Легкий сквозняк просачивался через приоткрытую балконную дверь, разбавляя царивший в спальне зной и легко покачивая ажурную тюль. Донья Брихида резко села в кровати, пытаясь унять колотившееся в груди сердце. Ее разбудили завывания двигателя очередной машины, но на этот раз она не проехала мимо. Скрип тормозов, какая-то суматоха, сухие хлопки дверей. Она окаменела от ужаса, но мужа разбудить не решилась, памятуя о взбучке, которую он устроил ей в предыдущие два раза за ложную тревогу.
– Это здесь! – раздался уверенный и властный мужской голос, разорвав тишину ночи. Сильные удары в подъездную дверь заставили донью Брихиду подскочить на кровати и начать трясти крепко спавшего мужа.
– Эусебио, Эусебио! – бормотала она, дрожа.
Ответом ей было недовольное ворчание.
– Эусебио, бога ради, просыпайся! – завыла она уже в голос.
Не дождавшись ответа, донья Брихида неуклюже слезла с кровати, попыталась найти тапки, не смогла и босиком, покачиваясь, практически наощупь направилась к балкону. Голоса уже гремели вовсю. Кричавшие требовали, чтобы Модесто открыл дверь. Слегка приотодвинув занавеску, она выглянула в окно и увидела легковую машину и грузовик, размалеванный большими белыми буквами, с которого спрыгивали на землю вооруженные мужчины и женщины.
– Эусебио, – она говорила шепотом, боясь, что ее услышат на улице. – Эусебио, просыпайся!
– Чего тебе?
– Они внизу.
Царивший в комнате полумрак не позволял толком разглядеть кровать. Свет зажечь было нельзя, вышло бы только хуже.
– Да что происходит?
Дон Эусебио почти ничего не видел дальше собственного носа. Донья Брихида, вытянув руки, чтобы не споткнуться в темноте, подошла к двери. Замерла, глядя в темноту коридора. Грохот на лестнице заставил ее вздрогнуть. Прижав руку к сердцу, она со свойственным человеку эгоизмом взмолилась, чтобы беда прошла мимо ее двери, чтобы жертвой оказался другой. Но посыпавшиеся за этим удары и звонки в дверь лишили ее этой надежды.
– Да что им еще надо, – пробормотала она, дрожа от страха.
Тереса вышла из спальни, запахивая халат.
– Успокойся, мама, я открою.
– Нет, нет, пусть это сделает Хоакина.
Служанка вышла с кухни расхристанной, взъерошенной, заспанной и босой, как и ее хозяйка. Повернула выключатель, и желтоватый свет лампочки залил дальний конец коридора. Растерянно повернулась к донье Брихиде.
– Открывай, Хоакина, открывай.
Донья Брихида дрожала в дверном проеме. Ее муж тем временем судорожно пытался найти тапки и халат, бормоча под нос витиеватые ругательства. Сломанные ребра причиняли ему боль и мешали согнуться.
– Брихида, где мои тапки? Не могу найти.
Донья Брихида ничего не ответила: она просто не слышала его, хотя он был прямо у нее за спиной. Она со страхом смотрела, как Хоакина подходит к двери. Щелкнул замок, и, подобно воде из прорванной плотины, коридор затопили люди, сметя с пути пытавшуюся задержать их служанку.
– Эусебио Сифуэнтес Барриос? – спросил тот, что шел впереди остальных, задавая темп, подойдя к Тересе, ее матери и присоединившейся к ним Чарито.
– Это я.
Дон Эусебио отодвинул жену и босиком вышел из спальни, завязывая халат.
– Пойдешь с нами.
– Куда это, позвольте спросить, я должен с вами идти?
– Ты врач, ты нужен революции в больнице, должен спасать жизни смельчаков, сражающихся с фашизмом. У нас много раненых, рук не хватает.
– Мой муж болен…
– И к какой больнице меня прикрепили? – резко оборвал дон Эусебио жену.
– Ни к какой, будешь там, где понадобится.
– Стоило тащить столько народа ради этого, – усмехнулся дон Эусебио. – Подождите, я оденусь…
– Ты пойдешь прямо сейчас, а столько народа, как ты выразился, нужно для обыска.
– Вы не имеете права!..
– Ты собираешься мне помешать?
– Разумеется, собираюсь. Я вызову полицию!..
– Уведите его, и пусть немедленно принимается за работу.
Двое мужчин тут же толкнули дона Эусебио.
– Мне нужно одеться.
– И так сойдет. Чтобы зашивать раны наших бойцов от фашистской шрапнели, костюм не нужен. Отвезите его в рабочий госпиталь. Они уже много дней не справляются, пока этот лентяй спокойно валяется у себя дома.
И его, совершенно ошарашенного, где пинками, где волоком, вытащили из квартиры под жалобный плач доньи Брихиды. Забрали, как был: без обуви, в темном шелковом халате. Обе дочери остались стоять рядом с матерью, придерживая ее, чтобы она не рухнула на пол.
Женщин препроводили в гостиную.
По всему дому зажегся свет. Ополченцы разбрелись по комнатам, открывая ящики, шкафы и сундуки, вываливая из них на пол одежду, утварь, фотографии, сувениры, вытаскивая на свет все самое сокровенное. При каждом ударе, каждый раз, когда что-то грохало об пол и разлеталось на кусочки, женщины вздрагивали. Ополченцы усадили донью Брихиду и дочерей на креслах, обшитых темной обивкой с гранатовой и золотой филигранью, а Хоакину разместили напротив на деревянном стуле с подлокотниками. Присматривать за ними оставили двух мужеподобных ополченок, которые тут же наставили на женщин дула своих винтовок. По всей квартире гремели бросаемые на пол вещи, воздух наполнился липким страхом.
Говоривший с ними вначале был, по всей видимости, командиром. Он спокойно вышагивал по гостиной, периодически выходя в коридор, чтобы перекинуться словом с кем-нибудь из тех, кто деловито сновал по дому.
– Нашли!
В гостиную влетел молодой ополченец с узелком в руках. Донья Брихида сделалась белой как полотно.
– Лежал там, где и сказали, – отрапортовал он командиру, передавая тому узелок. – Я же говорил, что моя Петра не подведет.
Женщины в ужасе переглянулись. На них донесла Петра. Она знала, где хозяйка прятала узелок из гранатового цвета ткани со всеми драгоценностями и приличной суммой денег (заставившей присвистнуть от удивления видавших виды грабителей). Дон Эусебио снял ее в банке в середине июля, чтобы взять с собой наличных в отпуск на севере. Там же лежали все банковские векселя и ценные бумаги, составлявшие значительную часть вкладов семьи Сифуэнтес. В свое время супруги при помощи Хуанито и Карлоса пробили дыру в стене в своей спальне за огромным одежным шкафом, который непросто сдвинуть с места даже двоим. И в этот тайник спрятали все то, что сейчас завороженно перебирали грабители в комбинезонах и альпаргатах.
Но неприятные сюрпризы на этом не закончились. В комнату, торжествующе улыбаясь, вошла еще одна ополченка со свертком в руках.
– Было в кладовке под плиткой, как и сказала Петра.
Донья Брихида рухнула без сил на плечо Тересы, та осторожно переложила голову матери на спинку кресла.
– Принести нюхательной соли, сеньорита? – испуганно спросила Хоакина.
– Нет, – ответила Тереса, не сводя глаз с нового трофея, содержимое которого уже рассыпали по столу. – Оставь ее, так она хоть какое-то время побудет спокойной.
Тереса была напряжена, как струна. Ее обуревали смешанные чувства, она не понимала, как служанка могла безо всякой выгоды для себя так напакостить семье, с которой прожила столько лет.
В принесенном с кухни свертке обнаружилась очередная сумма денег, а еще четки, образки, золотые медали и разные предметы культа.
– Чертовы святоши! – прошипел ополченец, изучавший содержимое свертка. – Ты только посмотри, Лильо, сколько образков! Да здесь больше святых и богоматерей, чем в церкви! Они все заслуживают, чтобы их расстреляли.
Рафаэль Лильо, старший группы, пристально посмотрел на Тересу.
– Они останутся дома.
– Но Лильо, здесь же более чем достаточно доказательств того, что они…
– Я сказал, они останутся здесь! – оборвал он ополченца резким и не терпящим возражений голосом. – Забирайте все ценное, и уходим!
Тереса не сводила глаз с человека по имени Лильо. Он был высоким и худощавым, светловолосым и светлоглазым, с белой и веснушчатой кожей. Очки придавали ему умный вид и плохо сочетались с грубой одеждой: потертыми брезентовыми штанами, завязанными на поясе бечевой, грязной и мокрой от пота белой рубашкой. Мешки под глазами и небритость подчеркивали его усталость.
Еще какое-то время ополченцы вытаскивали картины, часть мебели, одеяла и простыни и все, что могло иметь хоть какую-то ценность или просто никогда раньше не попадало к ним в руки, вроде коллекции авторучек, разошедшейся между ними на сувениры.
– Вот и думай теперь, чем писать: этой или обычным пером, – засмеялся один из них, вертя в руках ручку и не зная, как ее открыть.
– Учись, давай, богачи пишут только такими ручками!
Коллекция курительных трубок, фигурки из слоновой кости, письменный набор из перламутра и орехового дерева – все это переправилось из дома в грузовик ополченцев.
Донья Брихида пришла в себя и, как и остальные, сидела тихо и не дыша, краем глаза наблюдая за суетливым грабежом.
Когда, наконец, дверь закрылась, в доме воцарилась тишина.
Никто не смел пошевелиться, все прислушивались к шагам на лестнице и во дворе. Первой отважилась встать Тереса. Подойдя к балконной двери, она осторожно высунулась на улицу. Послышался шум моторов, сначала прямо под домом, затем все дальше и дальше, и вот в гостиной, лишенной всех своих привычных атрибутов, разоренной, разбитой и разодранной, воцарились покой и гробовая тишина.
Женщины напряженно, ошарашенно глядели друг на друга. Тереса вышла в коридор, обходя лежавшие на полу вещи. Повсюду валялись книги, бумаги, одежда и обрывки одежды, обломки и осколки. Нельзя было и шагу ступить, чтобы не налететь на что-нибудь. Добравшись до дверей своей комнаты, она растерянно встала. Матрас исчез, платья были разбросаны по углам, шляпы небрежно свалены в кучу, занавески нарочно изодраны в клочья. Она сглотнула слюну, взгляд ее помутился. Желудок свело так, что стало трудно дышать. Зажав рот рукой, чтобы не закричать от ярости, она медленно прошла по спальне.
Послышались жалобные причитания ее матери, перечислявшей со всхлипами, сколько всего было унесено, сколько разбито, сколько поломано.
– Я больше не намерена этого терпеть! – в бешенстве выкрикнула Чарито. – Я отправляюсь за близнецами!
– Никуда ты не пойдешь! – осадила ее Тереса. – Считай, что мы в рубашке родились и только потому остались живы.
– А ты мной не командуй!
– Да помолчи ты, – отмахнулась от нее Тереса, не в силах терпеть ее выходки. – Помогла бы вместо того, чтобы подливать масла в огонь, не видишь, что ли, в каком состоянии мама?
– Нужно было уехать из Мадрида несколько дней назад! Карлос и Хуан сейчас с будущими победителями, единственными, кто способен вернуть мир и порядок, а мы торчим здесь, позволяя унижать себя, относиться к себе как к отбросам банде каких-то психов…
– Замолчи, я сказала! Много ты знаешь о том, кто наведет порядок, а кто нет. Ты и понятия не имеешь, что за зверства творят твои так называемые победители. Их порядок заключается в том, чтобы убивать любого, кто скажет им хоть слово поперек или хотя бы помыслит это сделать, а вместе с ним и его семью, убивать учителей, которые думают не так, как они. Нас унизили, ограбив, отняв все ценное, а мятежники унижают, убивая.
– А откуда ты все это знаешь?
Голос матери, раздавшийся из-за спины, заставил Тересу подпрыгнуть. Обернувшись, она увидела, что та стоит и смотрит на нее широко распахнутыми глазами, не в силах поверить в то, что говорит ее дочь.
– Откуда ты знаешь, что творят мятежники?
– Карлитос говорил, что у нее жених из анархистов. Они встречаются в каком-то пансионе в центре.
Тереса посмотрела на сестру, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не влепить ей пощечину. Мать глядела на дочь горящим, испепеляющим взглядом.
– Это правда?
– Это очередное вранье Чарито.
– Это правда, мам, помнишь того нищего сокурсника Марио?
– Помолчи, доча, мне интересно послушать твою сестру.
– Думай что хочешь, новости о том, что творят мятежники, передают по радио, все их слушают.
– Не рассказывай мне про радио. Ответь лучше, кто забивает тебе этими идеями голову. У меня складывается впечатление, что ты заодно с теми, кто ограбил нас сегодня ночью, с теми, кто забрал твоего отца из дома босого и в пижаме, и, кстати, с теми, кто посадил твоего брата за решетку.
– Никого я не защищаю, мама, просто говорю, что ошибки допускают и те, и другие.
– То есть то, что твой брат оказался в тюрьме, – это ошибка?
– Конечно, чудовищная ошибка! Мой брат ничего не сделал.
– А то, что каждый день здесь, в Мадриде, умирают добрые люди: монашки, священники, дети, женщины, – это тоже ошибка? Ты считаешь, что это просто ошибка?
– Мама, мне кажется, сейчас не самое подходящее время выяснять, что для меня ошибка, а что – нет. Нам бы следовало прибраться и начать что-то делать.
– Да, нам бы следовало, – язвительно и напряженно отреагировала мать. – Но для твоего и для общего блага советую тебе не забывать о своем месте. И спорить здесь не о чем: ты либо против этого сброда, который разрушает нашу жизнь, либо на его стороне. Тебе выбирать. Но я не позволю, чтобы в этом доме варварство оправдывалось тем, что другая сторона якобы тоже не безгрешна. Этого не будет, ты меня слышишь? Мы еще поговорим об этом твоем Артуро, когда вернется отец.
– Здесь не о чем говорить.
– Посмотрим. Отец разберется.
Тереса промолчала, ей не хотелось продолжать разговор, который не закончился бы для нее ничем хорошим. Она ограничилась тем, что с вызовом посмотрела на сестру, но та лишь скорчила презрительную гримасу.
В пятницу я поднялся раньше обычного, чтобы выехать до пробок и успеть на встречу с Хеновевой к назначенному времени. Дорога оказалась совсем свободной, и уже в десять утра я ехал по улицам Мостолеса, ища, где бы припарковаться перед очередным разговором со старушкой. В моем портфеле помимо блокнота и неизменной фотографии моих главных героев разместился список врачей, работавших в больнице Принсеса в год начала Гражданской войны. Кроме того, я приготовил несколько вопросов, возникших у меня после того, как я тщательно обдумал все, о чем она поведала мне на нашей первой встрече. Я надеялся, что она сможет вспомнить что-то еще.
Оставив машину на парковке, я неспешно направился к Хеновеве. Ненадолго задержался у фонтана «Рыбы», пытаясь представить себе, как выглядело это место семьдесят лет назад, и думая, сколько всего помнят камни, удерживающие его воду. Выпил кофе, наблюдая за спешащими по своим делам прохожими. В большом городе все вечно куда-то спешат, увидеть неторопливо гуляющего человека – большая редкость. Мне нравилось выискивать такое диковинное существо и потом анализировать его внешность, пытаться понять, почему оно выпало из бешеного ритма, в котором живут все вокруг.
Ровно в одиннадцать я стоял перед подъездом Хеновевы и искал нужный мне звонок, помня, что она живет в квартире 1С. Нажав кнопку, я услышал привычный сигнал домофона. Я ожидал, что в ответ раздастся голос Дорис, но никто не ответил. Тогда я снова нажал на кнопку, подумав, что, быть может, ошибся квартирой, и не успел я убрать пальца, как в динамике раздался жестяной голос:
– Да?
– Здравствуйте, – сказал я в динамик, расположенный в самом конце панели с кнопками, – я договаривался о встрече с доньей Хеновевой.
– А кто вы?
Я узнал сладкие интонации Дорис.
– Дорис, это Эрнесто Сантамария, я был у вас на днях, помните?
Ответа не было. Я ждал, приклеившись к стене и глядя на вереницу кнопок, пока снова не раздался голос Дорис:
– Открываю.
Тут же запищал домофон, я толкнул дверь, и она открылась. Я поднялся по лестнице. Дорис, улыбаясь, встречала меня в дверях.
– Доброе утро! – поздоровался я еще раз.
– Доброе утро! Проходите, проходите, она вас ждет. Там же в гостиной, как и в прошлый раз, – и она махнула рукой вдоль коридора. – Хотите кофе?
– Только если донья Хеновева составит мне компанию.
– Проходите, я сейчас все принесу.
И она нырнула на кухню, а я направился в гостиную. Старушка сидела в том же кресле, что и раньше, спиной ко входу, грея ноги под скатертью и глядя в окно с раздвинутыми занавесками. Я осторожно постучал костяшками пальцев по деревянной двери.
– Можно?
– Проходите, проходите, – ее бесцветный голос показался мне слабее, чем накануне. – Рада вас видеть. Садитесь.
– Как вы себя чувствуете?
– Ну, с определенного возраста когда у тебя что-то болит – это хорошо, потому что в противном случае, как говорит мой внук, с тобой точно что-то не так.
Сев, я увидел на столе потрепанную книжицу в черной матерчатой обложке.
– Как прошел визит к врачу?
– Отлично, все анализы в пределах нормы, но давайте не будем о врачах и больницах. Как ваши дела? Удалось ли что-то еще узнать о Мерседес и ее муже?
– Откровенно говоря, немного. Я раздобыл список врачей, работавших в больнице Принсеса летом тридцать шестого года. Ваш внук сказал, что у вас сохранилась отцовская записная книжка…
– Вот она, – оборвала меня старушка, показав на ту самую книжицу, в которой я от входа опознал искомое.
– Может быть, та информация, которую я раздобыл, и содержание записной книжки позволят мне узнать, у какого врача они жили. Не уверен, что мне это пригодится, но надо же двигаться в каком-то направлении.
Она внимательно смотрела на меня, словно не понимая. В этот момент в гостиную вошла Дорис с подносом, на котором стояли две чашки, слегка закопченный кофейник из нержавеющей стали и блюдце с пирожными. Хеновева взяла в руки записную книжку, чтобы освободить стол, и положила ее на колени. Расставив содержимое подноса на скатерти, Дорис удалилась.
– Закрой дверь, дочка, тепло уходит, – крикнула ей вслед Хеновева. Потом повернулась ко мне: – Вы что-то говорили?
Я ответил, разливая кофе.
– Записная книжка вашего отца может помочь мне отыскать, куда именно перебрались летом тридцать шестого года Мерседес и ее мать, когда уехали в Мадрид.
Она взяла в руки записную книжку, словно не понимая, откуда та взялась у нее на коленях.
– Ах да, записная книжка. Мой отец был человек очень организованный и всегда все записывал, чтобы не забыть. Познакомившись с новым коллегой, неважно где, он заносил в книжку его телефон, адрес, специальность и место работы.
Я поднял брови и довольно улыбнулся. Если то, что она говорила, было правдой, поле моих поисков сузится до тех его коллег, что работали в больнице Принсеса. Старушка, не обратив внимания на выражение моего лица, продолжила говорить.
– В наше время сельские врачи иногда сталкивались с болезнями, которых не знали, поэтому контакты коллег, которые могли помочь с диагнозом, зачастую имели жизненно важное значение для пациента. Мой отец всегда помнил об этом. Он был настоящим врачом, отличным специалистом, и так считаю не только я, об этом говорило все село. Хороший человек и отличный врач.
– Не сомневаюсь в этом, Хеновева.
Она все еще держала записную книжку в руках, а я никак не решался попросить ее. Тогда я подумал, что могу задать ей заготовленные мной вопросы.
– Хеновева, вы знаете, сколько лет было Мерседес и Андресу в момент, когда была сделана фотография?
– Мерседес было ровно на десять лет больше, чем мне. Я знаю это, потому что ее день рождения приходился на 1 апреля, на день раньше, чем у меня. Что до Андреса, то я не помню. Он был младше Клементе, значит, ему было лет… – она задумалась, вспоминая, – года на три или четыре больше, чем Мерседес, наверное, но это неточно.
Я тут же записал ее слова. Располагая примерной датой рождения, я мог обратиться в ЗАГС и запросить информацию о Мерседес, а через нее уже разузнать все об Андресе.
– Вам в тридцать шестом было десять, значит, вы родились в двадцать шестом, так?
– 2 апреля 1926 года, да, в этом году мне исполнится восемьдесят четыре.
– Хотел бы я так же хорошо сохраниться, как вы, в таком возрасте.
– Такие слова легко говорить, когда вам не исполнилось и сорока.
– Вы ошибаетесь, мне уже есть сорок, исполнилось в прошлом году, скоро будет сорок один.
– У вас еще вся жизнь впереди, и благодарите Бога, что вашему поколению не выпало тех лишений, которые достались нам. Хотя и мне грех жаловаться, видит небо, у меня всегда была тарелка бобов. Разве что в годы войны… Но тогда ни у кого ничего не было.
Я сделал последний глоток кофе. Посмотрев на меня, она тоже допила свою чашку.
– Хороший?
Я ответил ей утвердительным кивком.
– Внук говорит, что мне нельзя пить кофе, – она нагнулась ко мне с плутовской улыбкой, – но я его не слушаю. Мне всегда нравился кофе, и в свои годы я не собираюсь отказываться от одного из немногих удовольствий, которые дарит мне мой мирок. Если я и умру, то, по крайней мере, с чашечкой хорошего кофе! Так ведь?
– Полностью с вами согласен, Хеновева, но ваш внук просто заботится о вас.
– Пф-ф-ф, чушь! Мой отец дожил до девяноста лет, и при этом дымил как паровоз. Когда ему было шестьдесят, врачи запретили ему табак и спиртное. Он не послушался, хотя сам был врачом и должен был бы подавать пример окружающим. Всегда говорил, что предпочитает умереть с сигаретой в одной руке и бокалом «Каса Фермин» в другой, – она на мгновение замолчала. Я взял печеньку и разжевал ее. – Кстати о Фермине, я тут вспомнила… – она снова замолчала, прижав пальцы ко рту, задумавшись о воспоминаниях, вызванных этим именем, – Фермин Санчес был арестован и сидел вместе с братьями… Да, он точно был с ними. Его арестовали, когда он пытался попасть в Мадрид, и посадили туда же, куда и братьев.
– Кто это, Фермин Санчес?
– У него была винная лавка на улице Кристо. Девчонкой я ходила туда за вином для отца. Фермин крепко дружил с дядей Маноло. Лавка располагалась прямо напротив его дома, и когда тот был не в поле, то часами мог торчать у Фермина.
– Как вы думаете, я смогу с ним поговорить?
Она посмотрела на меня с нежной улыбкой.
– Фермин умер более тридцати лет назад, вскоре после моего отца. Но вот внук его до сих пор жив. Ему сейчас лет шестьдесят, потому что его отец был моего возраста.
– Полагаете, он сможет что-нибудь мне рассказать?
Мне вспомнилось, что внук самой Хеновевы не смог поведать мне практически ничего. Все-таки два поколения разницы, к тому же многие люди моего возраста, включая Карлоса Годино и меня самого, мало слушают стариков, особенно когда те начинают говорить о войне. У нас вечно не хватает времени, чтобы послушать тех, кто прожил долгую жизнь, набрался опыта и готов поделиться им с нами, чтобы мы не допускали тех же ошибок. «Как жаль», – подумалось мне.
В ответ на мой вопрос она пожала плечами.
– Не могу вам сказать.
– А где я могу его найти?
– Внука-то? На старом кладбище в центре города. Он работает могильщиком.
Я быстро записал корявым почерком новую информацию.
– А как его зовут?
– Ох, как же звали этого мальчишку? – она нахмурила брови и покачала головой. – Имени не помню, но все звали его Землекопом.
– Я думаю, того, что он работает могильщиком и что все зовут его Землекопом, будет достаточно, чтобы разыскать его.
– Не переживайте, кладбище там небольшое.
– А где именно оно находится? Туда нужно ехать на машине?
– Нет, какой там, оно в двух шагах отсюда. Это старое приходское кладбище: спуститесь до Прадильо и поверните налево. Не заблудитесь. Сейчас утро, где-то до часа оно точно открыто. Там его и найдете.
Я посмотрел на записную книжку, лежавшую у нее на коленях.
– Хеновева, вы позволите взглянуть на записную книжку своего отца?
Она растерянно посмотрела на книжку.
– Ох, конечно, берите. Я же специально ее для вас приготовила, старая калоша, – и она протянула ее мне над столом. – Берегите ее, отец всегда говорил, что это его память. – Я заметил, что она смотрела на записную книжку, оказавшуюся у меня в руках, с огромной нежностью. – Когда родителей не стало, я сохранила некоторые их вещи, всякую ерунду, не имевшую никакой ценности. Вы, наверное, думаете, что это старческие причуды, но мне кажется, что что-то от родителей осталось в этих вещах. Так мне проще переносить их отсутствие.
Я широко улыбнулся.
– Не вижу в этом ничего причудливого и уж тем более старческого. Я думаю точно так же, как и вы, и именно поэтому люблю ходить по воскресеньям на Растро в поисках никому не нужных безделушек, вроде фотографии и писем Мерседес и Андреса, когда-то принадлежавших живым людям.
Мы оба замолчали, и я воспользовался моментом, чтобы очень бережно открыть сокровище отца Хеновевы. Как и предупреждал Карлос Годино, перед моим взором предстали страницы, исписанные перьевой ручкой частым мелким почерком, расшифровать который казалось невозможным. Я был уверен, что смогу ознакомиться с книжкой только в присутствии старушки, и потому очень удивился, когда она сказала:
– Возьмите ее и держите у себя столько, сколько понадобится.
– Но… – смущенно улыбнулся я, – вы в этом уверены?
– Так у вас будет повод навестить меня еще раз, мне нравится ваше общество. Самое тяжелое, когда становишься старым, – это то, что никто не хочет тебя слушать. – Ее усталые глаза уставились в тоскливую пустоту. – Современной молодежи не интересны старики.
– Если это послужит вам каким-то утешением, Хеновева, я слушаю вас с огромным удовольствием и вы мне очень помогаете. Не знаю, куда заведет меня эта история, но уверен, что если бы не вы, то все кончилось бы ничем.
Она благодарно улыбнулась.
– Вернете ее мне, когда захотите, но сильно не затягивайте, думаю, что у меня не так много времени.
– Человеку не дано знать своего часа.
– Тут вы правы. Но у меня, в отличие от вас, время почти закончилось.
– Не переживайте, я буду беречь ее, как сокровище, и верну вам сразу же после того, как внимательно ознакомлюсь с ней.
– Я знаю, что так и будет.