После смерти родителей моя сестра, адвокат и старая дева, продала семейный дом и построила новый в той части города, которую местные жители называют Горкой. Жалеть не стоило – Доу сообразила, что одновременно содержать старый дом и юридическую практику не получится, либо одно, либо другое придет в упадок, и, зная Доу, можно было заранее предсказать, что именно.

Новый дом был под стать хозяйке – каждая его особенность имела солидное обоснование. Он был построен в георгианском стиле, но из гаража в кухню вела крытая галерея, потому что стоило упасть хоть капле дождя, как Доу подхватывала простуду. В фасадной части, сзади и на боковом крыльце с сеткой были установлены голландские двери – когда в жаркий воскресный полдень Доу хотелось погулять по дому в одной пижамной куртке, верхние открытые створки дверей впускали божественный свежий воздух, а нижние, закрытые, утаивали внутренность дома от любопытных взглядов. Кухня была старомодная, огромных размеров (хозяйка категорически возражала против установки в доме электроплиты), но содержалась в таком же идеальном порядке, как записки, подаваемые в Верховный суд.

Хотя внезапные сквозняки наградили Доу плечевым артритом (врач отрицал, что сквозняки были тому причиной; Доу говорила, что врач не страдает артритом и не вправе об этом судить), она установила в коридоре большой чердачный вентилятор и включала его для гостей. Всякий раз, когда Доу присаживалась, ее ступни машинально искали опору в нескольких дюймах над полом. Поэтому перед каждым креслом в гостиной стояли скамеечки для ног.

Моей сестре не нравился ее новый дом. Она любила всего три вещи на свете – изучение и применение права, камелии и методистскую церковь. В каждой из этих областей она слыла признанным авторитетом. Время, потраченное на другие занятия, считалось потерянным; из-за этого, когда сестре пришлось встать в полтретьего утра, чтобы встретить меня в Мобиле в честь моего первого возвращения домой, я каждую минуту ощущала пятнадцатилетнюю разницу в возрасте между нами. Спускаясь по рампе аэропорта, я в глубине души боялась увидеть ярость в ее глазах и твердо сжатые губы – как в детстве, когда она вытаскивала меня из кинотеатра в самую интересную минуту. Разумеется, мои опасения не оправдались. Сестра была рада нашей встрече, и у меня отлегло от сердца, ведь я ее очень любила.

За два часа пути от Мобила до Мейкомба Доу познакомила меня со всеми местными новостями и переключилась на камелии, благотворительное общество имени Джона Уэсли[27] и текущие юридические затруднения. Земельный вопрос и налоговое законодательство меня не увлекали, однако язык у сестры был настолько хорошо подвешен, что я забывала о ее любви к быстрой езде, привычке провожать взглядом любой заинтересовавший ее предмет на обочине и одновременно жаться к правой стороне шоссе с таким упорством, что если бы она и попала когда-то в аварию, то исключительно по причине слишком твердого соблюдения правил.

Во время моего последнего приезда в Мейкомб Доу всю дорогу болтала только о камелиях. Нет, точнее будет сказать, что разговор о камелиях включал в себя также Артура, нового садовника. Сестра говорила о нем с восхищением, что было по меньшей мере удивительно. Она прожила на Горке меньше года и успела поменять за это время четырех садовников. В конце концов стала нанимать помощников только для стрижки газонов, не позволяя прикасаться к своим цветам ни одному чернокожему.

– Мне невтерпеж показать тебе, как он работает, – тараторила Доу. – Артур совершенно не похож ни на кого, кто когда-либо что-либо делал у меня во дворе. Ему ничего не надо объяснять, не надо следить за ним ни одной минуты. В первый же день еще до обеда он подстриг весь газон, а когда я вернулась из офиса, поливал мои камелии. У меня волосы на голове встали дыбом, но, проверив, я увидела, что он все их подрезал, ни одной не повредив. После этого я дала ему карт-бланш. Мне даже не требуется что-то говорить. Когда во дворе нужно что-то сделать, он приходит и делает. Ты когда-нибудь видела такое?

Доу смотрела на меня в ожидании ответа так долго, что я ответила «нет» – лишь бы она опять перевела взгляд на дорогу.

– Артур – единственный негр, который сходу понимает, что ему говорят. Хотя должна тебя предупредить, детка, к нему не так просто подстроиться.

– Подстроиться?

– Да. Он – янки.

– Кто-кто?

– Янки. Негр-янки.

– В Мейкомбе? У тебя дома?

– Да, – благодушно кивнула Доу. Она всегда любила меня шокировать. На этот раз фокус действительно удался. – Артур образован не меньше твоего.

– Ого! – только и смогла ответить я. «Может, он глухонемой? Или активист Ассоциации содействия прогрессу цветного населения? Если так, то сестра проявила настоящее благородство», – подумала я.

– Он приехал откуда-то из Пенсильвании, – сообщила Доу. – Джо и Элис Линдли нашли его в округе Эббот и предложили взять к себе на работу. Артур живет в каморке, которую Элис отгородила для него в гараже, и работает у них четыре дня в неделю. Один день работает у меня и еще один – у Клебернов.

Сестра сделала минутную паузу, чтобы я могла переварить информацию.

– И все-таки, детка, к нему так сразу не привыкнешь. Иногда тебе придется ставить его на место, но делай это поделикатнее. Не срывайся на него. Он не похож на негров, с которыми ты прежде имела дело.

Я удержалась от напоминания, что последние семь лет живу в Нью-Йорке, где преимуществами демократии пользуются ни много ни мало более восьми миллионов человек.

Однако провалиться мне на этом месте, если это мне помогло. Нет, Артур не приводил меня в ярость, просто в его компании мне было откровенно не по себе. Будь мы в Нью-Йорке, а не в Мейкомбе, штат Алабама, я бы и бровью не повела.

Артур был неординарной личностью. В нем напрочь отсутствовала продуманная, нарочитая скромность выпускников «черного» института в Таскиги, но если бы он держался хоть с толикой заносчивости, если бы кичился своим образованием, как воскресным нарядом, если бы, обращаясь ко мне, прямо, без тени робости, смотрел мне в глаза, как это стало принято у черных в последнее время, я бы и ухом не повела.

Вместо этого Артур никогда не выходил за южные рамки приличий. Казалось, что он придерживался их духа и буквы не потому, что так принято на Юге, а потому что они определяются элементарной вежливостью, какую люди проявляют друг к другу вне всякой связи с чьим-либо толкованием норм Конституции.

Артуру нравился двор Доу. Он подстригал траву «морским узором», по собственной инициативе заложил в дальнем углу грядку цинний и вместе с Доу затеял сложную прививку растений, с которой успешно справился. Даже в те дни, когда он работал у семейства Линдли, закат заставал его за поливом камелий во дворе моей сестры. Артуру нравилась Доу, нравилось работать у нее, и сестра относилась к нему с добротой. Каждую среду он авансом брал у нее доллар в счет пятничной зарплаты на покупку билета в кино. Иногда пролезал через живую изгородь, разделявшую дворы Линдли и Доу, чтобы попросить разрешения срезать парочку гладиолусов для вечернего свидания. Доу говорила, что он ухаживал за чернокожими учительницами и занимал высокое положение среди негров Мейкомба.

– Это потому, что он наполовину белый, – считала сестра.

Так оно и было. Артура отличали светло-коричневая кожа, прямой нос, узкие губы и оттопыренные уши. Он был немного косолап, волосы уже тронула седина. Если не ошибаюсь, ему было пятьдесят с небольшим.

Однажды вечером Артур появился на пороге кухни и спросил, дома ли Доу. Я позвала сестру. Артур произнес:

– Мисс Доу, я хотел бы показать фотографии моей семьи.

Доу десять минут с интересом разглядывала фото родственников Артура. Один закончил Корнельский университет, другой, кажется, служил в ВВС. У всех тонкая кость, умные лица.

Сестра была права. С Артуром было трудно выстроить правильную линию поведения. Доу сказала: «Моя беда в том, что я не знаю, как подстроиться к эмансипированному негру, столкнувшись с ним лицом к лицу. Это лишний раз доказывает – сколько бы времени я ни провела вдали от дома, я навсегда останусь уроженкой Мейкомба в Алабаме».

В отличие от меня, Доу была ярой сторонницей сегрегации, и я заставила себя промолчать. Не хватало еще, чтобы ссора оторвала меня от семьи – последней оставшейся у меня опоры. В те дни, наверное, многие, как и я, извлекли для себя первый урок возвращения домой: если ты с чем-то не согласен, покрепче прикуси язык.

Артур действовал мне на нервы, потому что между нами оставалось слишком много недосказанного. При этом в его намерения, похоже, никогда не входило ничего дурного помимо того, что иногда он пугал меня до смерти, неожиданно бесшумно появляясь на пороге кухни. Однажды вечером я попыталась объяснить свои чувства сестре:

– Это оттого, что он приехал на Юг. Почему он выбрал наш город? С таким же успехом можно бросать пепел против ветра или хвататься за слишком тяжелый груз, который ты не в силах поднять. Почему, зная наши порядки, он решил приехать сюда?

– Может быть, он один из тех редких людей, кто понимает свою пользу. Может быть, такая жизнь нравится ему больше, чем закон джунглей. У нас нет ненависти к цветным, ты же знаешь, – ответила сестра.

– Ты хочешь сказать, что он предпочитает деспотичное великодушие?

– Я предпочла бы жить в мире здесь, чем в краю, раздираемом расовыми столкновениями.

Я в зародыше пресекла лекцию об ужасах Детройта, спросив:

– Много ты о нем знаешь?

– Не больше того, что уже рассказала тебе и что он сам говорил о своей семье. Он провел у нас полгода и вел себя как шелковый. Мне достаточно того, что за него готов поручиться Джо Линдли. Да и много ли мы знаем о любом негре, кого ни возьми?

Мой рот открылся для ответа, но я закрыла его и пошла спать.

Я провела дома почти две недели, когда Доу собралась съездить на несколько дней в Мобил по делам о земельной тяжбе. Я присоединилась к ней, надеясь позагорать на острове Дофин. Мы пробыли в Мобиле с понедельника до субботы. Целыми днями лил дождь, на пляж я даже носу не высунула, Доу бесилась, потому что не успела составить документ о правовом титуле, и вдобавок ко всему на въезде во двор нас встретила сорная трава высотой в фут.

Линдли сообщили нам, что перестали разговаривать с Артуром – не сказав ни слова, он укатил в Селму на уикэнд, прихватив еще три дня. Элис Линдли трясло от негодования, когда она рассказывала о происшествии нам с Доу, но Джо флегматично заметил:

– Они все рано или поздно срываются с цепи.

Артур смущенно прятал взгляд. Доу его выходка развеселила, меня озадачила. Линдли упорно молчали и не вступали с ним в разговоры несколько дней, поэтому Артур искал встречи и общения с Доу. Я несколько раз видела их вместе во дворе и однажды спросила сестру, о чем они говорили. Доу сообщила, что они обсуждали грядку нарциссов, которую Доу хотела завести следующей весной, и Артур сказал: «Нарцисс! Это тот парень, что любовался своим отражением в пруду». Доу заявила, что готова приковать его к себе железным обручем, потому что никогда прежде не видела такого, как он, и вряд ли увидит.

– Что, если Артур просто соберет вещи и уедет? – спросила я. – Он мог бы легко зарабатывать в четыре раза больше, чем у нас.

– Сомневаюсь, – ответила Доу.

И все-таки Артур уехал.

Прошла неделя, Джо Линдли пришел после обеда и попросил о встрече с Доу. Джо – несмелая натура, и я спросила, не хочет ли он переговорить с моей сестрой с глазу на глаз.

– Нет, вам это, пожалуй, тоже будет интересно знать.

– Доу, – обратился он к ней, когда сестра вошла в комнату, – я хочу поговорить с вами об Артуре. Он уехал.

Сестра опустилась на диван.

– Присаживайтесь, Джо.

Сосед неуклюже поставил ноги на скамеечку и почесал в затылке.

– Не знаю даже, с чего начать.

– Начните с того, как вы его нашли, – подсказала сестра.

– Вообще-то, я дал Артуру слово, что сохраню это в тайне, но после того, как он поступил с нами, я, разумеется, обязан предоставить вам и всем, у кого он работал, какое-никакое объяснение. По отношению к нему я находился в странном положении. Конечно, мне давно хотелось все вам рассказать, но я дал обещание, так что не взыщите.

– Разумеется, Джо. Я вас понимаю, – поддержала Доу.

– Да. Ну тогда… Видите ли, полгода назад его условно-досрочно освободили из заключения.

Доу улыбнулась.

– Я так и знала. Все приметы сходятся.

– Я смотрю, от вас трудно что-то утаить.

– Такая у меня работа. Продолжайте.

– У него в здешних местах были родственники, однажды ночью они хорошенько поддали и попытались ограбить магазин. Их старая развалина заглохла, не проехав и двух футов, и они попались. Артуру влепили на всю катушку. Он приехал с севера и не знал, как оправдаться перед судьей. Это случилось двадцать лет назад.

– Он провел в тюрьме двадцать лет? – Тонкие морщины между бровями Доу натянулись и стали глубже.

– Двадцать лет.

– Чересчур сурово за обычную кражу со взломом. Вы точно ничего не упустили? – В Доу проснулся адвокат.

– Точно. Он приехал после условно-досрочного освобождения в феврале. Джемсон работает надзирателем в колонии, он говорит, что в жизни не видел такого смышленого черного. Я как-то раз поехал с Джемсоном на охоту, там и узнал об Артуре. Элис в одиночку уже не справлялась с хозяйством, а Джемсон искал, куда пристроить Артура по УДО. Джемсон заверил нас, что Артур – первый сорт, что его воспитали янки, а надзиратели приучили знать свое место.

– Да, – бесстрастно промолвила Доу.

– Я с самого начала объяснил Артуру, что потратился, отгородив для него закуток, и не потерплю сходок у себя во дворе или пьянства. Сказал, что он может жить у меня на этих условиях, что я беру его под свою ответственность, но не позволю безобразничать в своем доме и у соседей.

Джо пошевелился, передвигая ноги на скамеечке.

– Вы же понимаете, что в его положении о таких условиях можно было только мечтать. Элис даже научила его заправлять постель.

Джо оттолкнул ногой скамеечку и поднялся.

– Как я сразу не понял!.. Все началось с того, что я купил для охоты старую машину. Как только он ее увидел, начал меня уговаривать продать ему. Постоянно приставал, предлагал вычитать деньги из зарплаты каждую неделю, а сам, чтоб вы знали, даже водить не умел.

– Тогда на что ему сдалась эта машина? – спросила Доу.

– Говорил: «Друзья будут меня катать».

Доу вздохнула.

– Но больше всего меня злит то, что я ему пообещал: если проживешь здесь два года без нарушений, мы все постараемся выхлопотать тебе полное освобождение.

– Я бы ему тоже помогла, – подтвердила Доу. – Что заставило его передумать и уехать?

– Самоволка на той неделе. Она стала последней каплей. «Мистер Линдли, – сказал он, – я сам доехал на „бьюике“ до самой Селмы».

Наступила тишина. Джо пожевал верхнюю губу, прихватив ее нижними зубами, и наконец произнес:

– Видит Бог, я его предупреждал. Говорил: «Если уедешь отсюда, один неверный шаг – и вернешься в тюрягу до конца жизни. Достаточно одной аварии, одной дурной негритянской компашки, и до свиданья, Артур». А он вбил себе в голову бредовую идею устроиться в Селме на работу в ресторан.

– Вы уже говорили с инспектором по УДО?

– Я до посинения объяснял инспектору, что худшего для Артура невозможно придумать. Знаете, что он сделал?

– Кто? Инспектор?

– Нет. Артур. Выдумал историю, будто я по-любому собирался выгнать, и ему нужно было подыскать другое место. Крыса неблагодарная!

– Они все такие, – согласилась Доу. – Что угодно сделают, лишь бы получить свое.

– Полное освобождение – поезжай, куда хочешь, работа, хороший дом до конца твоих дней. Спрашивается: чего не хватало?

– Компании себе подобных, – пояснила Доу. – Он чувствовал себя здесь одиноким. Они не могут жить без своей стаи.

Джо направился к двери.

– Ну, вот и вся история. Пойду расскажу ее остальным на Горке. Их кондрашка хватит.

Сосед кивком попрощался со мной.

– Вы не могли уговорить его остаться? – спросила Доу.

– Куда там. У него в голове была только машина.

– Прямо как дети, – заметила Доу.

– Знаете, что он мне сказал перед тем, как уйти? Сказал: «Извините меня, мистер Линдли, но я хочу еще немного порадоваться жизни, пока не состарился. Через пять лет мне исполнится шестьдесят. В этом возрасте ты уже ничему не рад».

Доу покачала головой.

– Никакой заботы о будущем, никаких жизненных планов. – Она еще раз вздохнула. – А я-то надеялась, что он не такой, как все… Он иначе не может, Джо. Не обвиняй Артура. Не его вина, что он родился негром.

Пошел дождь, поэтому Доу после ухода Джо закрыла входную дверь. Она вернулась в гостиную, посмотрела на меня, приподняв брови, и скорчила гримасу. Затем взяла «Монтгомери адвертайзер», присела и начала по своей привычке читать газету с последней страницы.

– Доу? – позвала я через некоторое время.

– Что? – Сестра выглянула из-за края газетного листа. Мне вдруг показалось, что я опять превратилась в десятилетнюю девочку.

– Ничего.

Доу вернулась к чтению.