Кандида внесла дымящуюся супницу, и донья Матильда села за стол, за которым в ожидании ужина собрались все жильцы пансиона. Не хватало только Артуро, заранее предупредившего, чтобы его не ждали. Его поведение начинало беспокоить донью Матильду: за последние дни отсутствие Артуро за ужином (чего раньше за ним не водилось) начало становиться чем-то привычным. Маура с внучкой Лелой уселись по правую сторону, напротив них расположился дон Иполито. Рядом с ним сидел Сатурнино Мансанеро, внештатный учитель школы Палома. Дону Сатурнино было уже за тридцать, но, несмотря на это и к большому своему сожалению, он оставался холост. Он был хмур, скуп на слова, зануден и довольно прижимист. Те немногие девушки, что начинали встречаться с ним, не выдерживали и пары месяцев, устав от бесконечных прогулок по Гран-Виа в одну и другую сторону под разговоры о погоде, жаре или холоде даже без чашечки кофе и хотя бы малюсенькой пироженки, чтобы утолить голод. Он жил в пансионе уже три года. Родом происходил из небольшой деревеньки в Касересе, но туда почти не ездил из-за вечной нехватки денег. В каникулярный период он запирался в своей комнатке, готовясь к сдаче экзаменов на должность штатного преподавателя средней школы, о которой безнадежно мечтал с момента окончания университета.

На другом конце стола, рядом с доньей Матильдой, сидела Хулия Креспо, женщина двадцати пяти лет, она работала на рыбном рынке и с трудом сводила концы с концами. Ее всегда можно было узнать по намертво въевшемуся в кожу рыбному запаху. Воспользовавшись новым законом, она развелась с мужем, бившим ее смертным боем, из-за чего тело ее до развода всегда было покрыто синяками, и всего за один год с ней приключилось два выкидыша. За свою смелость ей пришлось заплатить тем, что она покинула родное село и отправилась искать счастья в Мадриде. Вот уже восемь месяцев она жила под теплым крылышком доньи Матильды. С деньгами у нее всегда были проблемы, но она компенсировала задержку оплаты или неоплату рыбой, которую таскала у хозяйки рыбной лавки, пользуясь тем, что уходила последней, вымыв и закрыв помещение. Поэтому с тех пор, как Хулита поселилась в Пансионе, на ужин почти всегда была рыба.

Было и еще несколько постоянных клиентов, которых в это лето просто не оказалось в пансионе: два студента университета, вернувшихся на каникулы домой, и сотрудник пенитенциарной службы дон Криспуло, слегший с туберкулезом и по предписанию врача переехавший в Овьедо в дом своего дяди, чтобы быстрее пойти на поправку.

Донья Матильда смотрела, как Кандида разливает суп. Он был таким прозрачным, что, когда в миску падала одинокая лапшинка, это вызывало у едоков настоящую радость.

– Когда уже закончится этот кошмар? – возмутилась донья Матильда, которой было неловко перед жильцами за это жидкое подобие супа. – Ничего невозможно найти, наполнить корзину хоть чем-то становится все труднее.

– Молока нет даже на молочных кухнях для бедных, – вставила Кандида.

– Все наладится, как только войска генерала Франко войдут в Мадрид, – буркнул дон Иполито.

– Вот уж не думаю, – тут же откликнулся дон Сатурнино. – От этого Франко одни проблемы, точно говорю.

– Больше бед, чем принесло нам наше бестолковое правительство, причинить сложно.

– Я не отрицаю, что они столкнулись с определенными сложностями, но следует признать, любезный Иполито, что Республика проводит в жизнь перемены, направленные на устранение пороков нашего общества. Сложность в том, что некоторые из этих пороков укоренились настолько, что за один день их не излечить.

– А мне вот нравится эта ваша Республика, – встряла Хулита, хлюпая супом.

Дон Иполито презрительно поморщился.

– Всегда говорил, что женщины слабоваты на голову.

– Побольше уважения, любезный…

– Достаточно! – оборвала их донья Матильда. – За этим столом не говорят о политике. Пусть каждый останется при своем.

Уклончивые взгляды нырнули на дно тарелок. На протяжении некоторого времени слышно было только, как ложки стучат по фаянсу.

Затем Кандида унесла суповые тарелки и подала анчоусов, раздобытых Хулитой. Рыбок было всего десять штучек – еще одно свидетельство повального дефицита.

– Положи две девочке и отложи одну для Артурито.

– Это несправедливо! – возмутился дон Иполито. – В этом доме правила применяются к жильцам по-разному. Если я опоздаю на ужин, останусь без еды.

– Замолчите-ка, дон Иполито. В этом доме действительно есть правила, и правила эти устанавливаю я, как считаю нужным.

– А я настаиваю на том, что это несправедливо! Если этот бузотер-социалист шляется не пойми где, умышляя против достойных людей, ему не следует оставлять ни крошки!

– Это уже перебор, – смущенно вступился за Артуро дон Сатурнино, – вы сами так не находите?

– Не нахожу, и это я еще не все сказал! Слепы те, кто не желает видеть!

Донья Матильда испепелила его взглядом, но дон Иполито и не поморщился.

– Если ему оставят ужин, я требую десерта!

Донья Матильда медленно закрыла глаза, чтобы сдержать охвативший ее гнев. Этот человек порой выводил ее из себя: он вечно ныл и жаловался на отсутствие денег, плохую еду, выделенную ему норму горячей воды, обхождение с ним и другими, постоянно был чем-то недоволен и протестовал по любому пустяку, из-за самой ничтожной мелочи, портя отношения с жильцами. Донья Матильда старалась твердо следовать правилам общежития и обращения с клиентами, особенно с теми, кто оставался у нее надолго, всегда была любезна и заботлива, сохраняя при этом дистанцию и стараясь не осложнять жизнь ненужными вещами. Единственной ее слабостью был Артуро Эрральде, которого она считала не просто жильцом, а скорее сыном, и все об этом знали.

– Я уже сказала, дон Иполито, что в этом доме правила устанавливаю я! – твердо сказала она. – Если вас что-то не устраивает, двери открыты!

В этот момент пронзительно прозвенел дверной звонок, заставив всех подпрыгнуть. Кандида озадаченно посмотрела на донью Матильду. У Артуро был свой ключ, значит, пришел кто-то еще. Донья Матильда инстинктивно посмотрела на настенные часы, продолжавшие мерно тикать в воцарившейся в столовой тишине. Девять тридцать.

– Открыть? – испуганно спросила Кандида.

– Открой.

В другое время никто не удивился бы позднему звонку: очередной постоялец в поисках комнаты. Но сейчас в глазах всех жильцов зажглась искорка страха.

Звонок снова разорвал гробовую тишину.

Кандида вышла из столовой и, ускоряя шаг, но не переходя на бег, прошла до входной двери. Осторожно открыла ее и тут же позабыла про свои треволнения, увидев на пороге три перепуганных лица: двух неизвестных женщин и деверя доньи Матильды, дона Авелино, которого она, впрочем, узнала не сразу, потому что он был без сутаны. И хотя в те дни идти по городу в церковном платье было все равно что нацепить на грудь мишень, она никак не могла представить его без белого воротничка и черной сутаны. В простых коричневых штанах, завязанных на поясе засаленным шнурком, и рваной грязной рубахе он казался другим человеком.

– Отец Авелино…

Мужчина тут же дернулся и испуганно знаком попросил ее замолчать. Кандида втянула голову в плечи и зажала ладонью рот.

Сопровождавшие священника женщины тоже имели жалкий вид: неухоженные, измученные, словно не спавшие несколько дней. Одной было около пятидесяти, другой не исполнилось и двадцати. Из вещей при них был только узелок в серую клетку, который несла та, что помоложе. Служанка остолбенело смотрела на них, а они стояли, вцепившись друг в друга, словно не в силах разжать руки.

– Привет, Кандида, – произнес, наконец, мужчина, пытаясь улыбнуться. – Моя невестка, донья Матильда, дома?

– Да, конечно. Я сейчас ее позову, но вы заходите, заходите, не нужно здесь стоять.

Кандида впустила в прихожую три тени и бросилась в столовую, где все с нетерпением ждали новостей.

– Донья Матильда, подойдите, пожалуйста.

– Кто там? – спросила она, промокнув салфеткой губы.

Служанка подошла к хозяйке поближе, как бы собираясь поведать ей какую-то тайну.

– Ваш деверь, отец Авелино, без сутаны и с двумя женщинами.

Хотя сказала она это очень тихо, слова служанки услышали все.

– Священник? – подпрыгнул дон Иполито. – Вы же не собираетесь пустить его в дом? В такие времена, как сейчас, укрыть священника в доме может стать смертным приговором для всех его обитателей!

Донья Матильда величественно и спокойно встала, оперлась кулаками о стол и заговорила медленно, словно стараясь донести до него каждое свое слово.

– В моем доме, дон Иполито, дон Авелино был и остается не священником, а моим деверем, и я приму его, как полагается, ясно? Если вас что-то не устраивает, вы знаете, что делать!

Дон Иполито не ответил. Лишь скривился и наклонил голову к своей рыбешке, одиноко лежавшей по центру фаянсовой тарелки.

– Прошу меня извинить.

Донья Матильда вышла в коридор в сопровождении Кандиды, оставив жильцов пансиона сидеть в тишине с напряженными лицами. В прихожей хозяйку встречали трое неожиданных гостей. Они никак не могли расцепиться, словно поклялись никогда не расставаться и всегда быть вместе.

– Авелино… Как ты оказался здесь? – она осмотрела его с головы до ног. – И где твоя сутана?

Только тогда мужчина отпустил руку стоявшей рядом женщины и подошел к возвышавшейся над ним могучей донье Матильде. Он попытался улыбнуться, но вышла лишь вымученная гримаса.

– Матильда, нам некуда больше пойти. Нас хотят убить. Я ни в коем случае не побеспокоил бы тебя, если бы не крайняя необходимость…

Его слова потонули в горьких рыданиях.

– Ну, Авелино, ну… Ты всегда желанный гость для меня. Мой дом – твой дом, и тебе не нужно искать предлога, чтобы прийти сюда.

– Это сестра Фелиса и сестра Адорасьон, то есть Дорита.

– Монашки! – воскликнула Кандида, прикрывая рот рукой, не в силах поверить, что они тоже отказались от рясы, сменив ее на простые легкие платья в цветочек и альпаргаты.

Донья Матильда укоризненно посмотрела на нее, и Кандида, склонив голову, отступила на шаг назад, бормоча извинения.

– Они из монастыря клариссинок в Бадахосе. Мы познакомились в поезде, им пришлось бежать из обители. Ты же знаешь, что сейчас творят с верующими людьми.

– Знаю, знаю, не нужно мне ничего объяснять. Правда, я думала, что такое происходит только в Мадриде.

– Им тоже некуда податься, и я подумал, что, может быть, ты дашь им приют до тех пор, пока не станет понятно, что делать дальше. Им нельзя на улицу, у них нет документов. Пока что нам удавалось отделаться от проверок, говоря, что они – мать с дочерью, а я, соответственно, брат матери и дядя девушки. Но если бы Бог не свел нас в том купе, подумать страшно, что бы с ними сделали.

– Ладно, проходите в столовую, как-нибудь разберемся.

Они с трудом сдвинулись с места, им было страшно, и ужас пережитого еще не оставил их. Донья Матильда подтолкнула их к коридору.

Брат покойного супруга доньи Матильды был приходским священником в небольшом селе в Севилье с населением в полтысячи жителей. Село это располагалось неподалеку от ее родного Усагре, откуда она уехала в возрасте семнадцати лет, чтобы выйти замуж за дона Исидро, вдовца, который был в три раза старше нее и нуждался в женском уходе. Несколько месяцев спустя после их свадьбы дон Исидро слег с туберкулезом, и донья Матильда пять лет заботилась о нем до самой его смерти. А потом оказалась совсем одна, без мужа и без детей. Все, что у нее осталось, – квартира на улице Орталеса, принадлежавшая ее покойному мужу, и немного денег, которых не хватило бы надолго. Основную часть этих сбережений она пустила на создание пансиона, в котором прожила впоследствии больше тридцати лет. Дон Авелино периодически наезжал в Мадрид и всегда останавливался в пансионе своей невестки. Это был очень обходительный человек лет шестидесяти с выдубленной сельским воздухом и солнцем кожей, вечно одетый в сутану, припорошенную пылью родного села, по улицам которого он столько ходил.

– Кандида, поставь на стол три тарелки и снова доставай суп.

– Там осталось совсем немного.

– Этого хватит, и принеси хлеба.

– Хлеб кончился.

– Значит, найди галет, печенья, чего угодно. Ты что, не видишь, что они голодны?

Кандида опрометью метнулась на кухню, а донья Матильда повела гостей в столовую. В дверях комнаты все трое остановились, не отваживаясь переступить порог, смущенные взглядами все еще сидевших за столом жильцов.

– Я думаю, все здесь знают моего деверя Авелино, а это сестры Фелиса и Адорасьон.

– Монашки?

Визгливый и раздраженный голос дона Иполито заставил донью Матильду поморщиться, но отвечать ему она не стала.

– Они приехали издалека, очень устали и проголодались. Я думаю, никто не будет возражать, если мы разделим с ними трапезу.

Маура первой встала из-за стола и подошла к новоприбывшим, чтобы помочь им сесть. За ней последовали Лела и Хулита. Дон Сатурнино вежливо привстал, но остался на своем месте. Дон Иполито не шевельнулся, с подозрением глядя на новые лица.

Прежде чем сесть, Дорита показала дону Авелино на узелок, который несла в руках. Он взял его и попросил донью Матильду спрятать.

– Что там?

– Моя сутана, – смущенно и со страхом пробормотал он.

– Да зачем же ты взял ее с собой? Тебя же могли…

– Мы говорили ему об этом, – вмешалась в разговор мягким голосом сестра Фелиса, – но он ответил нам, и тут он прав, что отказаться от нее значит отказаться от чего-то святого.

– Это моя сутана, Матильда. Ты знаешь, что я ношу ее больше тридцати лет. Без нее я – никто.

Донья Матильда взяла узелок, не развязывая его, и отдала Кандиде, которая уже пришла с кухни и расставляла на столе поднос с супницей и две тарелки с кусками галет, миндалем и парой печенек.

– Спрячь на верхней полке в моем шкафу, за коробками.

Служанка испуганно и неохотно подошла, взяла узелок как очень опасную вещь и унесла прочь. Все остальные под растерянным взглядом Матильды вернулись на свои места. Загрохотали стулья, застучали тарелки и приборы, зашуршали салфетки. Донья Матильда сама налила по половнику супа священнику и сестрам.

Вошла Кандида, чтобы унести супницу.

– Сеньора, рыбы не осталось, разве что тот анчоус, что вы приберегли для сеньорито Артуро.

– Мы не хотели бы становиться обузой, – сказала старшая из монахинь, Фелиса, поднося ложку парящего бульона ко рту. – Того, что уже есть, нам будет более чем достаточно, спасибо.

– Неси эту рыбешку, давай. Я уверена, что Артуро не будет против.

Служанка вышла из столовой и тут же вернулась с одиноким анчоусом на маленькой тарелке. Фелиса медленно прихлебывала суп, а вот Дорита в два приема разделалась со своей порцией и, не отрывая глаз, смотрела на маленькую рыбку, ожидавшую своей участи. Дон Авелино подтолкнул к ней тарелку и оборвал ее возражения, велев есть. Сам он сидел, вертя ложку в руках, так и не поднеся ее ни разу ко рту. Было видно, что он устал и подавлен. Остальные едоки сосредоточились на разделывании своего анчоуса, стараясь выжать из него все, не оставив на костях ни кусочка рыбы, – все, кроме доньи Матильды, которая не прикоснулась к своей порции и сидела с озабоченным выражением на лице, и дона Иполито, на тарелке которого были уже одни объедки и который по-прежнему подозрительно смотрел на новоприбывших.

– Так что произошло, Авелино? – спросила донья Матильда, убедившись, что ее деверь все-таки съел суп.

– Мне пришлось бежать, – ответил тот, положив ложку на край опустевшей тарелки. – За мной пришли, я спасся только благодаря тому, что меня предупредили соседи и спрятали у себя на сеновале, рискнув своей жизнью, чтобы спасти мою.

– Красная сволочь! – с омерзением буркнул дон Иполито. – Теперь они взялись за священников и монашек!

Священник устало посмотрел на него.

– Кого вы называете красными?

Дон Иполито дернулся, удивленный вопросом, поскольку был уверен, что священник в мирской одежде поддержит его слова.

– Ну у вас и вопросики… – растерянно пробормотал он. – А кого я могу иметь в виду? Все это отребье, что называет себя левыми, всех этих неблагодарных анархистов, которые ломают и оскверняют все, что пахнет ладаном. Они не уважают ни церковь, ни святых и гоняются, как за зайцами, за священнослужителями вроде вас, отец. Вот кто такие красные, и уверен, что, когда речь идет о небольшом селе, крови они льют еще больше.

Отец Авелино, сочувственно посмотрев на дона Иполито, отвел взгляд и грустно улыбнулся.

– Так оно и было, – сказал он смиренно, – кровь и ужас, вот только это были не красные, как вы их называете, не они совершали те самые невероятные зверства, которые крутятся у вас в голове, а националисты, взявшие наше село несколько дней назад, те самые люди, что кичатся своей набожностью, что с военной дисциплиной ходят на службы в полевую церковь. Они вынудили меня бежать, приговорив к смерти.

Он ненадолго умолк, и дон Иполито почувствовал себя так, словно оказался голым среди толпы, ему было неловко и не по себе.

– Но ведь верно, на это была какая-то причина?

– Да, причина была: им не понравилось, что меня не убили красные, красные, которые были моими прихожанами, моей паствой, которую Бог вверил мне, несмотря на то, что у этих людей были левые убеждения, что они были анархистами, синдикалистами и тому подобными. Я, милостивый сеньор, не делаю различий между верующими и не записываю, кто ходит на службы, а кто – нет. Для меня все они дети божии: и левые, и правые, и богатые, и бедные, и голодные, и сытые. Все они живут в моем приходе, и всем им я как человек божий должен помогать во всем, что касается спасения души.

Дон Иполито изо всех сил старался выдержать укоризненные взгляды остальных едоков. Потянул за накрахмаленный грязный воротничок, словно тот душил его, мешая вдохнуть, и забился в кресло, сгорая от стыда.

Донья Матильда, не обращая внимания на недалекого дона Иполито, снова нетерпеливо обратилась к деверю.

– И все-таки, Авелино, расскажи, что именно произошло.

– Да, поведайте нам, – заинтересованно приободрил его внимательно слушавший все это время дон Сатурнино. – Расскажите о том, что происходит за пределами Мадрида. Здешние новости очень неопределенные и, боюсь, доходят до нас порядком перевранными. Газеты и радио скупы на информацию, а то, что они сообщают, вызывает недоверие. Действительно ли войска Франко активно продвигаются вперед, или же, как утверждает Мадрид, восстание тает, подобно фейерверкам в ночном небе? Правда ли те ужасы, что рассказывают об африканцах?

– Восстание армии в Марокко практически никак не сказалось на жизни нашего села. Единственным изменением стало создание при администрации комитета по защите Республики, да еще несколько самых отчаянных ребят уехали в Бадахос, чтобы принять участие в подавлении восстания. У нас все друг друга знают, понимают, кто чем дышит. Монархисты и сторонники правых заперлись по домам, некоторые уехали из села в тот же день, когда подтвердились известия о мятеже, но в целом жизнь в последующие дни почти не поменялась. Я продолжал вести службы и читать новенны, мужчины, работавшие в поле, каждый день рано поутру отправлялись возделывать землю, поденные рабочие выходили на смены, безработные кучковались на площади, а женщины трудились по дому и стирали белье в ручье. Каждый на своем месте. Через три дня в село прибыла группа из двадцати ополченцев. Они арестовали меня, беднягу дона Антонио, нашего врача, – пояснил он своей невестке, и та кивнула головой, – донью Исидору, не знаю, помнишь ли ты ее, это хозяйка казино, – продолжил он, увидев, как донья Матильда прикрыла глаза, показывая, что отлично помнит, – и еще дюжину мужчин и женщин, повинных в сочувствии правым, наличии у них личного имущества или посещении ежедневной службы в церкви.

– Вот видите! – подскочил дон Иполито, прерывая священника, которого зачарованно слушали все остальные. – Я же говорил, что эти безбожники взяли правосудие в свои руки, решив, что имеют право задерживать кого угодно!

Донья Матильда осадила его.

– Умоляю вас, дон Иполито, держите свой рот закрытым, с нас достаточно ваших комментариев. Ну, Авелино, продолжай, надеюсь, что мы сможем дослушать твой рассказ так, чтобы никто нам не помешал.

Священник окинул всех взглядом и продолжил.

– Нас посадили в подвал в здании сельской администрации, и мы пробыли там взаперти три дня без еды и с одним кувшином воды на всех. Вечером третьего дня послышался какой-то шум, перестрелка, разрывы бомб. Глава администрации освободил нас. Ополченцы сбежали, не в силах остановить продвижение мятежников. Когда я вышел на свободу, мне показалось, что я оказался в другом селе. Ополченцы, бывшие, по всей видимости, родом из Толедо, перевернули всю церковь вверх ногами, побросали образа святых на пол, – здесь он быстро перекрестился, голос его дрожал, – взломали киот, разбросали и растоптали все реликвии, стащили все, что имело хоть какую-то ценность, подпалили деревянные лавки. Слава богу, огонь не перекинулся дальше, иначе наша прекрасная церковь была бы утрачена навсегда. Накуролесили они и на кладбище, осквернив могилы тех, кого считали богачами, чтобы выдрать у покойников золотые зубы и разорить их захоронения. Прошлись по домам задержанных и там, где не было хозяев. Три дня держали в страхе все село под дулом винтовок, пили и грабили все, до чего могли дотянуться.

Дон Иполито засопел, не в силах сдержать язвительное самодовольство. Пожилой священник бросил на него короткий взгляд.

– Да, действительно, эти ополченцы вели себя как воры, отвратительно, но при этом все мы остались живы, никто не пострадал. И именно в этом заключалось наше преступление, с точки зрения военных, которые той же ночью взяли село под свой контроль. Кое-кто из жителей села ушел вслед за ополченцами, напуганный обгонявшими африканцев слухами о страшных репрессиях, которые устраивали солдаты, взяв село или город. Те же, кто остался (включая старосту, доброго человека, у которого был свой коровник и который жил, продавая молоко, хотя и был левым), считали, что бояться нечего, ведь они ничего дурного не делали. Мы были уверены в своей невиновности и верили в благородство пусть и мятежной, но все же армии. Но мы очень ошибались. Солдаты вывели всех жителей села, мужчин, женщин, детей, на площадь. И это, – он сглотнул, потерянно глядя перед собой, – было началом самого страшного, что я когда-либо видел в своей жизни. Оставшиеся в селе староста и два его советника из левых были расстреляны на месте, на глазах у всех, без суда, без следствия, перед своими родными. Их матери, сестры, жены и дети, в том числе и грудные, были заперты в здании школы. Впоследствии, я этого не видел, но мне об этом рассказали, самых молодых из женщин изнасиловали на глазах у собственных детей, после чего их всех убили. Остальных жителей села обязали назвать двух подозрительных лиц. Когда черед дошел до меня, я промолчал, – он пожал плечами и поднял брови. – Как я мог назвать какие-то имена? Они требовали от меня невозможного. Я попытался объяснить, что разорение, причиненное церкви и кладбищу, – дело рук пришлых, но мне не поверили и обвинили меня в укрывательстве. Меня не застрелили на месте только потому, что их командир, как мне кажется, сжалился надо мной и дал мне время подумать до следующего утра. При этом он потребовал у меня десять имен, десять имен в обмен на мою жизнь, – и он иронично улыбнулся. – Я бы с радостью отдал свою жизнь, если бы это помогло мне спасти других. Мне позволили вернуться домой, но ночью ко мне пришел сын булочника, – он впился глазами в дона Иполито. – Красный безбожник, как вы их называете. Он предложил спрятать меня, потому что за мной должны были прийти. Об этом его отцу рассказал один из гражданских гвардейцев нашего села, прибившийся к военным. Я выбрался через черный ход с помощью пятнадцатилетнего парнишки, рисковавшего своей жизнью ради меня, старика, вместе мы добрались до булочной, и меня спрятали на сеновале. Там, погребенный под сеном, недвижимый, я пролежал всю ночь и часть следующего дня. Я слышал, как приходили солдаты, как сыпались угрозы, как кричала Амелита, – он тяжело сглотнул. – А когда настала ночь, Бенхамин, булочник, вывел меня из дома и полями проводил до Альмендралехо. Дорога выдалась нелегкой, мы шли без отдыха всю ночь. Там он передал меня своему другу, тоже из красных, который, не задав мне ни единого вопроса о том, кто я и от чего бегу, отвез меня до Мериды. Бенхамин вернулся в село, потому что солдаты взяли в заложники всех женщин и детей, чтобы никто не убежал. Я поинтересовался судьбой Амелиты и его сына, и он сказал, что их тоже забрали, поэтому ему срочно нужно было возвращаться.

Он на мгновение умолк и пристально посмотрел на дона Иполито, который, чувствуя себя крайне неловко, тут же отвел взгляд.

– Вы понимаете? – горячо продолжил священник. – Он рискнул своей собственной жизнью и жизнью своей семьи, чтобы спасти старого и усталого священника!

Над столом повисла глубокая тишина.

– Он попросил меня молиться за всех остающихся, молиться… Я прослужил в приходе больше тридцати лет, и Бенхамин ни разу не переступил порога церкви, но он попросил меня молиться за них. Я не знаю, что с ним было потом. Я презираю себя за то, что не остался. Я хотел остаться, но испугался и с огромным чувством вины сел на поезд, который увез меня от неминуемой гибели. Уехал, сознавая, что, спасая собственную жизнь, я бросаю в лапах смерти многих из моих прихожан.

Тихий, сдавленный, полный горечи стон оборвал его речь, плечи его затряслись в беззвучном плаче. Все молчали, не желая нарушать его исповеди. Спустя некоторое время, которое прошло в напряженной тишине, дон Авелино глубоко вздохнул, обвел всех красными от слез глазами и прерывистым голосом продолжил.

– Мне пришлось почти сутки ждать, пока придет поезд, который отвезет меня в Мадрид. В вагоне мое место оказалось напротив Дориты и Фелисы. Я увидел страх в их глазах, когда ополченцы начали проверять у пассажиров документы. Когда пришла их очередь, прежде чем они успели молвить хоть слово, я сказал ополченцам, что это мои сестра и племянница и что у них нет документов, потому что нам пришлось в спешке оставить дом, спасаясь от наступления мятежников. У меня же было поддельное удостоверение профсоюза пекарей Севильи, которое дал мне Бенхамин, этого оказалось достаточно. У нас несколько раз проверяли документы, в последний – здесь, в Мадриде, на станции. И я уверен, что одна из ополченок не поверила ни единому моему слову, но позволила нам уйти.

Он снова поднял брови и слегка улыбнулся, словно выговорившись, почувствовал облегчение.

– Так что, как видите, дон Иполито, людей нельзя делить на красных и синих, добрые и дурные люди есть по обе стороны.

Донья Матильда решительно встала, словно проснувшись.

– Ну что же, для вас испытания закончились. Вы останетесь здесь столько, сколько потребуется.

– Но у нас нет денег, – сказала сестра Фелиса. – У нас вообще ничего нет.

– Не беспокойтесь, сестра, как-нибудь разберемся. Кандида, приготовь комнату дона Криспуло для моего деверя и комнату студентов для женщин. Никто из них не появится, как минимум, до сентября.

Когда служанка вышла, дон Иполито раздраженно поднялся.

– Ваше решение спрятать у себя священника и двух монахинь, донья Матильда, ставит нас всех в опасное положение. Вы забываете о своих обязанностях домовладельца перед нами.

– В моем доме будут проживать мой деверь Авелино, его сестра и его племянница. Он – пекарь, сбежавший из своего родного села, когда его захватили мятежники. Никто не знает о том, что он священнослужитель.

Дон Сатурнино рассудительно произнес.

– С вашего позволения, донья Матильда, в данном случае, и прошу не рассматривать это в качестве прецедента, я вынужден согласиться с доном Иполито. Укрывая в пансионе беглецов, вы можете навлечь на всех серьезные неприятности.

– Отвечу вам, дон Сатурнино, то же, что и дону Иполито. Эти люди останутся у меня дома. Если кто-то из вас с этим не согласен или полагает, что их присутствие ему угрожает, он волен уйти.

Удар в дверь и последовавшие за ним пронзительные звонки заставили всех вздрогнуть. В столовую вбежала перепуганная Кандида.

– Ополченцы. У подъезда стоит грузовик с надписью FAI.

– Боже правый!

Все окаменели, не в силах пошевелиться, а в дверь продолжали трезвонить и барабанить так сильно, что, казалось, она вот-вот слетит с петель. На лестнице слышались голоса.

– Что мне делать, сеньора? – испуганно спросила Кандида.

– Мануэла, – велела Маура внучке, – отведи их к нам в комнату и закрой на ключ.

Девочка молча встала и, взяв за руку дона Авелино, вывела всех троих из столовой.

Донья Матильда посмотрела на стол.

– Хулита, будь так добра, отнеси три тарелки с приборами на кухню и побыстрее.

Женщина проворно выполнила ее просьбу. Затем убрали лишние стулья, и только после этого, под грохот ударов в дверь, донья Матильда обратилась к Кандиде.

– Теперь можешь открыть. А вы все садитесь за стол. Если что, я отвечу за все. В конце концов, это мой дом.

– Вам легко говорить! – раздраженно воскликнул дон Иполито, снова усаживаясь за пустую тарелку. – Раньше надо было думать. А теперь нас всех ждет пуля в голову и придорожная канава.

Все испуганно отвели глаза. В воздухе повисло напряженное молчание.

– Старайтесь сохранять хладнокровие, – скомандовала донья Матильда, как только Кандида вышла за дверь. – Это пансион, у нас обычный ужин. Понятно?

В коридоре послышались торопливые шаги, и в столовую ворвались шесть ополченцев с повязанными на шеях красно-черными платками. Все были вооружены винтовками и пистолетами и выглядели угрожающе.

Донья Матильда встала.

– Что вам угодно?

В этот момент в комнату вошла девочка, протиснулась между столпившимися у дверей ополченцами и спокойно уселась рядом с бабушкой.

– Ваши документы.

– Мои документы у меня в комнате, – дрожащим голосом пробормотал дон Иполито.

Один из ополченцев повел его за документами, остальные тем временем предъявили свои удостоверения личности.

– Мы разыскиваем троих: пожилого мужчину и двух женщин. Они вошли в этот подъезд.

– Здесь нет никого, кроме тех, кого вы видите, – вежливо ответила ему донья Матильда.

– Обыскать все! – скомандовал он, не тронувшись с места.

Вернулись дон Иполито и сопровождавший его ополченец. Последний держал в руках удостоверение личности, которое тут же отдал командиру. Тот быстро глянул на удостоверение и вернул его владельцу. Тем временем тишину нарушило хлопанье дверей спален. Все сидели тихо и напряженно под присмотром командира группы, пристально следившего, не выдаст ли кто себя неосторожным жестом или словом.

Донья Матильда посмотрела на Мауру, чувствуя, как внутренности у нее завязываются узлом, но пожилая женщина сидела спокойно, держа за руку внучку.

– Там дверь заперта, – сообщил один из ополченцев, сунувшись в столовую.

– Это наша с внучкой комната, – невозмутимо прокомментировала Маура.

– Сеньора, откройте комнату, или мы сломаем дверь.

– Совершенно не обязательно так грубить.

Маура медленно встала. Сердце доньи Матильды билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Но тут в коридоре раздался знакомый голос.

– Да что здесь происходит?

Голос Артуро помог немного снизить напряжение.

Когда он вошел в столовую, командир ополченцев удивленно посмотрел на него и воскликнул:

– Артуро, черт тебя дери! А ты что здесь делаешь?

– То же самое я хотел спросить у тебя, Сальва: что ты здесь забыл?

– Нам сказали, что в подъезд вошли трое подозрительных лиц, и я подумал…

– Сальва, только не говори мне, что ты тоже вляпался в эту мерзость…

– Я просто выполняю приказ.

– А Драко знает, что ты участвуешь во всем этом?

Мужчина отвел глаза и опустил покрасневшее лицо.

– Кто-то должен делать грязную работу.

Хотя он старался, чтобы его голос звучал твердо, чувствовалось, что ему стыдно.

– Только не ты, Сальва, ты для этого не годишься. Ты всегда был хорошим человеком, тебе нельзя марать руки кровью невиновных.

– Если мы не сделаем этого сегодня, завтра они сами придут за нами, Артуро, чтобы расстрелять нас. Ты знаешь, что творят эти отродья на своем пути? Эти фашистские свиньи готовы поотрывать головы даже куклам. Звери.

– А ты, я так понимаю, пытаешься встать с ними на одну доску.

– Мы должны покончить с ними, – решительно сказал Сальва, с силой сжав кулаки.

– Я живу здесь уже не один год, знаю всех и каждого и могу заверить тебя, что донья Матильда не пустила бы домой никого подозрительного. Поверь мне.

Оба мужчины, набычившись, с вызовом посмотрели друг другу в глаза. Затем, не отводя глаз, командир ополченцев бросил подчиненному, ожидавшему, пока Маура откроет ему свою комнату:

– Отзови людей, мы уходим.

– Но нам осталось обыскать одну…

Сальва резко обернулся и рыкнул:

– Ты что, не слышал, что я сказал? Мы уходим! Здесь ничего нет.

Шестеро мужчин молча вышли, оставшиеся в столовой не произнесли ни звука, пока не услышали, как завелся грузовик. Дон Сатурнино и дон Иполито бросились к окну гостиной, выходившему на улицу Орталеса, чтобы удостовериться, что опасность миновала.

– Они уехали! – крикнул дон Сатурнино.

Его слова словно вернули всем возможность нормально дышать.

Донья Матильда обмякла на стуле, все ее силы ушли на то, чтобы держаться во время обыска. Хулита и Кандида встревоженно подбежали к ней. За ними подошел Артуро.

– Я в порядке, в порядке, – устало вздохнула донья Матильда и, улыбаясь, посмотрела на Артуро. – Боже правый, Артурито, никогда бы не подумала, что могу так радоваться твоему приходу!

– Что здесь произошло?

Кандида с Хулитой, помогая друг другу, рассказали о явлении трех беглецов и последовавшем за ними обыске.

– Укрывать этих людей очень опасно.

– Знаю, сынок, но я не могу выставить их на улицу. Им некуда податься. Они безобидны, это священник и две монашки. Какой вред может быть от них Республике?

– Не волнуйтесь, донья Матильда, здесь они в безопасности, – вступила в разговор Лела.

– Боже мой! Я не верю в чудеса, но у этой девочки действительно дар. Иначе просто и быть не может.