Петра вернулась домой, сквернословя себе под нос. Войдя на кухню, бросила в угол пустую корзину. Уже второй день она выходила за продуктами и возвращалась ни с чем. С каждым разом становилось все тяжелее найти хоть что-то приличное, чтобы приготовить еду. А то немногое, что было, стоило огромных денег и тут же заканчивалось. Но пуще голода ее пугал гнев доньи Брихиды, которая, похоже, была уверена, что именно Петра виновата в дефиците, охватившем город.
Услышав, что Петра вернулась, донья Брихида поспешила на кухню.
– Ну что, сегодня-то у тебя получилось что-то раздобыть, или ты снова шлялась с этим повесой, который к тебе клинья подбивает?
– Сеньора, зачем вы так, я же к вам со всем уважением…
– Ты выполнила мои поручения?
Петра с виноватым лицом показала на пустую корзину.
– Ничего нет, сеньора, совсем ничего. Магазин на Браво-Мурильо даже не открывался, я слышала, что хозяин уехал ночью и увез с собой весь свой скарб. Лавка на Санта-Энграсии открыта, но на полках там шаром покати. Люди говорят, что хитрюга-лавочник припрятал все до того момента, когда сможет продавать еду на вес золота.
– А молоко? – с отчаянием спросила донья Брихида.
– Говорю же, сеньора, нет вообще ничего.
– А что же булочник, опять не пек хлеба?
– Сказал, что испек несколько батонов из своей последней муки, но когда я пришла, даже крошки не осталось.
– Во сколько же люди выходят за покупками?
– Очереди выстраиваются с самого рассвета.
– Значит, завтра ты выйдешь затемно, – решительно сказала донья Брихида. – И ты, Хоакина, отправишься с ней, каждая встанет в свою очередь.
– Но, сеньора…
– И думать не смей мне перечить, Петрита! Нам нужно что-то есть. Или ты думаешь, что я сама пойду за покупками?
На кухню вошла Чарито. Нехватка продуктов в домашней кладовой становилась все заметнее, и все надеялись, что возвращение Петры привнесет хоть какое-то разнообразие в домашний рацион. Уже несколько дней никто не видел ни молока, ни хлеба, ни овощей, ни рыбы, ни мяса. Даже масло уже подходило к концу. Донья Брихида не любила держать большие запасы, так было проще контролировать расходы и не давать воровать служанкам, которых, по ее мнению, невозможно удержать от краж при забитых едой полках. Она предпочитала ежедневно отправлять Петриту за покупками, снабдив списком и точной суммой денег. Затем та отчитывалась за все потраченное до последнего сентимо. И вот теперь нехватка еды в доме, где всегда всего было в достатке, начала сказываться на настроении самых нетерпеливых.
Чарито подняла корзину и посмотрела в нее. Затем резко повернулась к Петрите, ее глаза горели злостью, брови поднялись в припадке ярости.
– Ты что, ничего не принесла?
Кухарка подавила презрительную ухмылку. Дочь была еще несноснее матери.
– Я уже сказала сеньоре, что ничего нет, – ответила она с легкой издевкой.
– Ты бесполезная бестолочь, Петрита! Я уверена, что другие служанки не заставляют своих хозяев бедствовать. А ты, похоже, собралась уморить нас голодом.
– Да что вы такое говорите, сеньорита Чарито?
– Мама, я умру, если сегодня на обед снова будет чечевица.
– От чечевицы еще никто не умирал. Уйди с кухни, мне нужно подумать, что сегодня приготовить на обед. Когда твой отец узнает, что снова остался без хлеба, кофе с молоком и шоколада, взбесится хуже василиска. Святые небеса! И кексы, вот увидишь, что с ним станет, когда выяснится, что и кексов сегодня не будет.
– Я хочу картошки с мясом! – крикнула Чарито, не обращая внимания на мать.
– Может, тебе попробовать сходить в центр? – сказала донья Брихида, не обращая внимания на истерику дочери. – Там могло что-то остаться.
– Я дошла до продуктового рынка, везде одно и то же. На обратном пути мне попалась открытая мясная лавка, где что-то еще лежало на витрине, но когда я уже собиралась сделать заказ, вошли ополченцы и вынесли все, что оставалось, не заплатив ни песеты. Сказали, что все пойдет на нужды фронта, и оставили меня с носом.
– Так, значит, они не только хамы, но еще и ворье! – нервно и возмущенно выпалила донья Брихида. – Ведут себя как животные, и место им, как животным, в клетке!
Петрите было неприятно слушать хозяйку. Хотя она думала точно так же, но одно дело слышать такие слова от кухарки и совсем другое – от желчной и педантичной доньи Брихиды.
– Но, сеньора, им же тоже надо что-то есть, правда? Столько людей сейчас сражаются в Кампаменто и в горах, и всем надо чем-то набить живот.
Донья Брихида кисло скривилась.
– Только не говори мне, дуреха, что ты готова защищать этих бездушных голодранцев, плюющих на закон. Только попробуй, и мигом вылетишь на улицу.
Петрита подбоченилась и бесстрашно посмотрела ей в глаза.
– Знаете что, хозяйка, никуда вы меня не выгоните, я сама уйду! Вы мне уже поперек горла, и я не собираюсь вас терпеть! Всякому терпению есть предел, понятно вам, а вы, сеньора, слишком много себе позволяете! Так что хватит! Я ухожу!
Донья Брихида решила, что это очередная выходка Петриты, к которым она уже успела привыкнуть, вздохнула и отвернулась с презрительной и высокомерной гримасой, косясь на служанку краешком глаза.
– Да куда ты, несчастная, собралась, если у тебя и угла-то своего нет?
Хоакина, наблюдавшая за происходящим, знала, что Петрита уходит по-настоящему. Она уже говорила ей, что хочет уволиться и вступить в ряды ополчения. Ее подбивал к этому жених, с которым она познакомилась несколько месяцев назад, и который совсем запудрил ей мозги. Хоакина неоднократно предупреждала Петру, что он морочит ей голову, что все гораздо сложнее и в то же время проще, чем говорил ей ее жених.
– Уж лучше оказаться на улице, чем жить в этом доме и не видеть ничего кроме неблагодарности. Я предпочитаю умереть от голода в окружении таких, как я, чем еще хоть день терпеть ваше высокомерие!
– Петра! – донья Брихида обращалась к ней так, только когда была действительно сердита. – Следи за своим языком…
– Вот еще! Я ухожу, и точка! Сама теперь готовь себе еду, чертова Донья Перфекта[22], тоже мне фифа выискалась!
Обращение на «ты» стало последней каплей, добившей бедную Брихиду, силы которой подорвали переживания и страхи последних дней.
– Ступай прочь с моих глаз и не возвращайся! Поняла? Я не желаю больше тебя видеть, никогда!
Сдерживая ярость, Петра быстро собрала свои небогатые пожитки.
– Я еще вернусь, вот увидишь! – прошипела она донье Брихиде, наклонившись так близко, что та была вынуждена отшатнуться. – Но не одна, а с ополченцами, которые защищают простой народ от хозяев жизни вроде тебя и твоей семейки, эксплуатирующих бедняков за гроши. Такого в этой стране больше не будет! До встречи!
На кухне воцарилась тяжелая тишина. Донья Брихида окаменела. Хоакина попятилась на несколько шагов и забилась в угол, чтобы избежать гнева хозяйки. Чарито тоже благоразумно отошла подальше от матери и выскользнула в коридор, чтобы запереться у себя в комнате до тех пор, пока не пройдет буря.
Петрита, сжимая в руке небольшой узелок, подняла вверх сжатый кулак второй руки и крикнула:
– Все на борьбу! Смерть фашистам!
И вышла, оставив сеньору Сифуэнтес на грани первого за много лет настоящего обморока.
Тереса, слышавшая все из своей комнаты, выбежала за Петрой на лестницу.
– Петра, подожди, ради всего святого, куда ты собралась?
Кухарка обернулась, но останавливаться не стала.
– Сеньорита Тереса, извините, вы – единственная в этом доме, кто обращался со мной по-человечески. Но все кончено. Революция вышла на улицы, и я не собираюсь ни минуты оставаться в доме, где меня эксплуатируют.
Они подошли к подъездной двери, и Тереса схватила кухарку за руку, чтобы остановить.
– Да кто забил тебе голову такими идеями?
Петра опустила глаза к полу, не говоря ни слова. Казалось, ей было стыдно говорить все это Тересе. Определенно, это были не ее слова, она сама никогда бы не дошла до такого.
– Я тоже терпеть не могу ни мать, ни отца. И знаю, что моя сестра Чарито – наглая хамка. Но у тебя в этом доме всегда всего было в достатке, Петра: горячая еда, постель, одежда и жалованье каждую неделю. Ты выучилась ремеслу. Кто же тебя эксплуатирует?
Глаза служанки наполнились слезами, но она удержалась от плача. Петрой овладели смешанные чувства. Она не понимала, хочется ли ей плакать от ярости или от боли. Выбор между тем, чтобы следовать советам своего жениха, не зная, куда они ее заведут, или остаться при сытном месте, продолжая терпеть дурной нрав хозяйки, был для нее слишком тяжел. До сих пор все, о чем ей приходилось думать, – это сколько соли положить в гуляш или сколько картошки купить на неделю. Она не беспокоилась о своем будущем, о том, что с ней может произойти. И теперь растерялась.
Раздался скрип. Тереса обернулась и увидела Модесто, подслушивавшего их разговор через приоткрытую дверь. Взяв Петру под руку, она вывела ее на улицу и отвела на несколько шагов от подъезда, в котором и у стен имелись уши.
– Послушай, Петрита, на улицах сейчас дела плохи.
– Ох, сеньорита, я и сама это прекрасно знаю.
– Куда ты пойдешь?
– К Пако. У него есть комнатка в Лавапьес. Мы там отлично разместимся. Комнатушка небольшая, не подумайте, и немного душная, да что уж там, туда будто воздух несколько лет не попадал, но зато зимой в ней хорошо, потому что она быстро прогревается от примуса, да и убираться там быстро.
– А на что ты будешь жить?
– Не знаю. Пако что-нибудь подыщет.
– А если ты ничего не найдешь, твой Пако будет тебя содержать?
Во взгляде Петры промелькнула неуверенность.
– Мой Пако – плотник, но он уже несколько месяцев без работы и ничего не получает из-за забастовок и всего такого. И мастерская его закрылась, потому что хозяина, – она на мгновение замолкла, заколебавшись, – в общем, хозяина убили на днях, а кто – неизвестно. Мой Пако вступил в ополчение и в первую половину дня уходит в горы, но во второй возвращается домой. Он подбивает и меня записаться, женщины тоже нужны на фронте, там годятся любые руки. К тому же на фронте кормят, дают новую одежду и одеяло, оружие и два дуро в день, – она опустила глаза, сама не веря в то, что говорит. – Так сказал Пако.
– И ты думаешь, что с ним тебе будет лучше?
Она кивнула головой и пожала плечами.
– А почему нет? Он меня любит. Если мой Пако считает, что так будет лучше, значит, так оно и есть.
Такая детская наивность вызвала в Тересе чувство боли и нежности одновременно. Петрита проработала в их доме двадцать лет, ее наняли чуть позже рождения Тересы. Петрита хорошо помнила тот день: небольшой узелок, который ей приготовила мать, положив в него скудный запас одежды, пронзительный холод, от которого стучали зубы, лестница огромного дома и объятья заплаканной матери, просившей Петриту пообещать, что та будет вести себя хорошо. Мать Петры была знакома с доном Эусебио еще с тех пор, когда он консультировал пациентов в лечебницах бедных районов Куатро-Каминос. Сама она сильно болела, боялась умереть и оставить дочь, которой на тот момент только-только исполнилось десять, совсем одну на этом свете. Она предложила девочку Сифуэнтесам, как предлагают мешок гороха, расхваливая цену и качество товара. Донья Брихида поначалу возражала, но потом смирилась, потому что так решил дон Эусебио, проявивший вдруг несвойственное для него благородство. При этом он поставил матери условие никогда больше не появляться у него дома и сказал, что если увидит ее у себя или где-нибудь поблизости, девочка тут же отправится на улицу. Хоакина рассказывала Тересе, что Петрита долго плакала по ночам, вспоминая о маме, не высыпалась и целыми днями потом ничего не соображала и не слышала, а это выводило из себя донью Брихиду, и та так унижала девочку, что в какой-то момент бедняжка даже осмелилась пожаловаться дону Эусебио. И хотя поначалу это немного помогло, отношение доньи Брихиды к прислуге осталось отвратительным. В первые месяцы Петра еще надеялась, что когда-нибудь мать за ней вернется. Но время шло, и тоска по матери переросла в ненависть. Спустя много лет Петра наконец решилась вернуться в родной район и узнала, что мать умерла от туберкулеза в полном одиночестве через два месяца после того, как оставила ее в новом доме. Петра очень переживала, что понапрасну винила матушку, вынужденную поступить так, как она поступила. Вскоре это чувство превратилось в страшную ненависть к дону Эусебио, который вполне мог бы ее вылечить, если бы захотел, но не сделал этого, дал ей уйти и тем самым обрек на смерть. Не меньше она ненавидела и донью Брихиду, от которой не видела ничего кроме абсолютного презрения и пренебрежительного отношения к работе служанок – при том, что хозяйка и дня не могла обойтись без Петры и ее стряпни.
Тот день стал кульминацией двадцати лет странной борьбы чувств вины и ненависти. Как говорил ее жених, не знавший ее истории, пришло время отмщения для обездоленных, а она как раз и была одной из них. Настало ее время. Она заставит их заплатить за все свои страдания.
Тереса в глубине души понимала Петриту и даже завидовала ее решительности. Ей тоже хотелось уйти из этого дома, хлопнув дверью, но она не могла на это решиться. Недаром ее отец, когда дочь в очередной раз проявляла характер, давал ей понять, что страх перед неопределенностью, боязнь потерять крышу над головой и комфорт, который дают деньги, был в ней сильнее жажды свободы.
Внезапно сверху, из балконного окна раздался хриплый и властный голос матери, разбивший хрупкое понимание, установившееся между двумя женщинами.
– Тереса, быстро домой!
Петра презрительно посмотрела на донью Брихиду и снова повернулась к Тересе.
– Мне пора, сеньорита Тереса. Берегите себя, из этого гадюшника все отправятся на прогулку.
– О чем это ты?
Петра на мгновение опустила глаза, сунула руку в карман и достала клочок бумажки. Взяла Тересу за руку и, глядя на балкон, на котором стояла донья Брихида, вложила бумажку ей в ладонь.
– Это адрес моего Пако. Если с вами что-то случится, сеньорита Тереса, идите к нему и спросите меня. Договорились?
Тереса зажала бумажку в кулаке и улыбнулась служанке.
– Конечно, Петра. И ты тоже, если тебе что-то понадобится, приходи. Хорошо?
Петра неуверенно улыбнулась в ответ и утвердительно кивнула головой. Стоило ей сделать пару шагов, как сверху снова раздался пронзительный голос доньи Брихиды.
– Чертова старуха, чтоб тебя громом разразило! Мерзкая свинья! – едва слышно забормотала Петра себе под нос, с каждым шагом сыпля новыми и новыми проклятьями.
Я позавтракал один, как и всегда. Затем принял душ и заперся в кабинете, усевшись напротив компьютера, рядом с которым лежали фотография и письма Андреса, ставшие для меня чем-то вроде фетиша. Начало дня выдалось серым и дождливым, солнце едва пробивалось сквозь свинцовое небо. Тоскливый пейзаж по ту сторону оконного стекла подчеркивал теплый уют моего кабинета. Я сидел один, в тишине, нарушаемой лишь приглушенным мягким шумом капель, бьющих по плитке внутреннего дворика.
Я включил компьютер и, глядя на до сих пор пустую страницу на экране, положил неподвижные пальцы на клавиатуру, терпеливо ожидая явления моих персонажей, пытаясь ощутить их присутствие, моля нашептать мне слова, рассказать свою историю, поведать свою жизнь, забрать меня в их мир, помочь мне превратиться в инструмент, подходящий, чтобы рассказать всем об их злоключениях. Но так и не преодолел творческого паралича, сдался и решил почитать книгу, чтобы обрести утешение в уютной радости чтения. Уйдя с головой в последние главы «Графа Монте-Кристо», я совсем забыл про время. Так бывает в хорошей компании, когда часы пролетают, словно секунды, и все заканчивается очень быстро. Я дошел до части, в которой Максимилиан Моррель читает прощальное письмо Эдмона Дантеса: «Только тот, кто был беспредельно несчастлив, способен испытать беспредельное блаженство. Надо возжаждать смерти, Максимилиан, чтобы понять, как хороша жизнь. Живите же и будьте счастливы, мои нежно любимые дети, и никогда не забывайте, что, пока не настанет день, когда Господь отдернет пред человеком завесу будущего, вся человеческая мудрость будет заключена в двух словах: ждать и надеяться»[23].
В этот момент я услышал, как хлопнула входная дверь. Спустя мгновение я понял, что, по всей видимости, это Роса закончила всю работу по дому и ушла. Она никогда не прощалась и порой казалась мне невидимым призраком, тихо скользящим бесплотной тенью по уголкам моего дома. Роса привыкла избегать моего незримого присутствия, моей кельи и старалась не пересекаться со мной даже во время уборки. Дверь моего кабинета стала для нее непреодолимой стеной, которая исчезала лишь тогда, когда меня не было дома. Роса пользовалась такими моментами, чтобы хоть как-то прибрать мою комнату, но и тогда не переступала порога и только проходила пылесосом по углам моего крошечного темного убежища. Иногда Роса заговаривала со мной (материнским тоном, как мамы говорят со взрослыми сыновьями, изначально понимая, что разговор этот обречен на провал, но не в силах отказаться от своей роли из-за привычки, со все ослабевающей надеждой, что когда-нибудь ребенок наконец-таки сделает выводы) о том, что мне нужно выбрать какой-нибудь день и дать ей как следует прибраться в моей «берлоге» (так она окрестила мой кабинет, хотя мне это название не нравилось). Пылесосить с порога малую часть кабинета ей было недостаточно, Роса мечтала стереть с поверхности книг и полок толстый слой пыли, который, подобно патине на бронзе, демонстрировал нетронутость моего исключительного и неприкосновенного святилища.
Время, должно быть, близилось ко второй половине дня: ночь мало-помалу наваливалась на темные тучи, продолжавшие изливаться непрекращающимся дождем на не затихший еще город. Я вновь сосредоточился на чтении, но реальность вернула меня к себе едва слышным жужжанием. Я потерянно оглянулся, как человек, только что очнувшийся от глубокого сна, и внезапно понял, что глухой непрерывный звук издает мой мобильный телефон, светящийся на краю письменного стола. Номер на экране был мне незнаком, и я уже собирался сбросить звонок, но потом все же ответил. Услышав голос Карлоса Годино, я тут же представил его перед собой и в порыве вежливости вскочил с кресла. Бросил взгляд на часы, было почти семь. Я провел в добровольном заточении уже много часов, не съев ничего, кроме тарелки макарон, которую Роса заботливо оставила мне в микроволновке. Пока мы говорили всякие банальности, без которых не обходится ни один разговор, я решил воспользоваться случаем, сходить на кухню и заварить себе кофе покрепче. Дом был погружен в полумрак.
– Видите ли, – слышал я в трубке голос Карлоса, – я сейчас у моей бабушки Хеновевы, и она говорит, что вчера, уже после того как вы ушли, она вспомнила, что хранит, как зеницу ока, записную книжку своего отца. Судя по всему, мой прадедушка был человеком очень скрупулезным и записывал имена, телефоны и адреса всех своих коллег. Здесь не меньше ста имен со всеми данными. Почерк, конечно, оставляет желать лучшего – почерк врача. Если вам удастся расшифровать эти каракули, я буду впечатлен. Не знаю, заинтересует ли она вас…
– Конечно заинтересует, – нетерпеливо выкрикнул я, не дав Карлосу закончить. – Ваша бабушка говорила, что Мерседес и ее мать переехали в дом какого-то врача, а значит, имя и – кто знает – даже адрес этого врача могут оказаться в этой записной книжке. – Когда я могу за ней подъехать?
– Завтра я повезу бабушку сдавать анализы.
– С ней что-то случилось? – заволновался я.
– Да нет, просто возраст. Но это займет всю первую половину дня, и, если быть откровенным, она у меня уже дряхленькая, – я заметил, что Карлос понизил голос на последних словах, – и ей тяжело дается вся эта суета: выйти из дома, пройти всех врачей. Когда она выпадает из своей рутины, то быстро устает… – Его оборвал недовольный голос Хеновевы. – Она, конечно, говорит, что это не так, но, поверьте, я не вру, а мне будет жаль, если вы скатаетесь сюда впустую, понимаете?
– Разумеется, меньше всего мне хотелось бы надоедать вашей бабушке. Достаточно того, что эта очаровательная женщина приняла меня в первый раз.
Я понимал, что сейчас Карлос Годино одновременно слушает и меня, и старушку.
– Как насчет пятницы?
– Утром или вечером?
– С утра, часиков в одиннадцать. Бабушка говорит, что будет вас ждать. Вы ей понравились. И не подумайте, что она всех так принимает, были и такие, кого она буквально вытурила из дома.
На заднем фоне послышались мягкие протесты старушки.
Мы распрощались, и я заварил себе горячий кофе.
Вернувшись с чашкой в кабинет, я задумался, что меня ждет в записной книжке Хеновевы. Затем пересмотрел свои записи. Старушка сказала, что в начале войны Мерседес и ее мать нашли приют в доме какого-то мадридского врача, который работал в больнице Принсеса. Открыв Google, я принялся собирать информацию об этом лечебном учреждении в годы войны. Среди прочего выяснилось, что в 2001 году больнице исполнилось сто пятьдесят лет со дня основания, и в честь этого события устроили выставку, посвященную ее истории, опубликовав биографии и фотографии лучших врачей, руководителей и завотделениями. Я решил, что на следующий день съезжу в больницу, чтобы попробовать что-нибудь разузнать о врачах, практиковавших там в 1936-м, а затем сверю эти данные с данными из записной книжки. Это наверняка поможет мне сузить круг поиска и даст очередную ниточку.
Ночь прошла хорошо, без каких-либо волнений, позволив мне восстановить силы.
Я вышел из дома до прихода Росы, предварительно немного прибравшись на столе, потому что знал, что она обязательно воспользуется моим отсутствием, чтобы провести в моей берлоге очистительный ритуал, и направился на улицу Диего-де-Леон, на которой располагалась больница Принсеса. Оставив машину на парковке, поднялся наверх и оказался в огромном здании, кишевшем спешащими куда-то людьми. Потратив какое-то время, чтобы сориентироваться на местности, я наконец выяснил, к кому мне идти. Несколько администраторов, несколько вопросов – и вот я оказался перед дверью нужного кабинета и постучал. Женский голос пригласил меня войти.
– Доброе утро! – я решительно вошел и протянул хозяйке кабинета руку. Она, не вставая, ответила энергичным рукопожатием. – Мне сказали, что вы можете проконсультировать меня по истории вашей больницы в первые месяцы Гражданской войны.
– Вы исследователь?
– В какой-то мере, – как всегда неуверенно ответил я, не совсем понимая, что именно она подразумевает под этим словом. – Можно сказать, что да. Я ищу информацию об одном из врачей, который, по всей видимости, работал здесь в то время.
У сидевшей напротив меня женщины были длинные светлые уложенные мелированные волосы, лет ей было около сорока. На черную блузку с шеи ниспадали бусы жизнерадостной расцветки, заметно освещавшие ее лицо. Она была привлекательной, причем не только из-за симметричных, почти идеальных, словно нарисованных черт лица, но и из-за открытой и теплой улыбки, демонстрировавшей ровные белые зубы и удивительно гармонировавшей с выражением ее лица.
– Присаживайтесь, – сказала она, сдвинув в сторону клавиатуру и положив руки на стол, за которым она работала, пока я ее не отвлек. – И рассказывайте, что именно вы ищете.
– Меня интересуют имена врачей, работавших в больнице на момент начала Гражданской войны.
– Вы ищете кого-то конкретно?
– Не совсем. Я знаю, что это мужчина, но больше мне ничего не известно, по крайней мере пока.
Женщина посмотрела на меня, подняв брови, словно задаваясь вопросом, зачем кому-то мог понадобиться список давно умерших врачей.
Ей не удалось меня смутить. Я надеялся, что мне не будут задавать слишком много вопросов. Мне хотелось избежать долгих объяснений касательно предмета моих поисков. Женщина откинула со лба прядь волос и улыбнулась.
– Что ж, давайте посмотрим, чем вам можно помочь, – она решительно придвинула клавиатуру, выровняла ее и начала печатать, глядя на экран. – Так, вот он, 1936 год…
Щелчок мыши – и принтер загудел и выплюнул два листа бумаги. Женщина протянула их мне, удостоверившись сначала, что все распечатано как следует.
– Вот. Это врачи, входившие в штат больницы в 1936 году до момента ее перевода в школу Пилар на улице Кастельо. Во время войны больницу пришлось эвакуировать, потому что место, где стояло старое здание, располагалось слишком близко к линии фронта.
Я взял два листа и пробежал их глазами. На них в алфавитном порядке значились фамилия, имя, специальность и в отдельных случаях административная должность каждого врача.
– Не знаю, поможет ли это вам…
Я оторвал глаза от листа и радостно улыбнулся.
– Да, более чем, огромное вам спасибо!
– Удачи!
– Спасибо, думаю, она мне потребуется.