До начала первого сезона в Мариинском театре я вернулась домой. Мама жила все в той же выходящей во двор безрадостной квартире. Вместо того чтобы делить спальню с ней, как раньше, до Вагановки, я решила спать на диване в гостиной. Мама каждый раз извинялась, когда случайно ударялась о мой полуоткрытый чемодан или заставала меня за уборкой постельных принадлежностей в ящик дивана. И добавляла:

– Разве тебе не лучше было бы у меня в спальне? На диване неудобно, спина будет болеть.

– Я на нем спать буду до начала сезона и первой зарплаты, – уверяла я, скорее чтобы дать ей понять, что скоро уеду, а не чтобы успокоить насчет спины. Мама, очевидно, видела меня насквозь. Ее глаза широко распахивались, и только правая часть верхней губы отделялась от нижней, словно две половинки лица спорили о том, что она должна чувствовать по этому поводу. – Я буду экономить на всем, на чем смогу. И буду тратиться только на аренду и немного на еду, а остальное отдавать тебе, – добавила я и в тот раз, как и в предыдущие, вместо того чтобы сказать ей, что люблю ее.

– На зарплату артистки кордебалета? Да сколько там может остаться-то? – спросила мама. Ее рот скривился в подобии улыбки.

– Будут еще бонусы за выступления. И уверяю тебя, мама, я надолго в кордебалете не задержусь. – Я уперлась руками в бока, будто предлагая ей попробовать возразить, но она ничего не сказала. Если бы я даже заявила, что стану первой женщиной, которая станцует на Луне, мама бы мне поверила.

– Мне не нужны твои деньги, Наташа. Что я с ними буду делать? – Она всплеснула руками, словно возмущенная самим этим предложением.

– Все, что захочешь. Купишь пару приличных туфель. Сходишь в ресторан. Заведешь той-пуделя, – сказала я, чем вызвала у нее хриплый смешок. Мне нравилось смешить ее, хотя мама была недалека от правды: на мое месячное жалованье в десять тысяч рублей я не могла позволить себе снимать квартиру или выделять маме деньги еще какое-то время. Я сознавала, что мне надо будет идти на повышение как можно скорее, чтобы иметь возможность покупать хоть что-то, в том числе еду и одежду для репетиций. Многие артисты кордебалета могли позволить себе танцевать лишь благодаря финансовой поддержке семьи. Нина переехала в квартиру к старшей сестре, за которую платили родители, а Сережа, как и я, вернулся домой.

Начало июля выдалось жарким и тревожным. Летом в Петербурге погода всегда кажется неумолимой, бледные руки выглядывают из-под топов без рукавов, люди собираются на набережных и, держа напитки, наблюдают за тем, как медленно разводят мосты, чтобы пропустить очередной корабль. К полуночи небо нежно-фиолетовое. Разливающаяся волнами над Невой музыка. Никто не расходится по домам. Солнце возвращается на небосклон прежде, чем кто-либо успевает отдохнуть. Мутные дни, в которых, подобно клавишам фортепиано, многовато белизны и маловато тьмы.

В середине июля, в разгар лета, мы с друзьями устроили пикник на Марсовом поле по случаю моего восемнадцатилетия. Нина напекла пирожков и приготовила салат из огурцов с укропом. Андрей достал бутылку вина. Сережа притащил шампанское и торт. Мы положили бок о бок два пледа и устроились на них, как матросы на плоту. Трава струилась зеленым потоком. Легкий ветерок теребил волосы и опрокидывал пустые бумажные стаканчики.

Через некоторое время Андрей и Сережа достали фрисби. Мы с Ниной, приподнявшись на локтях, смотрели, как ребята бросают диск друг другу. Вне привычной обстановки и тренировочной одежды, в джинсах и майках, они оба выглядели проще и красивее. Прохожие могли легко принять нас не за артистов балета, а за студентов на каникулах. Я позволила себе окунуться в мечты об обычной жизни. Меньше боли, меньше дисциплины, меньше разочарований, меньше давления, меньше конкуренции – но меньше и всего остального.

Нину же мысли унесли совсем в другом направлении.

– Я так рада, что мы попали в одну труппу, – заявила она, теребя локон цвета полуночи. – Мы с Андрюшей сможем больше времени проводить вместе. – Андрюша выпустился годом ранее и уже был среди корифеев, и Нина втайне беспокоилась, что он бросит ее ради кого-нибудь из труппы. Я никогда не думала, что такой принц, как Андрюша, был способен на предательство. Глядя на него, создавалось впечатление, что он никудышный лгун.

– А ты не боишься, что вы слишком много времени будете проводить вместе? – спросила я, когда Андрюша послал фрисби высоко над Сережей, который форелью прыгнул ввысь и поймал диск одной рукой.

– Нет, точно нет. Я могла бы не расставаться с ним ни на один день и не уставала бы, – ответила Нина, позволяя шелковистой травинке обвиться вокруг пальца. Она бросила это занятие, когда увидела, что Андрюша и Сережа шли к нам, смеясь чему-то и качая головами.

– Девчонки, может, пора по тортику? – спросил Андрюша, садясь рядом с Ниной и подливая шампанского в стаканчики.

Сережа высадил на торте восемнадцать саженцев-свечек и зажег их один за другим. Затем друзья спели мне «С днем рождения тебя». Лица их сияли, они не попадали в ноты. Когда я задула свечки, Сережа схватил мою руку и развернул к себе, чтобы поцеловать. Когда мы отодвинулись друг от друга, у меня на ладони остался какой-то металлический предмет. Ключ.

– Что это? – Я покрутила его в руках.

Сережа улыбнулся.

– Ключ от нашей новой квартиры, – смущенно ответил он. Нина и Андрюша захлопали. – Я нашел для нас двушку, небольшую, рядом с театром.

– А откуда деньги? Не понимаю.

– Афанасий Семенович помог снять подешевле, это квартира его родственника.

Так вот чем Сережа занимался последние несколько недель, шушукаясь с Афанасием Семеновичем и пропадая долгими часами. Ректор с особой сердечностью относился к Сереже, и я понимала, что для меня он на такое бы не пошел. Меня разозлило, что это Афанасий Семенович решил, где я буду жить, а не я сама. Сережа же вообще не посчитал нужным задать мне этот вопрос. Но я через силу улыбнулась Сереже, который во всей ситуации видел причины только для веселья.

Все захотели немедленно съездить на квартиру. Мы упаковали едва тронутый торт, скрутили пледы и поехали на метро. Квартира располагалась на пятом этаже кирпичного дома ближе к тупичку Витебской улицы. Опьяневшие, мы пыхтели и задыхались, поднимаясь по лестнице. Когда мы оказались у двери, Сережа настоял, чтобы я открыла ее своим ключом.

Повсюду растянутый, приглушенный западный свет. На первый взгляд скромная квартирка постепенно демонстрировала свои особенности – хотя с учетом ее миниатюрных размеров на обнаружение тайн потребовалось не так уж много времени. У входа – проходная кухонька с небольшим углублением под столик или полочку для обуви и ванная комната с раковиной размером с книгу, душевой кабиной и сомнительно низко установленным унитазом. Гостиная была сопоставима по площади с огромным матрасом, и пол там был уложен из рук вон плохо. Я чувствовала, что могла свалиться, просто шагая по крутому покату.

– Вот нам и скошенная сцена, – пошутил Сережа. Он выполнил pirouette, и я рассмеялась. Он взял меня за руку и повел по комнатам, открывая шкафчики и ящички. Показал, куда я могла бы убрать массажный валик и коврик, где мы могли бы сидеть и завтракать вдвоем. Я стала подмечать некоторые симпатичные детали вроде встроенного книжного шкафа в спальне – главной гордости всей квартиры с удивительно высоким потолком и двумя большими окнами на запад. Высунувшись из одного из них, поверх крыш домов можно было увидеть казавшуюся миражом ленточку Невы.

– Это что, река? – Я ткнула в линию горизонта.

– Не уверена… Неужели? – Нина вытянула шею.

– Сложно сказать. – Андрюша задрал голову.

– Ну конечно же. У нас вид на реку! – заключил Сережа, поровну разливая остатки алкоголя по нашим стаканам.

– За Наташин юбилей! – объявила Нина.

– За то, что вы все попали в труппу! – добавил Андрюша.

– За дружбу! – вставила я.

– За наш первый дом! – огласил Сережа. И я обнялась с друзьями в безотчетном неудержимом порыве радости. Я готова была разрыдаться от того, что многие люди воспринимают как данность, а для меня было в новинку.

Шла первая неделя сезона. Мы с Сережей только пришли в репетиционный зал и начали разогреваться, когда к нам украдкой приблизился Андрюша.

– Поздравляю, Наташа, – прошептал он. – Видела список на «Баядерку»?

Мы не видели. Андрюша тихо предупредил нас:

– Я бы постарался не распространяться об этом. – Мы уже понеслись к доске объявлений.

Мне досталась партия Второй тени, небольшая, но известная вариация, обычно исполняемая солистками. Сережа оставался в кордебалете, но я обрадовалась тому, что Нине дали партию Третьей тени. Каскады артистов вокруг списка старательно разыгрывали выверенное безразличие на лицах. Это была единственная возможность выжить в условиях бесконечной конкуренции и сохранить хоть какое-то благородство – и, что еще более важно, не навлечь на себя гнев со стороны любого, кто считал себя более достойным роли. Я уже была привычна к такому настрою по Вагановке и знала, как себя вести. Надо оставаться бесстрастной, непроницаемой, целиком посвящать себя работе. Не следует радоваться комплиментам или чувствовать себя сломленной обидами. Вот только я не брала в расчет, что у членов труппы самомнения было поболее, чем у зашуганных педагогами учеников. Все артисты считались лучшими учениками в академиях, у многих из них имелись медали, а то и парочка. Разница в оплате от роли, а уж тем более звания была весомой. И, разумеется, те, кто занимал верхние позиции, не хотели помогать юным артистам работать над партиями.

Однако вскоре Иван Станиславович отвел меня в сторону и, склонив свою величественную серебристую голову, сказал, чтобы я попросила Катю Резникову помочь мне с вариацией. Директор говорил так, будто бы мысль только сейчас пришла ему в голову, но все понимали, что его слова не следовало воспринимать легкомысленно.

– Говорят, Катя великодушная, – заявил Андрюша во время обеда. – Она – любимица Ивана Станиславовича, и ей всего двадцать пять лет. Ей нечего бояться.

Я дождалась, когда Катя закончит репетировать партию Гамзатти, и только тогда подошла. Музыка манила меня в зал, но я понимала, что не стоит отвлекать Катю ради удовлетворения любопытства. И, лишь когда концертмейстер отправился в уборную, я позволила себе скользнуть внутрь и столкнуться лицом к лицу с Катей в ее владениях. Она ходила на общий класс с солистами, а я – с кордебалетом, так что бо́льшую часть времени мне было несложно игнорировать яркость и притягательность ее светила. Вертевшиеся вокруг него остальные примы и премьеры казались блеклыми и немощными. Даже теперь, когда она, балансируя на ноге, пила воду из бутылки, в одном ее присутствии было больше жизни, чем у большинства артистов во время выступлений. Она была частью пантеона богов, которые не могли не сиять и являли свою божественную природу, даже спрятавшись среди простых смертных.

– Катя, прости, что отвлекаю тебя, – сказала я, подходя к ней с улыбкой. Но, как только я произнесла «Катя», на ее лице застыла непроницаемая маска, а глаза каким-то образом приобрели еще более насыщенный изумрудный оттенок. Она ожидала, что к ней будут обращаться на «вы» и «Екатерина». Она была не настолько уж старше меня, но не мне, артистке кордебалета, надлежало определять степень формальности в нашем общении.

– Наташа, верно? – Катя медленно закрутила пробку бутылки.

Я кивнула.

– Я давно наблюдаю за тем, как ты танцуешь. Видела твой дебют в «Лебедином озере». Не знаю, помнишь ли ты, но мы встречались на новогоднем вечере у твоих родителей. Я была с Сережей Костюком.

– А, да. Я помню Сережу, – сказала Катя, устремляя блестящие глаза прямо на меня. – Видела, что он только что стал артистом кордебалета.

– Да, мы оба там, – признала я, ободренная тем, что она вспомнила. – Иван Станиславович сказал, чтобы я обратилась к тебе по поводу вариации Второй тени. Я была бы очень благодарна, если бы ты уделила мне несколько часов.

– Ой нет. Не могу, – заявила Катя. – Переговорю с Иваном Станиславовичем, все объясню. – Она даже не попыталась принести неискренние извинения. Видимо, считала оправдания, сожаления и любезности ниже собственного достоинства. Катя снова раскрутила пробку и медленно отпила из бутылки. Как раз вернулся и занял место у инструмента концертмейстер. Выбора у меня не было, и я покинула репетиционный зал с пылающим лицом и дрожащим сердцем.

Той же ночью Сережа, лежа в постели, предположил:

– Наташ, может, у нее просто нет времени и сил. – Бесформенная майка обволакивала его. В глазах Сережи чувствовалась тень усталости, это был уже не тот ясный взгляд колотого льда из прошлого, который я помнила.

– Дело не только в этом. И, конечно же, тебе не понять. Тебя-то все любят. – Я резко сбросила руку, которую он положил мне на плечо. Сережа взглянул на меня, открыв рот. Мысль о том, что кто-то мог быть к нему враждебно настроен, когда он ничего дурного не сделал, была для него оскорбительна. Сереже повезло всю жизнь провести в окружении людей, которые с ним ладили, относились к нему справедливо и – очень часто – были к нему щедры. У меня все складывалось с точностью до наоборот: до того, как у нас возник общий круг друзей, никто не проявлял ко мне излишней теплоты. Порой на меня не распространялись правила даже элементарной вежливости. Частично это объяснялось тем, что Сережа был парнем, а мужчины и женщины практически всегда более обходительны с мальчиками, чем с девочками. Однако этим все не ограничивалось. За примером далеко ходить нет нужды: достаточно было вспомнить Нину, к которой все относились с симпатией, как и к Сереже. Как-то я спросила у Нины, почему она больше нравилась людям, чем я, и она со всей серьезностью ответила: «А для меня очень даже важно, нравлюсь я им или нет». Так я уяснила себе причины того, почему мне не удавалось завоевывать расположение людей.

Сережа пододвинулся ко мне ближе. Когда я не отвернулась, он поцеловал меня. Его язык пробежал по моим губам, пока те не раскрылись. Мы целовались с языком, когда занимались сексом – точнее, когда он хотел им заняться. У меня было смутное ощущение, что все должно быть иначе, когда люди молоды и любят друг друга. Однако Сережу это, похоже, нисколько не тревожило. Его рука скользнула мне под майку и прошлась по мне в той самой последовательности, которую он всегда соблюдал. Я же лежала под ним, обессиленная и обнаженная лишь ниже пояса.

Я ожидала, что Иван Станиславович на следующее утро переговорит со мной по поводу отказа Кати. Однако директор прошел мимо, словно абсолютно забыв обо мне. Иван Станиславович был прямой противоположностью нашего ректора в Вагановке. В свое время он был легендарным премьером, учился лично у Галины Улановой и отличался ростом и осанкой образцово-показательного благородного танцовщика. Густая седая шевелюра, глаза под пышными бровями – он будто безостановочно, с безразличием рентгеновского аппарата оценивал ваш танец, даже ваш характер. Иван Станиславович не пускал в ход все те увертки, с помощью которых Афанасий Семенович хотел подстелить соломку, если ему приходилось принимать тяжелые решения. Только теперь в этом многословии я разглядела проявление родительских чувств. Директор Мариинки же не считал своей миссией служение детям или неуверенным в себе танцовщикам. Он служил балету – и как искусству, и как институции. Поскольку он сам не заговорил о Кате, я бы рискнула показаться навязчивой, если бы обратилась к нему за советом.

Тогда я начала сама разучивать партию Второй тени, сверяясь с видеоматериалами. Пару раз Иван Станиславович задерживался в дверях, пока я танцевала под компакт-диск, с минуту наблюдал за мной морозным взглядом и молча уходил прочь. Он вышагивал по холодным каменным коридорам поступью смотрителя крепости. Поначалу я нервничала, но, по мере того как ближе знакомилась с Иваном Станиславовичем, перестала волноваться. Вера Игоревна, может, и была суховата и иногда жестока, но в ней было что-то такое, отчего хотелось танцевать лучше. Думаю, на самом деле Вера Игоревна верила в учеников, хотя всеми силами старалась это скрывать. Иван Станиславович же в танцовщиков не «верил». Либо артист обладал тем, что требовалось Ивану Станиславовичу, либо на его место искали другого. Поскольку наши отношения оставались деловыми, я не тревожилась по поводу того, что разочарую его. Я ничего не была ему должна. Я никому ничего не была должна. И в этом я обнаружила некоторое облегчение, чувствуя себя воздушным змеем, который, лишившись бечевки, свободно реет в небе, прежде чем столкнется с безысходностью своего положения.

Раньше удовольствие от танца я получала в основном, принося радость и отдавая дань уважения моим учителям, в особенности Вере Игоревне. Однако теперь в поисках самореализации мне приходилось устремляться глубже, внутрь себя, к таинственному месту, где музыка и движение соприкасаются и сливаются воедино, подобно подводному озеру на дне океана. Это было умиротворяюще, и красиво, и страшно одновременно. В особенности это касалось «Баядерки» с ее божественной партитурой. Каждый раз во время репетиций я погружалась в тайное пространство, пока границы, сковывавшие меня, не распадались. Я хотела раствориться в музыке и танце. Танцевать хорошо во многом было не столь уж важно.

В день премьеры я готовилась вместе с Ниной в гримерке кордебалета. Как и в десять лет, мы помогали друг другу закалывать шпильки. Затем мы поспешили на арьерсцену и спрятались среди декораций, чтобы посмотреть первый и второй акты. Дарья Любова, светловолосая прима с повадками кошки, известная выверенностью движений, танцевала Никию, прекрасную танцовщицу при храме, которую предает поклявшийся любить ее вечно Солор. Дарья была единственной артисткой в труппе, которая, судя по слухам, обладала правом отвергать партнеров. Ивану Станиславовичу не в радость была такая узурпация собственной власти, однако Дарья поступала так, как считала нужным, и это качество высоко ценилось в нашем мире. И хотя она, как и всегда, была великолепна, я не могла отвести взгляд от Гамзатти, дочери раджи, добивающейся брака с Солором, в исполнении Кати. Наша недавняя встреча убедила меня, что Катя идеально подходила на роль Гамзатти: состязательность была у нее в крови. Чтобы следить за разыгрывавшейся на сцене дуэлью главных див труппы, артистам кордебалета не хватало только попкорна.

– Иван Станиславович знает, что делает, он сталкивает их лбами, – прошептала Нина, добавляя еще канифоли на пятачки пуантов. – Они равны по силам.

– Не хочется это признавать, но Катя в этом поединке выиграла, – заметила я, поправляя рукава костюма из белого шифона.

Опустился занавес после второго акта, и работники сцены закрутились вокруг нас с многоуровневыми задниками. Артисты сдирали с себя костюмы и ковыляли обратно в гримерки. В воздухе стоял плотный запах пота вперемешку с адреналином. Я провела рукой по полу, чтобы ощутить, как он схватывается. Вскоре подняли занавес на третий акт: залитое лунным светом царство теней.

На следующее утро в «Коммерсанте» вышла рецензия следующего содержания:

Дарья Любова – вне всяких сомнений, лучшая в техническом отношении балерина в нынешнем составе Мариинского театра. Она – идеальная академическая исполнительница партии Авроры или Бриллиантов Баланчина. В роли Никии, требующей большей эмоциональной сублимации, чем перфекционизма, Любова менее убедительна. Ее соперница, всегда обворожительная Екатерина Резникова, божественна в партии Гамзатти, она напоминает другую огненноволосую легенду: прима-балерину ассолюта Майю Плисецкую.

Примечательны два дебюта новых артисток кордебалета. Практически сразу же после выхода на сцену Второй тени публика задержала дыхание и затем разразилась бурными аплодисментами при виде поразительных cabrioles Натальи Леоновой. За минуту Леонова продемонстрировала то редкое качество, когда хореография отступает на дальний план и все движения кажутся спонтанными, естественными проявлениями души танцовщицы. Далее последовало выступление Нины Березиной, исключительно изящной и тщательно продуманной Третьей тени. Недавние выпускницы Вагановской академии вдохновляют. Очевидно, девушки ненадолго задержатся в кордебалете.