем матрасе, глядя на тело друга, и неподвижно смотрел на него в полумраке, давя слезы горьких воспоминаний об их учебе в университете, горячих спорах, долгих ночных гулянках, веселье и тайнах.

На рассвете, как всегда, дверь камеры открылась с резким металлическим скрипом. Каждый уголок огромной тюрьмы наполнился звуками. Следуя командам, отдаваемым властным голосом, все сокамерники Марио вышли в коридор, но он остался рядом с телом друга, не отрывая глаз от его лица, уже подернутого мертвенной бледностью, холодного, как мрамор, постаревшего за эту проклятую ночь на двадцать лет.

Ему приказали поднять тело Альберто на плечи. Оно было таким тяжелым, словно земля тянула его к себе. Потом Марио двинулся следом за охранником, прокладывавшим путь через переполненные коридоры. Люди вокруг замолкали, напуганно глядя краем глаза на раскачивавшееся в такт шагам Марио жалкое тело, видя в нем себя. Наконец они оказались в комнате с высокими потолками, без окон, с темными стенами и полом, где все провоняло мертвечиной. По центру комнаты стоял грязный холодный мраморный стол, заляпанный спекшейся кровью.

– Клади сюда, потом его заберут.

– Куда его увезут?

– А тебе-то какая разница?

– Он мой друг.

– Мне очень жаль, честно.

– Я должен сообщить его матери, она, наверное, даже не знает, что он сидел в Модело. К нему никто не приходил все то время, что мы здесь.

– Есть вещи, о которых лучше не знать.

В словах конвоира была доля истины. Было чрезвычайно странно, что никто так и не навестил Альберто. Марио знал, что обрабатывавшая его раны ополченка побывала у него дома и сообщила, что его посадили. Тереса написала об этом в единственном письме, которое до него дошло. И если его родители знали о случившемся, они не могли не сказать об этом родителям Альберто. Но те так и не появились. Другие заключенные рассказывали, что на свидание очень сложно попасть, что некоторые неделями пытаются пробиться в комнату для свиданий. Родственников было много, самые наглые лезли без очереди, оттирая новичков и раззяв, всех тех, кто был слишком наивен и простодушен для таких дел. Чего Марио не знал, так это того, что родителей Альберто в ту же трагическую ночь настигла равнодушная пистолетная пуля. Они остались лежать у стены кладбища, обнявшись, объединенные памятью о своем сыне, который в тот самый момент вспоминал о лавандовом запахе маминых волос.

Охранник задумчиво посмотрел на Марио, затем повернулся к покойнику.

– Я мало что могу сделать, за ними приходят и отвозят на какое-нибудь кладбище. Это все, что я могу тебе сказать.

Видя отчаяние Марио, охранник нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Это был человек лет тридцати, хорошо сложенный, вежливый, насколько позволяли условия тюрьмы. Его напускная грубость оказалась маской, за которой скрывалась сдерживаемая доброта, неуместная для его работы. Труд тюремщика никогда ему не нравился, но нужно было чем-то зарабатывать на хлеб для себя, своей семьи, родителей и трех младших сестер, всецело зависевших от него.

– Пошли, мы должны вернуться в твое крыло.

– Я могу остаться, пока его не заберут? Просто чтобы побыть рядом…

Охранник ответил было резким отказом, но тут внезапно раздался женский голос.

– Сипри, оставь его, я пригляжу.

Женщина стояла на пороге у них за спиной. Оба мужчины удивленно оглянулись.

Конвоир неуверенно улыбнулся, словно смутившись.

– А, Луиса, это ты. Не знал, что ты и сюда захаживаешь.

– Оставь его, – настойчиво сказала она, входя в морг.

– Ты же знаешь, что я не могу, правила…

– Правила изменились. Не беспокойся, я беру на себя ответственность за заключенного. Зайди на пост на входе и попроси, чтобы за телом прислали машину.

– А перекличка?..

– Предупреди того, кто будет ее проводить.

– Ладно, как скажешь, но если мне сделают выговор…

– Не волнуйся, я отвечу. Ты же знаешь, что я не обману.

Девушка открыто улыбнулась, и Сиприано покорно удалился, как слуга, получивший распоряжения от хозяйки дома.

Марио и Луиса остались вдвоем, разделенные мраморным столом. Трупная вонь, казалось, усилилась. Она пристально посмотрела на лицо Альберто.

– Мне очень жаль, что так вышло с твоим другом, – сказала она.

Марио не ответил, лишь согласно кивнул головой. Он пытался вспомнить, где он видел эти глаза.

– Ты ехала в грузовике, который привез нас сюда.

Она, улыбаясь, посмотрела на него.

– Будем считать комплиментом, что ты меня запомнил.

– Твои глаза трудно забыть.

Оба смущенно улыбнулись.

Марио почувствовал себя неловко: несмотря на то, что момент был неподходящий, эта худенькая подвижная белокожая девушка с длинными пышными черными волосами, схваченными красно-черным платком на голове так, что на лоб падала прядь челки, нравилась ему. Его манили ее большие черные глаза и откровенная улыбка, открывавшая ровные белые зубы.

– Так значит, тебя зовут Луиса?

– Луиса Сола.

– Спасибо тебе, Луиса Сола, за то, что позволила остаться с моим другом. Он плохо умирал.

Она сморщила лоб и засунула руки в карманы, словно не зная, что сказать.

– Мне кажется справедливым дать тебе побыть с ним, хотя сегодня слово «справедливость» не в почете.

Марио иронично хмыкнул и выдавил из себя улыбку.

– Ну если ты так считаешь.

Она почувствовала себя неловко и дернулась, чтобы развернуться.

– Постой, – взмолился Марио, боясь, что она уйдет. – Я не хотел тебя обидеть, ты здесь ни при чем.

– Ты меня и не обидел. Я знаю, что я часть всего происходящего, но это не значит, что я согласна с тем, как делаются некоторые вещи.

– Тогда почему ты здесь?

Она пожала плечами и посмотрела на дверь. Потом снова повернулась к Марио.

– У меня нет другого выбора.

Марио посмотрел на своего мертвого друга и нежно погладил его по голове.

– Ну разумеется, лучше быть палачом, чем приговоренным.

Луиса отошла к стене и села на пол, положив руки на прижатые к груди колени. Оружия у нее не было. Поношенный синий комбинезон с молнией был ей велик, и ей пришлось подвернуть рукава и штанины. Грязные альпаргаты были завязаны на тощих лодыжках белой лентой, над которой виднелись загорелые, припорошенные пылью икры.

Марио смотрел на нее через мраморный стол.

– Две недели назад ко мне приходили мать и сестра. Я хотел сказать тебе спасибо.

– Я познакомилась с твоей сестрой и ее женихом.

– Женихом Тересы? – спросил он удивленно. – Она что, все еще с этим социалистом?

– Это плохо?

– Да нет. Вовсе нет. Он хороший парень, я знаю его по университету. Но не думаю, что мой отец и уж тем более моя мать согласятся с таким зятем, ох, не думаю.

Марио шагнул в сторону, но потом остановился, глядя на Альберто, словно боясь оставить его одного. Потом ласково погладил его по голове. Наконец, медленно подошел к ней и уселся рядом.

– Родители его так и не навестили. Уверен, что это подорвало его силы.

– Многие родственники часами ждут у дверей и все равно не могут увидеться с заключенными. Такая неразбериха. Слишком много начальников, а это никому не на пользу.

– Как ты думаешь, когда его заберут?

– Бывает по-разному, но будь готов прождать несколько часов.

– Мы здесь столько не выдержим. При жаре вонь станет невыносимой.

– Человек ко всему привыкает. Но, если хочешь, можешь вернуться в камеру.

– Нет, я не брошу его одного.

– Что с ним произошло? – спросила Луиса, показав подбородком на тело.

Марио перевел взгляд на стол, на мертвенно спокойный силуэт своего друга.

– Несколько дней назад у него начался страшный жар, он почти ничего не мог съесть, потом пришла диарея. Он совсем обессилел. Я просил, чтобы его отвели к врачу, но никто меня не слушал. Судя по всему, так сегодня отправляется правосудие, больных просто оставляют умирать – и все.

Он не смог сдержать упрека, но она не рассердилась.

– Все врачи и фельдшеры сейчас в больницах. С фронта привозят много раненых, рук не хватает, – она посмотрела ему в глаза. – Здесь просто нет врачей. Поэтому они и не смогли помочь твоему другу.

– Знаешь, у меня отец – врач. А я должен был смотреть, как мой лучший друг умирает от диареи без всякой помощи… Это так несправедливо… – и Марио в отчаянии замолк, пытаясь смириться с реальностью. Затем серьезно посмотрел на девушку и спросил: – Почему ты участвуешь во всем этом?

Она выдержала его взгляд, словно показывая, что никак не причастна к смерти его друга. Потом уставилась в пустоту, подняла брови и прищелкнула языком.

– Ты – из богатой семьи, у тебя все есть с рождения. Я – из совсем другого мира, в котором нет и не было слова «справедливость».

– И поэтому я должен сидеть в тюрьме, как преступник?

– Революции не бывает без жертв. Иногда не везет одним, иногда – другим.

– И на этот раз не повезло мне… и ему, – сказал он, глядя на тело Альберто.

– Это цена, которую приходится платить.

– Дороговато, тебе не кажется? Ты, конечно, скажешь…

Она молчала, и он продолжил говорить, едва ворочая языком, просто чтобы выплеснуть наружу накопившиеся бессилие и непонимание того, что происходит.

– Я здесь уже месяц и до сих пор никто, никто, – с жаром повторил он, – не сказал мне, какое преступление я совершил! Они убили моего друга Фиделя, Альберто… – он сглотнул слюну и с отчаянием махнул рукой. Затем подпер голову ладонями и поднял лицо к невидимому, воображаемому небу. – Я ничего не понимаю!

– Не я устанавливаю правила, Марио.

– И не я устанавливал их раньше, Луиса. Сколько человек сидит здесь взаперти? Сколько из них такие же, как я? Ты просто выходишь из дома, и какие-то люди без объяснений засовывают тебя в размалеванный грузовик и обвиняют в пособничестве фашистам… Боже правый! С каких пор думать стало преступлением?

– На кого ты учишься?

Неожиданно простой вопрос застал его врасплох.

– Какая разница? Или учиться теперь тоже преступление?

– Я хотела бы выучиться на архитектора. Ты не на архитектурном?

Марио посмотрел в ее черные глаза, которые, казалось, стараются убежать от страшной трагедии. Затем глубоко вздохнул и смягчил тон, заговорив вполголоса.

– Мне остался один год, чтобы закончить юридический.

– Мне не нравятся законы, они слишком недолговечны и сделаны по мерке кучки выскочек, которая понятия не имеет, что нужно людям, – она повернулась к нему и улыбнулась, прищурив огромные глаза. – Я хотела бы строить дома, мосты, башни. Что-то, что останется навечно и будет полезно.

Марио сбивали с толку слова ополченки.

– Если рассуждать таким образом, законы тоже полезны, они помогают поддерживать порядок.

– Порядок меньшинства – тех, кто пишет эти законы, подгоняя под свои нужды.

– А адвокаты? Мы нужны, чтобы защищать права…

– Права богатых, – иронично оборвала она его, убирая прядь с щеки за ухо. – Если тебе нечем заплатить адвокату, у тебя нет никаких прав.

– Все не так просто, – пробормотал Марио, чувствуя себя неловко.

– Когда у убийцы есть деньги, всегда найдется какой-нибудь адвокат, который станет его защищать. И если это хороший адвокат, он обязательно вытащит его из тюрьмы. Но если какого-нибудь бедолагу поймают за кражей курицы, без которой он просто умрет с голоду, он пропал, потому что его навсегда законопатят за решетку.

– Я не согласен.

– Ты бы стал защищать преступника, зная, что он совершил преступление, если бы тебе хорошо заплатили?

– Каждый имеет право на защиту.

Она иронично посмотрела на него.

– В каком мире ты живешь? Ты и понятия не имеешь, что происходит за его пределами.

– Выходит, мне теперь нужно просить прощения за то, что я родился в обеспеченной семье? Семью, видишь ли, не выбирают.

– Тебе повезло, ты смог выбрать свой жизненный путь, пойти учиться в университет. У меня такой возможности никогда не будет.

– Ты женщина, зачем тебе учиться в университете?

Укоризненный взгляд.

– Именно поэтому я на этой стороне.

– Но женщины не приспособлены к учебе, как мужчины, это не ваше. Ты представляешь себе, как сложно учиться на архитектора?

– Ты меня совсем не знаешь, но уже считаешь, что я бездарная тупица.

– Я не это имел в виду.

– Но ты так думаешь, более того, ты в этом уверен, и не только в отношении меня, но и в отношении всех женщин.

Марио растерялся.

– Мои мать и сестры тоже не учились в университете…

– Ни у твоих сестер, ни у твоей матери не было возможности выбирать, потому что в нашем обществе решают только мужчины.

Он саркастически улыбнулся.

– Уверяю тебя, что даже если бы отец не имел ничего против этого и поддержал бы их, вряд ли бы женщины моего дома пошли учиться в университет…

В этот момент дверь приоткрылась, и в нее просунулась голова мужчины.

– А, Луиса, вот ты где. Сипри сказал вызвать машину, чтобы забрать тело.

– Да, когда она будет?

– Только что подъехала.

– Отлично, зови их сюда.

Марио и Луиса тяжело встали, словно недовольные тем, что их прервали.

Ополченец скривился и зажал нос.

– Какая здесь вонища! Не знаю, как вы терпите этот запах.

И он исчез, оставив дверь приоткрытой. Луиса выждала мгновение, потом убедилась, что он действительно ушел. Затем встала напротив Марио и очень серьезно посмотрела на него.

– Марио, ты мне доверяешь?

– В смысле…

– Ты мне веришь? Ты хочешь выбраться отсюда?

– Разумеется.

– Тогда послушай, что я тебе скажу, повторять не буду. Днем в твоем крыле будет перекличка. И что бы ни происходило, в ближайшие часы ты будешь не Марио, а Фаустино Моралес Корраль, сидящий за то, что застрелил двух охранников в частном доме в Ла-Гиндалере полгода назад.

Огромные черные глаза Луисы пристально смотрели на Марио. Она говорила медленно, низким, но четким голосом, следя, чтобы он понимал каждое слово.

– Что бы ни происходило, теперь ты не Марио Сифуэнтес, а Фаустино Моралес Корраль. Как только выдастся такая возможность, скажи, что ты хочешь вступить в ряды CNT[25], чтобы отправиться на фронт и воевать против фашистов. Запомни, именно в CNT, если тебе будут предлагать UGT[26] – откажись, иначе я не смогу тебе помочь.

– Почему ты это делаешь?

Она пожала плечами и улыбнулась.

– Я девушка умная. Мало ли когда понадобится друг-адвокат.

К их общему неудовольствию в коридоре зазвучали голоса.

– Луиса…

– Сделай как я говорю, держи ухо востро, и когда придет время откликнуться, веди себя не как избалованный буржуй, а как настоящий убийца. От этого зависит твоя жизнь, поверь мне. А потом дай им тебя забрать.

В морг вошли двое мужчин, и Луисе пришлось прерваться. Омерзительное зловоние смерти заставило новоприбывших отвернуться с гримасой отвращения на лице и, грязно ругаясь, поднять на нос нашейные платки.

– Этого забираем?

– Да, – тут же откликнулась Луиса, подойдя к мраморному столу.

Прежде чем два ополченца подхватили тело Альберто, Марио простился с другом, в последний раз погладив его по голове.

– Заключенный, возвращайтесь в свое крыло.

Он понимал, почему Луиса заговорила грубым казенным голосом.

Дождавшись, пока вынесут тело, они вышли из морга и молча добрались до третьего крыла.

– Помни все, о чем я тебе говорила, – сказала ополченка полушепотом перед самым постом. А затем обратилась к охранникам: – Заберите этого!

Стоявший на дверях охранник практически не удостоил Марио своим вниманием, целиком и полностью сосредоточившись на Луисе. Металлический скрежет замков вернул Марио к реальности. Он сделал пару шагов, и дверь за его спиной захлопнулась. Опустив голову, он прошел по забитой людьми галерее, выхватывая из общего гвалта отдельные слова, но не понимая их смысла. Он прокручивал в голове сказанное Луисой и без конца повторял названные ею имя и преступление. И хотя так и не смог ничего понять, но желание выжить повелевало ему довериться ей.

В тюрьме уже несколько дней проводили обыски, искали оружие. Обычным уголовникам предложили выйти на свободу при условии, что они вступят в республиканское ополчение. Многие согласились, и из них стали отбирать будущих солдат. Марио казалось дикостью выпускать на свободу воров, убийц, отъявленных преступников и всякий сброд и собирать из них армию. Ничего хорошего из этого выйти не могло.

В полном одиночестве, окруженный сотнями таких же одиноких людей, он готовился прожить свой первый день без Альберто и ждал, когда случится то, о чем предупредила его Луиса, снова и снова повторяя имя и статью.

Пекло полуденное субботнее солнце августа, пот ручьями тек по телу; сухой, густой и вязкий воздух с трудом проникал в легкие.