Луиса Сола сошла с трамвая и пошла пешком до улицы Хенераль-Мартинес-Кампос. Затем двинулась по ней, высматривая дом 25. Обнаружив его на другой стороне улицы, остановилась, чтобы получше разглядеть здание. Три этажа с мансардой. Шикарные хоромы, как сказал бы ее отец. С выраженными классовыми различиями по высоте: сильные мира сего – в основной части здания, арендаторы – под крышей. По фасаду на всем протяжении трех этажей протянулись балконы с чугунными перилами, окна были прикрыты ставнями из дорогой древесины, целые, не битые стекла блестели чистотой, за ними виднелся кружевной тюль и тяжелые портьеры из плотной добротной ткани, охранявшие личную жизнь своих владельцев.

Луиса заколебалась. Она много думала, прежде чем решиться прийти сюда. Ей было хорошо известно, что она не только рискует сама, но и ставит под удар тех, кто живет в этом доме. У нее не было никакого права делать то, что она собиралась сделать. Ее могли обвинить в предательстве, пособничестве и в чем угодно еще за то, что она самовольно, не посоветовавшись с новым начальством – вернее, с «ответственными», поскольку слово «начальник» было вычеркнуто из их словаря, чтобы не унижать рабочего достоинства, – осмелилась разгласить секретную информацию. Но она каждую ночь думала о том юноше, его глазах, его мольбах. Она представляла себе, через что проходят его родители, не зная, что сталось с их сыном. Муки совести не давали девушке спать. В глубине души она слабо надеялась, что, узнав, где находится Марио, родители смогут что-нибудь предпринять, чтобы его вытащить. У таких людей обязательно должны быть связи. А кроме того, был еще и его друг-фашист. Луисе казалось необъяснимой жестокостью держать семьи арестованных в неведении относительно судьбы их детей.

Глубоко вдохнув, девушка пересекла улицу и оказалась перед огромной дверью. Еще раз посмотрела наверх и решительно распахнула ее. Когда дверь захлопнулась за спиной, Луиса оказалась в просторном подъезде, отделанном блестящим мрамором. Здесь пахло чистотой, воздух был свеж. Слепящий уличный свет и жара остались за порогом. Напротив находилась стеклянная дверь, закрытая узорчатой решеткой, за ней начиналась красивая спиральная лестница.

Луиса снова застыла, напряженно осматриваясь вокруг, чувствуя, что находится на чужой территории. Не успела она двинуться с места, как раздался глухой трескучий голос Модесто, заставивший ее подпрыгнуть от неожиданности.

– Тебе кого? Здесь живут только почтенные люди.

Модесто вышел из своей каморки преисполненный чувства собственного достоинства, зная, что находится в своих владениях. Когда он смерил Луису подозрительным взглядом, девушка почувствовала себя неловко.

– В какой квартире живет Марио Сифуэнтес?

Вопрос слетел с ее губ еле слышно. Казалось, слова застревают в горле.

Консьерж не сводил с нее взгляда.

– Зачем он тебе?

Луиса сердито подбоченилась.

– Здесь ли живет семья Марио Сифуэнтеса?

– Что тебе известно о сеньорито Марио? – требовательно спросил консьерж.

Луиса опустила взгляд и развернулась, собираясь убраться восвояси.

– Я, пожалуй, пойду, – пробормотала она.

– Погоди, я же не велел тебе уходить, просто… ну, сейчас столько всего творится… ты пойми… так что вообще непонятно, чего и как.

Луиса выжидательно посмотрела на консьержа. А Модесто, убедившись, что ополченка ничего не скажет ему о том, что привело ее к Сифуэнтесам, сбавил тон.

– Второй этаж, правая сторона, но его нет дома…

Луиса кивнула и двинулась вперед. Подойдя к стеклянной двери, она внутренне сжалась, боясь ненароком разбить ее или заляпать пальцами безукоризненно чистую стеклянную поверхность. Преодолев эту преграду, она начала подъем, стараясь не обращать внимания на консьержа, сверлившего девушку взглядом от подножия лестницы, терявшегося где-то далеко внизу.

Дойдя до площадки второго этажа, Луиса оказалась перед дверью с табличкой, на которой золотыми буквами было написано «Правая сторона», и остановилась перед ней. Медленно подняла руку и положила палец на звонок. Немного поколебалась, прежде чем нажать на кнопку. Сердце Луисы бешено колотилось. Но вот она наконец решилась, и в квартире раздался звонок.

Стоя перед дверью, девушка, сама того не замечая, оправила одежду и пригладила волосы. Затем подняла голову и замерла. Хотя ей было неприятно это сознавать, она нервничала.

За дверью послышались шаги. А потом на пороге появилась Хоакина.

– Здесь проживает Марио Сифуэнтес?

Видя, как одета посетительница, служанка ответила не сразу.

– Вы, простите, с какой целью интересуетесь?

Луиса устала давать объяснения.

– Скажите его матери, что ее сын находится в тюрьме Модело.

– Что… Что вы сказали?

– Вы прекрасно меня услышали.

Луиса повернулась, чтобы уйти, но тут же остановилась и снова посмотрела на застывшую с разинутым ртом Хоакину.

– А семье Фиделя Родригеса Саласа, – здесь она на мгновение замолкла, не зная, продолжать или нет, – передайте, чтобы они искали его на кладбище Сан-Хусто, он должен быть в списках.

И сбежала вниз по лестнице, скрывшись из вида.

Хоакина попыталась позвать донью Брихиду, но крик сорвался и превратился в жалобный и нервный стон.

– Сеньора! – ее голос креп с каждым шагом по направлению к гостиной. – Сеньора! Сеньора! Сеньорито Марио жив, сеньора, его засадили в «веер»!

Где-то на середине коридора она столкнулась с тремя женщинами из семьи Сифуэнтес. Дон Эусебио все еще приходил в себя после перелома двух ребер и отдыхал в самом удобном кресле гостиной.

– Да что стряслось, Хоакина, что за шум?

Хоакина подбежала к донье Брихиде, часто дыша, лицо у нее было перекошено.

– Сеньорито Марио в «веере», но он жив, сеньора… Он жив…

– Успокойся, Хоакина, ради всего святого, и объяснись. Я не понимаю, что ты говоришь.

– Сеньора, пришла какая-то женщина из анархисток – ну, из тех, что скачут в чертовых комбинезонах вместо богоугодных юбок, и сказала мне, что сеньорито Марио законопатили в «веер».

Донья Брихида потеряла терпение.

– Ты можешь, наконец, сказать мне, что это еще за «веер»?

– Модело, сеньора, тюрьма Модело, – удивленно ответила служанка, уверенная, что все и так прекрасно знают, что такое «веер». – Тюрьму Модело прозвали веером за ее форму…

Но донья Брихида уже не слушала. Со смешанным чувством надежды и страшного беспокойства за сына, своего обожаемого первенца, оказавшегося в тюрьме, куда сажают только мерзких преступников, она влетела в гостиную, где ее дожидался муж.

– Эусебио…

Он оборвал ее, сделав знак помолчать. Взгляд у него был потерянный и мутный.

– Я все слышал, – сухо сказал он.

– Что же нам делать? Господь всемогущий, мой сыночек! Какой стыд, что скажут люди!

Услышав эти слова матери, Тереса не сдержалась.

– Мама, ну что ты говоришь? Какая сейчас разница, что подумают люди? Главное, что Марио жив!

– Конечно, дочка, но все равно, это же такой позор! Мой сын в тюрьме… Пресвятая Дева Мария!

Донья Брихида несколько раз перекрестилась и пожалела, что у нее нет при себе четок. Несколько дней назад она спрятала их вместе с другими предметами католического культа под одной из напольных плиток в кладовке. Семья боялась обысков, которые в Мадриде стали обычным явлением. Услышав эти причитания, дон Эусебио презрительно покосился на супругу и веско сказал:

– Я тебе уже несколько раз говорил, чтобы ты позабыла про свои глупые религиозные штучки. Ты же знаешь, что можешь втянуть всю семью в неприятности.

– Никакие это не глупости! – гордо вскинулась она. – Это моя вера!

– Научись себя сдерживать, потому что, если кто-то узнает, что мы практикующие католики, ни Бог, ни Святой Дух не уберегут нас от прогулки.

Донья Брихида сложила руки на груди, чтобы снова не перекреститься – слова мужа, по ее мнению, сильно смахивали на богохульство.

– Папа, не преувеличивай, – почти не раздумывая, сказала Тереса.

– Замолчи и не лезь не в свое дело.

– Хватит, достаточно! – нервно оборвала их донья Брихида. – Мы должны подумать о Марио. Что нам теперь делать?

– Я пойду в Модело, – решительно объявила Тереса, выходя из гостиной. – Узнаю, там ли он, попробую его увидеть, а если не получится, выясню про свидания.

– Куда это ты собралась?

Мать выскочила вслед за дочерью вне себя от злости, потому что Тереса делала ровно то, на что сама она решиться не могла, хотя и желала этого всей душой.

– Жди, пока отец скажет, что нам делать.

Тереса повернулась к матери, одновременно проверяя, что в сумочке лежат паспорт и удостоверение члена профсоюза ткачих, которое Артуро раздобыл для нее, чтобы она могла без проблем перемещаться по Мадриду.

– Вот ты и сиди и жди, как всегда, пока отец решит все за тебя. А я иду к брату.

Удостоверившись, что в сумочке все на своих местах, Тереса выскочила из квартиры, захлопнув дверь перед самым носом у матери. Донья Брихида остолбенела и не успела ничего предпринять. Ее разрывало от злости, потому что в глубине души она хотела вместе с дочерью пойти туда, где был ее сын, в тюрьму, но не отваживалась принять самостоятельное решение. В расстроенных чувствах донья Брихида вернулась в гостиную – ждать указаний мужа.

Дон Эусебио с серьезным лицом говорил по телефону, сообщая своему собеседнику, что ему удалось выяснить, где находится Марио.

– Хорошо, Эметерио, я понимаю. Не переживай. Да, да, мне уже лучше. Большое спасибо. Всего хорошего.

И презрительно бросил трубку.

– Вот тебе и друг. Дескать, ничего не может сделать, трусливая…

Он сжал челюсти и покачал головой.

Дон Эусебио сделал еще несколько звонков, результат был все тот же. Те, кто подходил к телефону, отвечали, что в текущих обстоятельствах предпринять ничего нельзя. Другие открыто избегали дона Эусебио и отказывались с ним говорить. Третьи вообще не брали трубку – похоже, они еще загодя сбежали из Мадрида. Дон Эусебио изменился в лице и только качал головой с растерянным взглядом. Донья Брихида, видя, что муж до сих пор не предпринял никаких действий, на которые она рассчитывала, попробовала осторожно настоять на своем, но так, чтобы не вывести его из себя.

– Должен же быть какой-то способ вытащить нашего мальчика оттуда, нет? Иначе зачем нам все эти связи?

Он посмотрел на нее с тоской.

– Связи хороши для мирных времен, Брихида, вот в чем штука. Когда все летит вверх тормашками, друзей не остается. Все бегут и прячутся, как крысы.

Дон Эусебио ощутимо злился. Новость о его задержании облетела всех из уст в уста быстрее, чем прогорает порох. О нем начали поговаривать всякое, в результате чего Государственный следственный комитет Мадрида[24] заподозрил его в поддержке фашистов и мятежников. Никто из тех, кто когда-то причислял себя к его друзьям и коллегам, не осмеливался его навестить. Исключением стали Луис де ла Торре, лечивший его раны, и Рамон Пеллисер, визит которого преследовал не самые благовидные цели: он предложил – и даже скорее настоял, – чтобы близнецы вступили в ряды мятежников. При этом доктора не смутил ни их мальчишеский возраст, ни отсутствие военной подготовки. Кое-кто из знакомых отважился позвонить дону Эусебио по телефону, но вел себя при этом крайне осторожно. В голосе звонивших чувствовался страх быть подслушанными, говорили они мало, ограничиваясь обязательным минимумом в несколько минут. Дом Сифуэнтесов как будто превратился в чумной барак, куда никто не хотел заходить – на всякий случай.

– Мы все напуганы, – пробормотала донья Брихида.

– Трусы, вот они кто, трусливые крысы!

– Так что же нам теперь делать?

Дон Эусебио глубоко вздохнул и развернул перед собой газету.

– Посмотрим, с какими новостями вернется Тереса. По крайней мере, мы знаем, что он жив.

Услышав эти слова, Хоакина вспомнила, что ополченка сказала о друге Марио.

– Сеньор, с вашего позволения… – она бросила взгляд на расстроенную донью Брихиду. – Та женщина, что принесла новости о сеньорито Марио… Она сказала еще кое-что…

Супруги посмотрели на нее так пристально, что она испугалась и опустила голову. Не выдержав молчания, дон Эусебио поторопил служанку:

– Ну, говори же, Хоакина, не тяни, рассказывай.

– Так вот, сеньор, та женщина просила вам передать, что сеньорито Фидель, друг сеньорито Марио, в общем, чтобы его семья искала его…

Она на мгновение замолкла, чувствуя, что хозяева слушают ее затаив дыхание, и сглотнула слюну. Тут уже не выдержала донья Брихида, измученная отчаянием и нетерпением:

– Где, Хоакина, где искать Фиделя?

– На кладбище Сан-Хусто… Том, что в Сан-Исидро. Дескать, там скажут, где он.

– Боже правый!

– Ты не ошиблась, Хоакина, она так и сказала?

Хоакина прижала пальцы к губам и истово поцеловала.

– Чтоб я прямо сейчас упала замертво, если вру! Так и сказала: пусть, дескать, ищут на кладбище Сан-Хусто.

Донья Брихида повернулась к мужу.

– Нужно сообщить его родителям.

– Я позвоню.

Глаза дона Эусебио, казалось, утонули в глазницах. Он взял телефон и набрал хорошо известный ему номер. С отцом Фиделя они познакомились на субботних вечерних встречах Центра изящных искусств. Дон Эусебио понимал, что весть о гибели сына сломает этого человека. Его живот свело острой болью. Он вздрогнул, услышав в трубке мягкий голос Кармен, матери Фиделя. К концу разговора глаза его были полны слез, но он крепился и сидел невозмутимо и неподвижно, ничем не выказывая корежившей его изнутри боли.

Донью Брихиду тем временем снедало такое страшное беспокойство, что ей хотелось умереть. Ее сын оказался в тюрьме, а она могла только сидеть и ждать, сложа руки.

Часы тянулись невыносимо медленно, в тишине и гнетущем покое. Пронзительный и резкий телефонный звонок заставил их подскочить от неожиданности. Дон Эусебио снял трубку и очень серьезным голосом ответил:

– Да, это я.

В гостиной воцарилась звенящая тишина. Все здесь было погружено в полумрак: шторы задернуты, жалюзи закрыты, чтобы не пустить внутрь удушающий полуденный зной и чтобы никто не мог понять, дома ли хозяева.

Дон Эусебио внимательнейшим образом выслушал своего собеседника по ту сторону трубки.

– Понятно, – произнес он, наконец. – Спасибо, что сообщила.

И медленно повесил трубку, так медленно, что донья Брихида не выдержала и спросила:

– Что-то случилось?

Муж посмотрел на нее с отчаянием.

– Это была Маргарита. Появились новости об Исидро.

На лице доньи Брихиды нарисовалась и тут же погасла улыбка. По выражению лица мужа стало понятно, что новости нерадостные.

– Им сообщили, что его расстреляли, но тела пока не нашли. Кажется, какая-то медсестра из больницы, искавшая мужа, которого тоже забрали из дома посреди ночи, видела тело Исидро у стены скотобойни в Легаспи. Рядом с ним лежало еще четверо… – он поднял утомленные глаза на донью Брихиду. – Когда они добрались до места, которое указала им медсестра, там были только следы пуль и пятна высохшей крови.

Донья Брихида рухнула в кресло, распавшись на бессчетное множество страхов и переживаний. Она тоже была из тех трусов, на которых так ругался ее муж, трусливой крысой, и была готова убежать прямо сейчас, подальше от этого ужаса, от всего и всех. Несмотря на духоту в гостиной, ее знобило, холодный пот стекал по коже под одеждой. Невыносимый страх сдавил грудь и не давал дышать. Опустив голову, женщина начала молиться сквозь зубы и долго причитала в полной тишине, закрыв глаза, сосредоточившись на повторяемых из раза в раз словах молитвы, прося о том, чтобы все закончилось, чтобы Господь всемогущий, к которому она столько взывала, сотворил чудо и вернул все к обычному порядку вещей.

Тереса вскочила в трамвай уже на ходу. Было три часа дня, августовское солнце пекло нещадно, мадридский воздух стал почти непригоден для дыхания. Тереса прошла вперед и села. Прежде чем ехать в Модело, она хотела отыскать Артуро, чтобы он отправился вместе с ней. С Артуро ей будет не так страшно говорить с охранниками, чтобы выяснить, что происходит с ее братом. Доехав до угла Гран-Виа, она сошла с трамвая и направилась к улице Орталеса. Добравшись до дверей пансиона, поднялась по лестнице на второй этаж. Позвонила и принялась ждать.

На Кандиду навалилась послеобеденная нега, она едва расслышала звук звонка сквозь тяжелую дремоту, но он был слишком слабый, чтобы вернуть ее к реальности, вырвав из крепких оков сна. Она даже не пошевелилась.

Тереса старалась сдерживать нетерпение, понимая, что пришла во время сиесты, когда все борются с одуряющим зноем единственным возможным способом – прикорнув на час-другой. Когда она уже собиралась позвонить еще раз, в квартире послышался какой-то шум. Наконец дверь распахнулась, и на пороге появилась Мануэла.

– Привет!

– Привет, Мануэла, – негромко ответила Тереса. – Мне нужен Артуро. Не знаешь, он дома?

Девочка энергично кивнула головой и отошла в сторону, пропуская Тересу, а потом закрыла дверь.

– Он у себя? – переспросила Тереса.

– Ты собираешься повидаться с братом?

Тереса удивленно застыла.

– Как ты?.. – она замолчала и сглотнула слюну.

– Твои глаза мне все сказали.

Тереса внимательно посмотрела на странную девочку с темно-синими глазами цвета моря. Затем погладила ее по голове, убрав со лба прядь волос, падавшую на лицо.

– Мануэла…

– Если хочешь, можешь звать меня Лела…

Тереса наклонилась к ней, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Скажи мне, Лела, как ты видишь все это в моих глазах?

Девочка пожала плечами.

– Просто вижу.

– Понятно, – Тереса улыбнулась. – Что ж, ты права, нам только что сообщили, что мой брат в тюрьме Модело, и я пришла за Артуро, чтобы он сходил туда со мной. Попробую увидеть Марио. Как думаешь, у меня получится?

Девочка снова пожала плечами и поджала губы.

Они молча глядели друг на друга. Тересе нравилась эта загадочная девочка. Иногда ей казалось, что они знакомы очень давно. Пристальный взгляд Мануэлы словно читал ее мысли, как открытую книгу, но это ее не заботило. Девочка излучала какую-то особую ауру, наполняя все вокруг себя удивительным спокойствием.

Тереса выпрямилась.

– Спасибо, Лела…

Оставив девочку, она двинулась дальше по коридору, пока не дошла до комнаты номер пять. Осторожно постучала костяшками пальцев и, услышав в ответ голос Артуро, вошла.

Увидев ее, парень вскочил с кровати.

– Тереса, что-то случилось?

Приход невесты в такой неурочный час его напугал.

– Мой брат в Модело.

– Откуда вы узнали?

– К нам домой приходила какая-то женщина, я сама ее не видела, но Хоакина говорит, что это была ополченка или анархистка, как она их всех называет. Сказала, что Марио держат в Модело, и ушла. Я собираюсь съездить туда и попробовать что-нибудь разузнать. И подумала, что, может быть, ты согласишься поехать со мной.

– Насколько я знаю, посещения там по утрам и не каждый день. В любом случае надо ехать, выясним все на месте, – схватив с пола кувшин, Артуро налил немного воды в цинковую раковину. Умыл лицо и руки. Тереса села на кровать и наблюдала за женихом. Белая майка оставляла открытыми красивые сильные плечи, будившие в ней огонь, который тяжело было сдерживать.

Вытираясь полотенцем, Артуро повернулся к ней.

– На что ты смотришь? – спросил он с улыбкой.

– На тебя. А что, нельзя?

Он подошел к ней и поцеловал.

Тереса в смущении отвернулась. Ей стало неловко, что она думает обо всякой ерунде, зная, в каком положении сейчас ее брат.

Артуро понял, что она чувствует, сделал шаг назад и надел рубашку. Затем открыл ящик и достал свой паспорт и удостоверение союза студентов-социалистов, выданное Центральным университетом.

Выйдя в коридор, они столкнулись с Мануэлой.

– Мы уходим, – сказала ей Тереса.

Лела улыбнулась, помахала им рукой и ушла в свою комнату.

Спускаясь по лестнице, Тереса рассказала Артуро о своем разговоре с галисийской девочкой.

– Откуда она узнала, что я иду к своему брату?

– Интуиция подсказала. У некоторых людей она развита гораздо лучше, чем у других. Ну, или нам придется согласиться с тем, что у нее дар читать по глазам, как утверждает Кандида.

Стоило им выйти из подъезда, как на них навалилась удушливая жара. Людей на улице почти не было, а те немногие, что оставались, старались идти по теневой стороне. Дождавшись нужного трамвая, они отправились к Монклоа. Тереса всю дорогу молчала, вцепившись в руку Артуро и задумчиво глядя в окно. С одной стороны, она чувствовала некоторое воодушевление: ее брат Марио наконец нашелся, он жив. Если бы еще несколько недель назад кто-то сказал ей, что ее приведет в восторг новость о том, что ее брат в тюрьме Модело, она никогда бы не поверила. Но после стольких дней страшного ожидания при полном отсутствии новостей, зная, скольких мадридцев увозят по ночам на последнюю прогулку, чтобы наутро их обнаружили с пулей в голове у стены городского кладбища или на обочине загородной дороги, она воспринимала все по-другому. За этот короткий период времени люди привыкли спокойно относиться к разгулявшейся на улицах смерти. Казалось, что так было всегда, что это нормально. Возможно, равнодушие (а иногда и презрение) к мертвым помогало забыть об угрозе, нависшей над всеми живыми. Никто не был защищен от ложного доноса и просто от нелепого случайного столкновения со смертью, танцевавшей над городом. Были и такие, что с непонятной Тересе дерзостью и болезненным интересом стягивались к местам ночных казней, чтобы насладиться чудовищным зрелищем сваленных в кучу неприкаянных тел, истерзанных пулями и изуродованных пытками, а потом добитых последним милосердным выстрелом: мужчин, женщин, подростков и даже детей. Тереса узнала все эти подробности от Хоакины, которая, краснея, призналась, что была на этой дантовой ярмарке жестокости. Тереса, разумеется, возмутилась, но Хоакина сказала, что было это только один раз и что ее туда затащили другие служанки, с которыми она стояла в очередях за продуктами, завлекли обманом, который раскрылся только на месте.

Отсутствие вестей от Марио на протяжении стольких дней погрузило дом в хаос, причудливо сплетенный из страха, растерянности и горячей надежды на скорейший приход мятежников. Родители Тересы были твердо уверены, что только армия может расставить все по своим местам. Сама девушка, наблюдая за царящим повсюду беспорядком, в глубине души думала так же, но делала все возможное, чтобы ничем не выдать своих мыслей перед Артуро.

Доехав до площади Монклоа, они сошли с трамвая. Тереса застыла, глядя на серое здание, казавшееся неприступной крепостью. Артуро взял ее за руку и приободрил.

– Давай посмотрим, удастся ли нам что-нибудь разузнать о Марио.

Тереса позволила жениху вести ее вперед. Ей было сложно поверить, что ее брат, никому не способный причинить вреда, сидит там за решеткой, как обычный преступник.

Подойдя к дверям и переступив через входной порог, Тереса увидела плакат, на котором было написано: «НЕНАВИДЯ ПРЕСТУПЛЕНИЕ, СОЧУВСТВУЙ ПРЕСТУПНИКУ». Ее передернуло.

– Подожди здесь, я наведу справки.

Она легонько кивнула головой и тут же осталась одна, внутренне сжавшись от страха, озираясь, словно оказавшись во враждебном мире.

Вскоре Артуро вернулся с девушкой, одетой по-мужски, на голове у нее была военная фуражка. Ополченке не было и двадцати.

– Тереса, вот та девушка, которая сегодня утром сообщила вам о том, где содержится Марио.

Две девушки молча обменялись оценивающими взглядами. Затем ополченка протянула руку.

– Ты сестра Марио Сифуэнтеса?

Тереса смотрела на протянутую руку, не говоря ни слова. Потом механически, медленно, неуклюже подняла свою руку, чтобы ответить на рукопожатие.

– Да, я Тереса Сифуэнтес.

– А я Луиса Сола.

От напряжения спина у Тересы сделалась каменной, и она незаметно потянулась, разминая шею и плечи. Затем изобразила улыбку.

– Я очень благодарна тебе за твой поступок. Мы ничего не знали о Марио и, по правде говоря, видя, как обстоят дела, опасались худшего.

– Могу себе представить. Мне жаль, что я не смогла сделать этого раньше, но я была не в городе и… В общем, кому-то сообщают, но не всем…

И она замолкла, словно устыдившись своих слов.

Тереса смотрела на нее со смешанным чувством недоверия и благодарности.

– Как у него дела?

Девушка пожала плечами.

– Думаю, ему не очень весело.

– Но за что его посадили? Зачем им держать его за решеткой? Мой брат в жизни никому не причинил зла.

Девушка почувствовала себя неловко и отвела глаза.

– Слушай, я не могу ответить на эти вопросы. Твой жених сказал, что вы хотите его увидеть, но я уже ответила, что посещения его крыла проходят по вторникам в двенадцать часов дня.

– Мы никак не можем увидеть его сейчас? – взмолилась Тереса в надежде, что у ополченки окажется достаточно власти, чтобы сделать для них исключение. – Я дам тебе все, что угодно, только бы увидеть его.

Луиса неприязненно посмотрела на нее.

– Я бы никогда не попросила у тебя ничего взамен, если бы могла помочь, но правила едины для всех, исключений нет.

– Извини, я не хотела…

– Советую вам во вторник прийти пораньше, – отрезала та.

– Во сколько?

Луиса ненадолго задумалась.

– Некоторые ждут с рассвета. Очередь очень длинная, и, если вы опоздаете, очень может быть, что не пройдете дальше дверей, а то и вовсе не зайдете. Можете принести ему еду, одежду и умывальные принадлежности, но ничего дорогого и элегантного. Все передачи проверяются, и, если охрана увидит что-то интересное, оставит себе. Самые простые вещи.

– Спасибо.

– Войти могут только два человека. Если хочешь написать ему, это тоже можно, но учти, что письма читают. Никаких подрывных призывов, никакой информации о том, что происходит за пределами Мадрида. Ясно?

Артуро и Тереса кивнули.

– Можешь сказать ему, что я была здесь?

– Попробую, но не обещаю. Все, мне нужно идти. Пока, товарищи.

И, отсалютовав рукой со сжатой в кулак ладонью, ушла. Тереса никак ей не ответила.

– Во вторник мы снова придем, и ты сможешь с ним повидаться, – сказал Артуро.

– Почему все это происходит, Артуро, почему?

– Я не знаю, Тереса, не могу найти объяснения тому, как мы оказались в такой ситуации. И также запутался, как и ты.

– Кто-то должен ответить за всю эту несправедливость. Где штурмовые гвардейцы, где судьи, которые должны рассмотреть обвинения против моего брата? Или он сидит здесь просто потому, что он сын врача и носит костюмы, сшитые на заказ? – Тереса нервно размахивала руками, ее глаза остекленели и налились слезами, взгляд метался из стороны в сторону, не задерживаясь ни на чем, не находя опоры. – Скорее бы в Мадрид вошли эти треклятые военные… Может, хоть они сумеют все вернуть в привычное русло.

Артуро посмотрел на нее и возмущенно фыркнул.

– В привычное русло? В какое русло? Загонят всех, кто думает не как они, в стойло и будут обращаться как со скотиной, как и было всегда?

– Они – единственные, кто может навести порядок, Артуро, разве ты не видишь? Людей убивают прямо на улице, и никому нет дела, честных горожан сажают под замок, и опять никому нет дела. Мир перевернулся…

– Напомню тебе, что все это начало не правительство, это была попытка государственного переворота, Тереса.

– Так почему же твое правительство не прекратит этот кровавый кошмар, почему они никого не арестовывают? И пока самые чудовищные преступления остаются безнаказанными, мой брат, который мухи не обидел в своей жизни, сидит в тюрьме, как какой-нибудь преступник.

Артуро тяжело вздохнул. Он понимал, что каждый из них по-своему прав, чувствовал, что его несгибаемые когда-то политические принципы с каждым днем становятся все более зыбкими и в любой момент могут разлететься, подобно карточному домику.

– Правительство Республики стремится поддерживать порядок, – ответил он, стараясь звучать убедительно. Ироничный взгляд Тересы его рассердил, и парень перешел в атаку. – Там, где мятежники одержали верх, твои разлюбезные военные сами наводят порядок с помощью массовых убийств и кровавых репрессий.

– Ты веришь тому, что говорят по радио? Все это ложь, Артуро.

– Ты говоришь, как твой отец.

Тереса посмотрела на жениха с плохо скрываемой злостью. Ей было больно слышать эти слова, потому что Артуро был прав. Она слово в слово повторила сказанное ее отцом несколько дней назад. Замявшись, она перевела взгляд на здание тюрьмы.

– Все так… так непонятно… Я…

Ее голос дрожал, но плакать не хотелось.

– Все скоро закончится, Тереса. Вот увидишь.

Она вдруг показалась ему совершенно беззащитной. Он взял ее за плечи, привлек к себе и обхватил руками.

– Когда, Артуро, скажи, когда закончится этот ад?

– Скоро, все закончится очень скоро. Доверься мне. Пройдет немного времени, и все это превратится просто в дурные воспоминания.

Говоря с Тересой и нежно поглаживая ее волосы, Артуро думал про себя, что это сумасшествие продлится куда как дольше, чем кто-либо мог подумать. И он был не одинок: Мануэла, галисийская девочка, сказала ему ровно то же самое. Их ждали долгие месяцы, полные несчастья, смерти и тяжелых страданий… А когда все уже поверят, что беда прошла, снова вернутся горечь смерти и нищета, прикрытые непрочным искусственным миром. Война накрыла их своей мрачной тенью, заставила тех, кому посчастливится выжить, растратить лучшие годы своей жизни в братоубийственном кровопролитии, которое оставит след на всем их существовании. Обрекла на ненависть, раскаяние и забвение, навязанное страхом и ужасом, сочащимися из глубоких и незаживающих ран.