Мой первый сезон: Гюльнара в «Корсаре», Маша в «Щелкунчике», Цветочница в «Дон Кихоте» и фея Бриллиантов в «Спящей красавице». Кроме солирующих ролей была еще работа в кордебалете, а значит – удвоенные репетиции. Дни пробегали с неумолимой и отупляющей напряженностью, словно книга, в которой на каждой странице умирает по герою. Утром я просыпалась в нашей квартире, где стоял такой холод, что изо рта валил пар. Сережа выпрыгивал из постели, заваривал чай и возвращался с мисками горячей каши для нас обоих. Прямо под простынями я кое-как натягивала одежду, и, когда уже было невозможно и дальше откладывать отъезд, мы спешили в метро, чтобы успеть к одиннадцати часам утра на общий класс. Слишком уставшие для разговоров артисты тихо растягивались и разминались в темноте, пока кто-нибудь громким щелчком не включал свет. Этот миг становился моментом глубочайшей молчаливой печали изо дня в день для всех в зале. Мы медленно готовились, пока более-менее не обретали гармонию и равновесие. Пятнадцать минут на обед, обычно – банан или салат. Потом долгие часы репетиций с перерывом, когда мы пробовали прикорнуть или перекусить, спектакль, шаткое отступление через служебный вход в одиннадцать часов вечера, возвращение домой, душ с вывернутым до предела смесителем, чтобы вода почти обжигала, – единственная спасительная благодать квартиры – и падение на кровать подле Сережи. А на следующий день цикл возобновлялся. И все повторялось. Снова и снова.

Хотя и в Вагановке требования были высокие, именно в труппе я выяснила, что усталость различается по степеням: есть та усталость, когда кажется, будто глаза готовы выпасть из глазниц, и есть еще та усталость, когда после особенно мучительно давшегося «Лебединого озера» мне пришлось (к счастью, в перчатках) ползти по лестнице до нашей квартиры, потому что в ногах сил не оставалось. Я не предполагала так много физической боли в восемнадцать лет. Однако никто, кроме Сережи, Нины и Андрюши, не знал, насколько слабой я себя чувствовала каждый день. Никто не сочувствовал тому, что я имела нахальство уже в первый сезон получить солирующие партии, а во втором – и того больше. Звезды вроде Кати неприкрыто избегали общения со мной, артисты средней величины осторожничали, а рядовые танцовщики уже не видели во мне «свою». Я получала кордебалетную зарплату и считала каждый рубль в продуктовом, так что единственным вознаграждением в обмен на отчуждение были премии за выступления, которые я сберегала и передавала маме всякий раз, когда приходила в костюмерный цех для примерок. Бесплатные билеты я могла достать далеко не всегда, но маму, кажется, наш закулисный ритуал радовал ничуть не меньше.

– За какую роль эта тысяча? – едва слышно спрашивала она, придерживая во рту увенчанную жемчужиной булавку.

– За Рамзею в «Дочери фараона», – отвечала я, и мамино лицо сияло узнаванием – только не хореографии или музыки, а украшенных бирюзой лифа и пачки.

Я рассказывала ей о головокружительном сфинксе, крашенных под египетские колоннах и перестуке копыт настоящего белого коня, выкатывавшего золотую колесницу на сцену, а мама хрипло смеялась, обнажая десны.

В те вечера, когда мама все же приходила посмотреть, как я танцую, я бросала взгляд в царскую ложу в конце своих вариаций и видела, что мама хлопала дольше и сильнее, чем кто-либо в зрительном зале. Мои финальные поклоны были адресованы только ей одной. Я приучилась ценить свои соло именно за то, что они сближали нас с мамой, а не за то, что они давали мне. Впервые за всю жизнь я чувствовала нашу с ней близость без опасений, что меня ранят.

С поклонами, как и с множеством других элементов балетного мира, связаны замысловатые традиции и иерархия. Первыми всегда выходят артисты кордебалета, затем – солисты в порядке повышения значимости, наконец – танцовщики ведущих партий. Здесь на самом деле все просто: помощник режиссера объявляет, кто выходит следующим, так что случайно никто никого оскорбить не может.

Но были и другие правила – каверзные и негласные, хотя и предполагалось, что каждый обязан им следовать. Как-то раз на поклонах после «Раймонды», когда я, танцевавшая партию Генриетты, готовилась присесть вместе с остальными «подругами Раймонды», корифейка, игравшая Клеманс, вдруг упала коленом на пол. Мы все натужно полуприсели, ощущая ужас от того, что только что произошло. Проблема была вовсе не в нарушении правил ранга. Это был вопрос чести. Затем мы наблюдали, как Катя, выступавшая в заглавной партии, вышла под огни софитов на поклоны и дотронулась коленом сцены – беспрекословная прерогатива прима-балерины.

Катя поднялась с царственной улыбкой, будто вовсе не заметив неосторожности Клеманс. Она прошла к кулисам и вывела на середину сцены дирижера. Тот низко поклонился. Дирижер был поразительно молод для этой должности – ему нельзя было дать более тридцати пяти. Он отличался утонченной смуглой кожей и черными волосами. Дирижер принял руку Кати и галантно поцеловал ее – так обычно делают все дирижеры с прима-балериной по окончании спектакля. Однако что-то в его жесте показалось мне необычным – возможно, то, как он на долю секунды после поцелуя застыл у ее руки и они обменялись взглядами. Я поняла, что они нравились друг другу и делали все, что было в их силах, чтобы скрыть это от тысячи шестисот человек в зале.

Опустился финальный занавес, и я вернулась в гримерку артистов кордебалета и стала стаскивать пуанты рядом с Ниной. Она играла одну из благородных дам в замке и от макушки до груди была набрызгана фиксирующим лаком. Каждый раз, когда она проходилась влажной салфеткой по лицу, в зеркале появлялась новая полоска чистой кожи. Я вышла из пачки и расцепила лиф, оказавшись практически голой, если не считать трико. Мне нравилось переодеваться вместе с Ниной после спектаклей, исполнять бок о бок, отбросив всю наигранность, закулисные обряды и чувствовать себя комфортно в компании друг друга. Мы были как пара закаленных сражениями солдат в окопах, которые после целого дня артиллерийских залпов устраивают перекур. Уставшие, но возбужденные от прилива энергии, мы сплетничали о том, какая у нас дерзкая Клеманс и что Катя обязательно назначит ей должное наказание. Наконец, когда мы обе разгримировались, я поделилась с Ниной тем, что заметила между Катей и дирижером.

– Он красивый и невероятно талантливый. Из них вышла бы отличная пара, – сказала Нина. И тут же, из боязни, что она меня предает, слишком лестно отзываясь о сопернице, добавила: – Но, конечно же, очень скоро он узнает ее истинную сущность.

– Не думаю, что с ним она будет хоть сколько-то неприятной, – сказала я, застегивая молнию на шерстяной кофте. – Меня поразило, как она смотрела на него. Я… Ты никому не расскажешь?

Глаза Нины засияли. Она обожала секреты, а потому воодушевленно закивала.

– Не помню, когда в последний раз я так смотрела на Сережу, – продолжила я, прижимая локти к телу. – Это нормально?

Нина вздохнула и стала натягивать перчатки.

– Вы вместе три года. Нормально, что у тебя больше нет бабочек в животе. Это путь к чему-то более стабильному. – Она улыбнулась мне в зеркало. На Новый год они с Андрюшей обручились. Это не стало новостью для всех тех, кто знал Нину. Она была всего на год старше наших сверстников, но всегда вела себя не по годам зрело. Она давно оставила позади любовную рулетку юности и молодости и сделала ставку на пожизненный сберегательный счет, которым и был для нее Андрюша.

– То есть надо оставаться вместе, пока отношения окончательно не выдохнутся? И играть свадьбу? – спросила я, лишь частично в шутку.

Нина резко выдохнула через нос, теряя терпение вопреки решимости быть хорошей подругой. Было уже поздно.

– Думаю, я просто устала. Мне всегда лезет в голову всякая ерунда, когда я устаю, – добавила я.

Мы нацепили куртки и пошли к лифту.

– Наташа, дело не в том, что Андрюша меня больше не возбуждает. Просто меня сейчас радуют другие вещи. Жить вместе. Заботиться друг о друге. Строить семью, – проговорила Нина, пока на табло одна за другой зажигались циферки.

Лифт возвестил о прибытии звоном колокольчика, и мы поехали вниз.

– Можно я кое-что спрошу, Нина? Что бы ты почувствовала, если бы тебе всю оставшуюся жизнь пришлось танцевать только с Андрюшей?

– Я была бы в восторге. А у тебя с Сережей не так? – Нина толкнула дверь на улицу, и мы вышли через служебный вход.

Прежде чем я успела ответить, к нам шагнула мрачная тень.

– Наталья Леонова?

– Да, – нервно ответила я, взглянув на Нину в поиске поддержки. – Могу чем-то помочь?

– Как же я рада встрече с вами. – Незнакомка вышла на свет, из-под капюшона куртки показались румяные щечки. – Идите сюда! – крикнула она кому-то, обернувшись, и к ней зайчиками подскочили две девочки, которые таращились на меня огромными глазами. – Дочки только начали заниматься балетом, они – ваши большие поклонницы. Вы были незабываемы сегодня. Впрочем, как и всегда. Могли бы мы с вами сфотографироваться? – Она достала из сумочки фотоаппарат и с надеждой взглянула на Нину.

– Конечно, с удовольствием, – сказала я.

Нина взяла фотоаппарат, а девочки с матерью встали рядом со мной. Затем еще два человека – пожилой мужчина и женщина лет двадцати – тридцати – смущенно выстроились в очередь и попросили расписаться на программках. После чего все скрылись во мраке.

Я постояла немного, позабыв о холоде. Нина окликнула меня – ее голос от усталости звучал резче, чем обычно. Мы пошли. Мокрый снег налипал на наши вязаные шапочки и практически сразу заносил только что оставленные нами следы. И я вспомнила, о чем думала до встречи с поклонниками. Эта тайна была слишком странной и постыдной, чтобы рассказать о ней Нине. Не с Сережей я мечтала танцевать всю оставшуюся жизнь, а с кем-то, кого видела всего один раз, да и то на расстоянии. И даже не была уверена, что он мне понравится.

Леон рассказывал, что в баре неподалеку от площади Вогезов, где он работал, посетители всегда делились секретами. Поскольку он был барменом, все полагали, что у него иммунитет к осуждению. Гостей раскрепощало, что бармена вроде бы ничем нельзя было удивить. Один мужчина каждое воскресенье ходил в библиотеку и вырывал последние страницы из книг.

– Серийный убийца книг, – заявил Леон, наливая мне бордо.

– Absolument fou, – заметила я.

– Да, но, уж поверь мне, Наташа, каждый из нас немного безумен по-своему. – Он приложил кончики пальцев к виску и распахнул их с громким «пуххх».

– Расскажи еще что-нибудь.

Со слов Леона, люди чаще всего скрывают то, что они не любят тех, кого должны любить. Захаживавшие к ним в бар парочки часто не были влюблены друг в друга. Иногда люди признавались в этом, пока их благоверные устремлялись в уборную, но иногда одного взгляда было достаточно, чтобы все понять.

Как-то к ним зашел одинокий мужчина и заказал мартини у стойки. Породистый американец из тех, которые часто встречаются в Первом округе. Посетитель давно хотел заглянуть в расположенный поблизости Дом-музей Виктора Гюго и наконец-то сделал это в тот день, после двадцати лет пребывания в Париже. Он ушел из дома после того, как расстроил помолвку сестры с абсолютно блистательным молодым человеком, которого знал по университету. Напридумывал какую-то ложь про жениха, убеждая сестру, что он не тот, кто ей нужен. На обман он пошел из любви к ней. Посетитель поинтересовался: удивило ли это Леона? Нет, но Леон спросил, к чему мужчина все это ему рассказал. «Потому что никогда больше не увижу тебя», – заявил тот. Леон предположил, что вскоре случайно встретит этого посетителя с женой под ручку в дверях бутика «Шанель». Так обычно случалось, когда люди делились с ним тайнами. Но на следующий день Леон увидел в новостях, что какой-то американец-экспат утопился в Сене.

Все – будь то страхи, горести, желания или мечты – обретает силу, если держать рот на замке.

У Мариинского театра есть одна тайна, которую я никому не рассказывала. Как-то раз я поднялась наверх, к богам. Меня привлекли гигантская люстра и танцующие вокруг нее небожители. В конце крайнего верхнего ряда есть неприметная дверь без таблички, которая ведет в темный коридор с узкой, крутой лесенкой. Та утыкается в тяжелую стальную дверь, на которой значится «Посторонним вход воспрещен», и я полагала, что она будет закрытой, но все равно толкнула ее. Свет и свежий воздух теплого мартовского дня ворвались внутрь словно из другого мира. Прохладный, чистый, землистый аромат весны коснулся моего лица, и я едва не пошатнулась – таким головокружительным он оказался. Нежданная красота. Весь Петербург лежал у моих ног.

Я подступилась к краю и оперлась об ограждение, вглядываясь в город. Золотые купола сияли между аллей деревьев, чьи верхушки только начинали оживать мелкой зеленью новых листьев. Синевато-серые крыши, упорядоченно разделенные каналами, простирались вдоль горизонта. Ветерок гнал барашки облаков по мягко-голубому небесному лугу. В солнечном свете они двигались медленно, безо всяких усилий – прямой контраст с моим существованием с самого рождения. Я спросила себя, смогу ли и я когда-нибудь так жить. Я выходила на сцену практически каждый вечер уже четыре сезона – все еще в кордебалете и сольных партиях. Мое тело и разум были на пределе. Слезы подступили к глазам, я выдохнула и передернулась, отчаянно пытаясь не дать им пролиться. Пожаловаться Сереже я не могла. Он работал не меньше, но танцевал только небольшие роли. Нина была еще более занята – все свободное время она уделяла подготовке к свадьбе, которую собирались сыграть в июне.

До следующей репетиции оставалось пять минут, и я спустилась с крыши. Когда я вернулась в репетиционный зал, к нам заглянула администратор и сообщила:

– Наташа, тебя ставят на пятничный спектакль. Только что решили. Дарья простудилась.

– Я ее не дублирую, – отозвалась я.

– Катя будет танцевать Никию. Ты выступаешь в партии Гамзатти вместо Кати, – сказала она, просматривая записи в блокноте.

– Где Иван Станиславович? – спросила я.

– Репетирует на сцене. Освободится через несколько часов…

Администратор не успела договорить, а я уже неслась прочь из класса. Я распахнула дверь в зрительный зал. Артисты на сцене, замерев на мгновение, продолжили работу. Иван Станиславович сидел в центре партера, раздавая указания танцовщикам в микрофон. Поглядев на меня через плечо, он нахмурился и снова перевел взгляд на сцену, не замолкая ни на секунду.

Широким шагом я дошла до его ряда и заявила:

– Мне надо с вами переговорить.

Иван Станиславович пробурчал в микрофон:

– Коля, меньше бейся в ужасе. Мы играем «Юношу и смерть». Смерть! Соблазняйся ею.

Я осталась стоять, не сводя с него глаз. Иван Станиславович отвел микрофон в сторону и бросил:

– Чего тебе?

– Хочу поговорить о «Баядерке».

Иван Станиславович прочистил горло, сдвигая вместе внушительные брови.

– Если ты хочешь поговорить о распределении ролей, то жди, пока я не закончу здесь.

– Нет. Сейчас. Вы можете уделить мне десять минут.

Артисты на сцене замолчали. Коля прервал пляску смерти с женщиной в желтом, которая не отрываясь глядела на меня.

– Пять минут, – объявил Иван Станиславович и повернулся ко мне с оживленным взглядом, который я никогда прежде у него не замечала. Он всегда был непроницаем, лишен чувств, подобно залегшему без движения на берегу реки крокодилу. Я умудрилась его удивить и теперь должна была ощутить последствия того, что потревожила столь властного и опасного человека. Мое сердце колотилось так громко, что я боялась, что он услышит. Однако гнев пересилил страх, и я держала кулаки плотно сжатыми по бокам, когда мы зашли в одну из лож.

Я думала, что, как только портьера скроет нас от танцовщиков, Иван Станиславович начнет отчитывать меня. Но вместо этого он указал мне на кресло – как и многие в его положении, он сохранял галантность если не в жестах, то в намерениях – и сел сам. Затем резко скрестил ноги, уложил руки на груди, приподнял подбородок и разрешил:

– Говори.

– Вы без предупреждения поставили меня на роль Гамзатти за два дня до спектакля. Вы что, всерьез считаете, что я успею нормально подготовиться?

– Знаю, что тебе потребуется совсем немного времени для отработки grand pas de deux. Ты отлично с ним справилась в Варне.

– Но не остальные сцены. Это несправедливо. Я танцую в кордебалете, в любой момент готова по вашему требованию станцевать соло, работаю в два раза больше обычного, а зарабатываю вдвое меньше.

– Ты о чем, Наташа? – Он сощурил глаза и хмыкнул через нос.

– Я хочу повышения. Не в корифеи. Не до второй солистки. До первой солистки. – Я постаралась не повышать голос – и, к моей гордости, у меня получилось.

Иван Станиславович задрал брови и неодобрительно покачал головой. Я задела его за живое.

– Ты усердно отработала несколько лет. С этим я не спорю, но…

– Это мой четвертый сезон. Летом мне двадцать два. Катю вы сделали первой солисткой, когда ей был двадцать один год. – Я понимала, что очков мне это не добавит, но не удержалась.

– Не сравнивай себя с другими, Наташа, – отозвался он с усмешкой, поднимая руку, будто с него было довольно услышанного. – Ведешь себя как маленькая. – Он встал, демонстрируя, что тет-а-тет подошел к концу.

– Я танцую многие из ролей, которые уже исполняли Катя и другие первые солистки. – Я встала, преграждая ему путь из ложи.

От такой дерзости лицо Ивана Станиславовича приняло неблагородно-багряный оттенок. Мой поступок возмутил его. Но я заметила в его глазах искру, которую раньше не видела, когда он рентгеновским взглядом обозревал вверенные ему войска. И тогда до меня дошло, что Дарья и Катя не просто так ходили у него в фаворитках. Повиновение навевало на него скуку.

– Ладно, – бросил он, держась за спинку кресла. К нему медленно возвращался привычный цвет лица. – Но с одним условием.

– Называйте, – холодно отозвалась я – еще посмотрим, чья возьмет.

– Я не один принимаю решения. Есть генеральный директор, дирекция. Да, дирекция. По правде говоря, мы не планировали в ближайшие несколько лет повышать никого из артисток… – Видя ужас на моем лице, он поспешил довести мысль до конца: – Так что дирекция вполне может посчитать, что сейчас не время для повышения. Если только ты не покажешь, что действительно того заслуживаешь.

– И каким же образом?

– В этом году в Москве проводят Международный конкурс артистов балета. Получи медаль, и мы договоримся о повышении. На конкурсе вручают приличные суммы: кажется, первая премия у женщин – тридцать тысяч долларов. Это примерно девятьсот тысяч рублей.

От шока я чуть не потеряла равновесие и попыталась скрыть это, перераспределив вес на другую ногу. Это более чем в пять раз превышало мои заработки за год. Иван Станиславович, разумеется, знал об этом и выдавил из себя снисходительную улыбку, которая показалась мне по-настоящему отвратительной.

– А Гран-при? – поинтересовалась я, глядя ему прямо в глаза.

– Будем объективны: никто от тебя Гран-при не ждет. Но, если я правильно помню, три миллиона.

Удары сердца отзывались у меня во всем теле. Единственный в своем роде взрывной Александр Никулин, созданный для танца ядерный реактор. Красота столь подлинная, что кажется несдержанной. Организатором Международного конкурса артистов балета выступал Большой театр. Конкурс проходил раз в четыре года, так что у молодых солистов на пике был только один шанс принять в нем участие. И, конечно же, Никулин наверняка будет среди конкурсантов.

– За Гран-при не переживай. Любое призовое место среди солисток сработает, – заявил Иван Станиславович, кивком головы показывая, что он готов вырваться на волю. Я отступила в сторону, и он с явным облегчением вернулся в партер. С каждым шагом к нему будто возвращалось хладнокровие, так что к тому моменту, когда он подхватил микрофон, все в нем было столь же сдержанно и выверенно, как и прежде.

– Начинайте с сигареты. Дыми ему в лицо и завлекай его смертью, – распорядился он, отправив артистов по местам. На сцене Смерть в желтом платье затушила сигарету, соскользнула вниз по телу юноши и, держась за его талию и приложив голову к его паху, повисла, подобно маятнику часов, в поперечном шпагате.

В пятницу вечером я готовилась в гримерке к дебюту в партии Гамзатти. В дверь постучали. Я открыла и обнаружила по ту сторону одну из многочисленных сотрудниц театра, которую знала только в лицо. Это была женщина лет сорока с очень бледной кожей и крашенными в рыжий волосами, зализанными в пучок. Остро подрезанная челка выглядела предупреждением, что даму не стоит тревожить без весомой причины.

– Наташа? Я – Таня, – высокомерно объявила она, заходя в гримерку. – Сегодня я займусь твоими волосами и макияжем.

– Я всегда справлялась сама… – начала было я, но замолкла, заметив взгляд, которым меня смерила Таня.

– У тебя же дебют Гамзатти, верно? Твоя первая ведущая партия, так? – Она сделала слегка угрожающий шаг вперед с выставленной перед собой наподобие пистолета расческой. – Я всем примам делаю укладку. Если хочешь – делай сама, дай только покажу, как надо. – Она прервалась и приложила расческу к губам. – Ты же дочка Анны Леоновой?

Я кивнула, и вертикальные черточки между ее бровей немного смягчились.

– Я устроила твою маму в театр. Анна – добрая душа. А теперь сядь.

Я и прежде исполняла главные роли, но не столь знаковые, как Гамзатти. И мне показалось, что Иван Станиславович, кукловод, с поразительной проницательностью дергавший за ниточки и руководивший всеми крупными и мелкими событиями в театре, лично распорядился, чтобы ко мне заглянула Таня. Возможно, он тем самым хотел приободрить меня после конфронтации в ложе. Или без задней мысли желал мне успешного дебюта. Или, направляя ко мне личного гримера Кати, пытался вызвать раздражение прима-балерины, чтобы наша враждебность на сцене выглядела натурально. Иван Станиславович умел манипулировать, чтобы достигать желаемого результата.

Я села и попыталась поймать в зеркале взгляд Нины, но она была занята: закрепляла украшения в волосах. В первый раз со времени, когда нам было по десять лет, мы не помогали друг другу с прическами.

Ранее на неделе я рассказала Нине о столкновении с Иваном Станиславовичем и его предложении. Нина прикрыла руками рот и прошептала:

– Наташа… Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Я выиграю, даже если придется сдохнуть. И он сделает меня первой солисткой, – сказала я, удивившись ужасу, охватившему Нину.

– Но, если ты останешься без медали, у него будут все основания не продвигать тебя многие годы – а может быть, никогда, – заметила Нина тоном взрослого человека, поучающего дитя тому, как устроен наш мир. Меня расстроили эта тень снисходительности и отсутствие веры в мои силы, сквозившие в ее словах. Нина почувствовала это, и с тех пор мы практически не разговаривали.

Нина рано ушла на сцену, так что, когда Таня закончила («Вот! Ведь намного лучше, чем самой укладывать волосы?»), мне не было нужды смущенно желать подруге «ни пуха». Я выпорхнула на мою вводную сцену с Никией в первом акте и вернулась в гримерку дожидаться коронного для Гамзатти второго акта. По сигналу антракта я пошла за кулисы, где рабочие уже вывозили пальмы и залитый солнцем дворец раджи. Артистки кордебалета в желто-оранжевых костюмах сплетничали и разминались перед огромной статуей Будды. Они прекратили шептаться, когда я проходила мимо. За громадной декорацией тигра я заметила Сережу, вновь облаченного в костюм одного из воинов массовки. Он разучивал партию Золотого божка, но все никак не получал возможность станцевать ее. Сережа подошел, обнял меня и крепко прижал к себе.

– Ты в порядке? – спросил он, отстраняясь, чтобы рассмотреть мое лицо. Я кивнула. У меня много сил отнимала болтовня до выступления, и он это хорошо знал. – Merde, – сказал он с улыбкой.

– Спасибо. И тебе того же. – Я выпуталась из его рук, но он задержал меня еще на мгновение и приблизил губы к моему уху.

– Ты же знаешь, что ты для меня всегда прима-балерина. Я так горжусь тобой.

Меня охватил неожиданный импульс, и я вцепилась ему в плечи. «Поцелуй меня», – хотела я сказать. Я вообразила, как наши нежно-розовые губы, жаждущие друг друга, раскрываются, мои руки жадно обхватывают его спину, а его рука скользит вверх и вниз по моему позвоночнику. Однако я тут же представила смущение Сережи, если бы я рискнула попросить его об этом. «Здесь, на глазах у всех?» – сказал бы он. Милый, добрый, терпеливый Сережа. Я его любила, но желала хотеть его больше, чем хотела. Вместо поцелуя я напоследок стиснула его в объятиях и пошла дальше.

Я направилась к центру сцены – середине пространства, месту притяжения нашей вселенной, куда неумолимо тянуло всех: от танцовщиков кордебалета до ведущих артистов, дирижера, оркестра, осветителей, рабочих сцены, даже режиссера. Я легла и широко раскинула руки и ноги. В поле моего зрения попали широкие белые лучи прожекторов, которые остались путеводными звездами под веками, когда я прикрыла глаза. В тот момент я почувствовала почти что абсолютный покой: зрительный зал наполнялся теплыми переливами струнных, щебетанием флейт и гобоев, пол с неожиданной щедростью поддерживал мое тело – сила, сравнимая с гравитацией.

Естественно, то, что я заняла центр сцены, могло бы стать очередным поводом для Кати, ее друзей и поклонников считать, что я надменная выскочка. Ивана Станиславовича позабавило бы мое упрямство. Сережа восхитился бы мной, а Нина убедилась бы окончательно, что я сильно изменилась. И никто из них не знал меня по-настоящему – иногда я и сама не понимала, кем была. И только там, в центре вселенной, я постигла свою суть. Каждая клеточка под кожей наливалась силой, которую я сдерживала, сколько себя помню. Я хотела позволить дамбе прорваться и дать им всем увидеть, на что я способна.

По ту сторону занавеса предупредительно затих оркестр. Маэстро взмахнул палочкой, и мелодичные звуки скрипки и виолончели заполнили театр. Мою кожу покалывали звуки затрепетавших костюмов, пока артисты занимали места. Минута до начала. Я распахнула глаза, будто отталкиваясь от дна и всплывая на поверхность. Я заставила себя подняться и увидела сквозь оранжевые лучи, с каким восторгом – и некоторым ужасом – на меня смотрел Сережа.

Гамзатти в исполнении Екатерины Резниковой, славящейся длинными ногами и в рожденным величием, давно уже стала визитной карточкой «Баядерки» Мариинского театра. В субботу вечером Петербург увидел, как артистка превзошла себя в партии, в которой ей до сих пор было отказано: Никии. В частности, ее pas de deux в первом акте было отмечено нежностью и мягкостью, которых ваш покорный слуга прежде не наблюдал у прима-балерины. Она говорила с нами изящно изгибающейся спиной, изящными ногами и даже кончиками своих убранных в косу длинных рыжих волос. Связано ли это преображение с ее романом с неким молодым дирижером – если верить слухам, которые кружат вокруг артистов, подобно голубям на Дворцовой площади? Известная сдержанностью прима-балерина, по всей видимости, предпочитает изъясняться лишь на языке танца.

Однако самый большой сюрприз вечера нас ждал впереди. Во втором акте настоящим откровением стала Наталья Леонова в партии Гамзатти. Еще в первом сезоне в Мариинском Леонова произвела фурор в роли мрачно-таинственной Второй тени, чей танец походил на игру лунного света на ледяном ручье. На этот раз Леонова в роли Гамзатти уподобилась сияющему в зените солнцу. Аркой прекрасного saut de chat она взлетала к самому потолку. Однако ее очарование вовсе не сводится к общей сумме лукаво-быстрых вращений и потрясающих прыжков. Секрет в том, как с помощью жестов, взглядов и композиционных переходов Леонова передает полноту жизни. С каждым новым триумфом мир балета вопрошает: изменится ли статус Леоновой в балетной иерархии? Или же она обречена оставаться в кордебалете и разделить судьбу тех танцовщиц, которые дебютируют в небольшом числе ведущих партий, а потом влачат печальное существование на мелких ролях? Впрочем, это стало уже обычной ситуацией для Мариинского. Местная труппа известна нежеланием поддерживать артисток. Помимо Леоновой, есть около дюжины первых солисток, которые уже лет десять, а то и дольше оказываются не у дел, к глубочайшему разочарованию верных поклонников. Если и следующей весной мы не увидим никакого карьерного роста среди балерин, то это никого не удивит: Иван Максимов неоднократно сопротивлялся давлению общественности; он предпочитает сохранять узкий круг артистов высшего разряда. И кто осмелится на это пожаловаться? Мариинский часто не оправдывал надежд молодых артистов, но сам Мариинский всегда оправдывает надежды.

Швейцар поприветствовал меня прикосновением к красной фуражке, когда я ворвалась в «Гранд Корсаков». Открылась еще одна витражная дверь, и каблуки утонули в мягком персидском ковре ручной работы, который змеился по порфировому полу. Лобби являло собой торжество ар-нуво: темные бронзовые скульптуры, высокие кашпо с миниатюрными апельсиновыми деревьями, украшенный сусальным золотом купол с ниспадающей застывшим водопадом люстрой, так приковывавшей взгляды людей, что те, задумываясь об осанке, немедленно выпрямлялись. В поле моего зрения попал управляющий гостиницей.

– Я на свадьбу.

– Вам вверх по лестнице и налево, в зал, – ответил он.

Поблагодарив его, я поспешила по лестнице и сбавила шаг, только когда до меня донеслись смех, гомон и веселые перестуки столового серебра и бокалов. Официант во фраке открыл мне дверь, и я вошла в зал.

Обстановка напоминала «Призрак Розы» в постановке Нижинского. По цилиндрическому своду тянулась широкая полоса света, преломлявшегося в бледно-голубых витражах цвета крыла чайки и заливавшего помещение сине-серым сиянием белой ночи. Еще один витраж на противоположной стене с изображениями Аполлона наполнял мерцанием закругленную нишу, напоминающую церковную апсиду. Гости сидели за столами, накрытыми девственно-чистыми скатертями, – ткань укрывала им колени и ниспадала до щиколоток. Они перебрасывались ничего не значащими фразами с соседями меж длинных свечей и белоснежных гортензий. В полумраке цветы, казалось, слегка отливали лиловым.

За главным столом завершал тост отец Андрюши. Он был таким же красивым, как и сын, а его жена – мила и изящна. Рядом сидели молодожены, они смеялись, краснели и пили больше, чем ели. На Нине было простое шелковое облегающее платье. Она не хотела никаких оборок и бусинок, которые бы напоминали театральные костюмы. Тюлевая фата струилась от низкого пучка до бедер. Меня всегда завораживала красота Нины, но сейчас она была само совершенство. Увидев меня, Нина мне помахала, подзывая к себе.

– Ты восхитительна, – сказала я, обнимая сначала ее, потом Андрюшу и снова Нину. – Сейчас расплачусь, какая ты красавица. Поздравляю, Нина. Прости, что пропустила официальную часть.

Мы долго шмыгали носами и смеялись в объятиях друг друга. Между нами так и остались недомолвки после спора по поводу конкурса, но, уклоняясь от откровенного разговора по душам, мы находили себе оправдание в забитых графиках. Месяцы неловкой вежливости отступили столь же естественно, как тает лед в первый теплый весенний день. Последний раз прижав меня к себе, Нина указала на стол.

– Я посадила тебя рядом с Сережей. Поешь, а потом поговорим. Я тебя найду.

Сережа, сама непосредственность и непринужденность, болтал и смеялся с другими гостями. Когда я подошла, он встал, чтобы поцеловать меня и отодвинуть стул. Он выглядел щеголем в новом модном костюме, который купил себе на нежданный бонус: станцевал Голубую птицу в «Спящей красавице», и Иван Станиславович даже похвалил его после спектакля. Это была самая большая удача в карьере Сережи. Он дотронулся до моего плеча:

– Надо тебя сфотографировать в этом наряде.

На мне было платье из красного шелкового шифона, которое я схватила на распродаже в короткий промежуток между репетициями и выступлениями. Я никогда раньше не тратила так много ни на одну вещь, но мне показалось, что я это заслужила. Всю весну и лето та малая толика остававшегося у меня свободного времени уходила на подготовку к конкурсу в Москве. В день свадьбы Нины и Андрюши я станцевала утренний спектакль и отработала в студии с Верой Игоревной. Мои волосы все еще вились, после того как я высвободила их из плотного пучка.

– Я прибежала прямо с репетиции. Даже не успела принять душ, – вздохнула я и отпила шампанского. – Как все прошло?

– Прекрасно. Видеть их такими… – Сережа замолк, несомненно думая про нас в Вагановке, когда все, что у нас было, – ноги и улыбки с щербинкой. Затем мы с Сережей мыслями унеслись еще дальше, к тому двору, заполненному подгнившими яблоками, влажными листьями и крикливыми воронами. Голова кружилась от мысли, что нам удалось попасть сегодня сюда и уподобиться по виду и речи этим красивым, утонченным, с иголочки одетым людям.

Официант поставил передо мной тарелку с закусками, и я стала молча их поедать – с утра ничего не ела. Расправившись с половиной тарелки, я заметила, как ко мне летящей походкой приближается Нина. Фата тянулась за ней туманом. Нина положила руку мне на плечо и сказала:

– Пойдем в дамскую комнату.

До уборной мы шли молча. Как только оказались за позолоченными стенами, Нина согнулась, уперлась обеими ладонями в отполированную оцинкованную столешницу и тяжело выдохнула, подобно профессорше, готовящейся начать лекцию. Нина всхлипнула, но затем смущенно засмеялась, обмахивая раскрасневшееся лицо.

– Я так вымоталась. В одиночку все готовила долгие месяцы, волновалась, хорошо ли пройдет этот день. Андрюша не особенно в помощь. Но все замечательно.

– Все здесь носит печать твоего гения, – заметила я, похлопывая ее по руке и прислоняясь бедром к столешнице.

– Знаешь, я попросила Андрюшу подписать адреса на пригласительных и разослать их. Представляешь, все письма вернулись. Он перепутал местами отправителя и получателя! Только это он должен был сделать. Какой же он… – Нина замолкла. – Иногда он бывает поразительно бестолковым!

– Но ты же его любишь? – спросила я, и она вмиг перестала злиться.

– Боже. Да. Как же я его люблю. – Ее голос дрожал теперь совсем по иной причине, а в глазах сквозила необузданная преданность. – Прости! Расчувствовалась. Ничего не могу с собой поделать.

– Не надо извиняться в день свадьбы за то, что любишь мужа. Я рада, что ты счастлива.

– Да, какое счастье, что мы наконец-то поженились. И скоро у нас будет семья.

– Не рановато ли думать об этом? – Я отступила от столешницы и выпрямилась, смахивая невидимые пылинки с платья. – Тебе же двадцать три, и ты еще в кордебалете. Попрощаешься с карьерой, если заведешь детей до того, как станешь первой солисткой.

Подобно июльским дням, когда солнце исчезает и весь город разом устремляет глаза к закопченному небу в ожидании неизбежного ливня, взгляд Нины резко помрачнел, став цвета обсидиана.

Я попыталась направить разговор в другое русло:

– Помнишь первый год в Вагановке, когда мы обедали в столовой и ты повторяла: «Я всего добьюсь»? Мы хотели одного и того же, бежали бок о бок, как две лошадки на гоночной трассе, но нам удавалось не соревноваться друг с другом. Всегда оставаться лучшими подругами.

– Не учи меня жить, Наташа. – Нина неосознанно дотронулась руками до своего живота и поежилась, словно в уютную, теплую комнату вдруг ворвался прохладный сквозняк. Прежде она никогда бы мне такого не сказала, и этот жест был столь чуждым ей, что она показалась мне абсолютно незнакомым человеком. И тогда я все поняла.

– Ты беременна. Прости, я не знала… – И затем я невпопад сказала: – То есть ты точно…

– Да! – крикнула Нина. – Конечно же. Я вышла за любовь моей жизни, и мы оба хотим семью. Мой мир не замыкается на мне одной.

– Это несправедливо, – едва слышно проговорила я, чтобы не поссориться еще больше.

Однако Нина продолжала. Начав, она не могла остановиться.

– Сколько раз я думала предостеречь тебя, но всегда держала рот на замке. Сказать, что я думаю? Ты ужасно относишься к Сереже. Водишь за нос, хотя даже не любишь. Он заслуживает кого-то получше, чем ты.

– Хватит. Я все поняла, – выдавила я, чувствуя, как сердце рвется наружу, а щеки стали пунцовыми и припухли.

– А что касается «лучших подруг»… Ты стала встречаться с Сережей сразу после того, как Соню выгнали из школы. Ты идешь к цели, не считаясь с другими. Вот она, настоящая ты.

Я пыталась что-то сказать, но слова застревали у меня в горле. Сколько времени она держала все это в себе? Она ни разу не вставала на сторону Сони и ни разу не отчитывала меня, но эту обиду пронесла через многие годы. Нина всегда поступала по правилам. Разумеется, мне не следовало ожидать от нее одобрения. Вероятно, она неоднократно обсуждала это с Андрюшей у меня за спиной. Было ли в нашей многолетней дружбе хоть сколько-нибудь правды? Я не могла дышать. Мерцающие стены уборной давили на меня со всех сторон, превращаясь в золоченый гроб.

– Сожалею, что ты так думаешь, – пробормотала я. По крайней мере, я думаю, что пробормотала это, прежде чем выбежала вон. Смазанными пятнами промелькнуло лобби, затем – залитые светом машины и величавые здания, а я, прихрамывая, неслась так быстро, как только позволяли уставшие ноги.

Я пришла в себя у станции метро. Рядом каталась на скейтбордах, вопреки запретам родителей, группка подростков. Дым от сигарет выглядел призрачным в затухающем сиянии летнего вечера.

Где-то за спиной послышались пронзительные крики чаек и ворон. Развернувшись, я увидела седого мужчину в инвалидной коляске, который кормил большую стаю птиц. Те окружали и подбирались к нему все ближе, напоминая банду, готовую обобрать человека. Мужчину это, похоже, не беспокоило, и он продолжал, бормоча что-то себе под нос, кидать хлебные крошки. Душевнобольной старик, кормящий диковатых разбойничьих птах поздней ночью. Его действия – а возможно, даже существование – мало что значили для мира. Даже, по большому счету, для чаек. Но разве не все мы живем в этом безумии? Все – и любимые и любящие – недостойны любви. И, понимая это, все равно идешь дальше, становясь частью цепочки живых существ, а не плывешь по течению, нигде не бросая якорь. Тщетная попытка обрести любовь – тот самый канат, которым мы привязаны к скользящему сквозь мрак Вселенной космическому кораблю, слыша только собственное дыхание и наблюдая за остальными людьми в мире. Без этой связки остается только смерть.

Я поехала на метро домой, помылась и легла на кровать, уставившись в потолок. Когда тот окрасился розовым, Сережа открыл дверь и ввалился внутрь. Я не поднимала век, пока он раздевался и залезал в постель. Его кожа была пропитана солоноватым запахом водки. Несмотря на то что он был пьян, Сережа осторожно поцеловал меня в губы, думая, что я заснула, и у меня защемило в груди.

– Привет, – сказала я. Медовые лучи солнца проскользнули в комнату. По стене за Сережей промелькнула тень птицы.

– Прости, что разбудил. – Он улыбнулся и положил руку мне на талию. – Куда ты убежала? Почему мне ничего не сказала?

– Я поехала прямо домой. – Я взяла его руку в свою и сжала ее. Мне никогда еще не приходилось этого делать: рвать связь, которая даровала безопасность и поддерживала меня. Я последний раз глубоко вдохнула, прежде чем попрощаться и унестись в пустоту на скорости тысяча километров в час. – Нам надо поговорить.