За несколько недель до ежегодных экзаменов родители устроили Соне длинные выходные в Ялте. Решили, что Соня постоянно себя накручивает, плохо, что у нее, кроме танцев, нет другой жизни. Для восстановления эмоционального и физического баланса стоило пару дней провести на пляже. Вернулась Соня с великолепным загаром и коллекцией фото на компактной камере. Темно-синие, как сапфир, воды Черного моря на галечном берегу. Полосатые зонтики и оранжевые полотенца. Соня в бикини и белых шортиках поднимается к сказочному замку на мысе. Она будто привезла под прозрачно-коричневой кожей тепло крымского солнца. В первый же день после возвращения Вера Игоревна устроила ей разнос на пять минут, который закончился следующим заявлением:

– Меня уволят, если ты будешь так плохо танцевать на экзаменах. – До поездки Соня горько разрыдалась бы у нас в комнате. Но на этот раз, приободренная какой-то внешней силой – то ли морем, то ли миром в целом, Соня кардинально изменила отношение к ситуации.

– Может, стоит воспринять это как очередное препятствие, которое я должна преодолеть, чтобы показать, чего я стою, продемонстрировать, что я лучше, чем есть, – заявила Соня. Мы расположились на подставленных к распахнутому окну стульях, чтобы нас обдувал ветерок. Сидевшая по-турецки Соня с розовыми ручками, обвившими чашку, походила на изящный узелок. – Или, может, стоит рассматривать это как урок. Я так никогда не делала, притом что уже седьмой год в академии подходит к концу, – так откуда мне знать, как это делать? Я могу только продолжать учиться и оставаться открытой ко всему. – Она остановилась, чтобы сделать глоток из чашки, и я последовала ее примеру. Погода была довольно приятной, но мы все равно радовались теплу чая, которое давало нам ощущение сытости.

– Наверное, очень разумный подход, – заметила я. Так я и думала.

– Сережа тоже так говорит. – Соня улыбнулась, как она всегда улыбалась, когда речь заходила о Сереже. Это была неосознанная и неудержимая реакция, естественный отклик на другого человека. Будто от взгляда на кого-то накрапывал дождь или поднималось солнце. Благодаря Соне я поняла, как выглядят влюбленные люди.

– Если подумать, то мы еще толком ничего не пережили, – добавила я, снова отпивая ромашкового чая. – Все нам в новинку. Мы просто должны плыть по течению.

Соня простонала и покачала головой.

– Тебе никакие уловки не нужны, чтобы справляться с проблемами. Тебе достаточно оставаться собой, потому что ты гениальна. Ты не знаешь, что такое не оправдывать ожидания, включая собственные.

Одна из ироний жизни. Все предполагали, что Соня, безупречно сложенная дочь бывшей танцовщицы, будет идеально отвечать собственному предназначению. Особенно ее мать, которая была одной из лучших на курсе в академии при Большом, хотя ее наивысшим достижением стала служба в кордебалете. С другой стороны, меня всегда недооценивали, что давало мне бесконечные резервы мотивации доказывать, насколько все ошибались. Это происходило столь часто, что чем меньше люди принимали меня в расчет, тем больше я была уверена в успехе. И, поскольку никто за пределами нашей группки не желал мне ничего хорошего, я оставалась, в сущности, невидимкой.

В день экзаменов мы набились в зал Петипа, чтобы станцевать для педагогов, репетиторов и администраторов академии и балетной труппы. Вот наш приземистый ректор Афанасий Семенович о чем-то драматично жестикулирует, очаровывая Светлану; рядом – внушительная фигура Ивана Станиславовича Максимова, директора Мариинки; Вера Игоревна, которая смотрела на нас таким грозным взглядом, что даже без вины виноватые выдавливали из себя «простите». Места на втором этаже заняли учащиеся других курсов и наши родители. Я пыталась уговорить маму остаться дома, заявив, что лучше сконцентрируюсь, но при входе увидела ее в заднем уголке, поближе к двери. Мама сидела тихо, уподобившись чьей-то тени. После экзаменов мама предлагала съесть по стаканчику мороженого. Она думала, что я все еще любила его, и понятия не имела, что вот уже несколько лет я вообще не ела сладкого. Так что я сидела, практически не притрагиваясь к моему стаканчику, пока мама наворачивала свой, пытаясь поддерживать разговор, который должен был перебросить мостик между нашими жизнями, которые уже не имели точек соприкосновения.

Мама поймала мой взгляд и смущенно помахала мне. Я удержала позу, но постаралась выражением лица дать понять, что заметила ее. Я наврала: мама никак не могла помешать моей концентрации. Мне просто было чуточку печально видеть ее, но я оставалась спокойной. В последние три года я получала высшие баллы по всем профильным дисциплинам. И уже знала, что буду вместе с Сережей и Ниной представлять Вагановку на июльском Международном конкурсе в Варне.

Концертмейстер играл в тот день с особым великодушием, подстраиваясь к нашим потребностям. Следуя за музыкой, мы перешли от экзерсисов у станка к упражнениям в центре зала, а потом и к allegro. Мне не приходилось много задумываться по поводу хореографии, которую в нас вбили за месяцы занятий.

После заключительного поклона мы выбежали в коридор и обнялись. Нина сказала:

– Я слегка потеряла равновесие в конце manège, но, кажется, это было не слишком заметно. А так я собой довольна.

Соня раскраснелась и дрожала от прилива адреналина.

– Мне все далось лучше, чем за все предыдущие прогоны, – проговорила она, громко выдыхая и не убирая руку от вздымающейся груди. Нина обвила рукой плечи Сони и сжала их. Это был последний раз, когда вся наша троица собиралась вместе, но мы тогда этого еще не знали.

Ни Соня, ни Нина ничего не спросили о моих впечатлениях об экзамене, так что мне ничего объяснять не пришлось. Я была лучшей в академии, даже среди учащихся восьмого года обучения, которые уже выпускались. Меня интересовало только, буду ли я лучшей в Варне, среди также считавших себя лучшими танцовщиков со всего мира. И, разумеется, не меньшего результата ожидали от таких, кто рождается раз в десять лет.

Происхождение названия «Варна» было неясным. Судя по карте города, которую я взяла в лобби гостиницы, это слово могло означать «крепость», «быстрая река» или «черный». Вера Игоревна раздала нам ключи – мы с Ниной жили в одной комнате, Сережа в другой – и распорядилась, чтобы мы отдохнули и были готовы к классу в шесть часов вечера. Конечно же, как только Вера Игоревна удалилась, Сережа заглянул к нам и заметил:

– У вас комната гораздо больше. Зато у меня вид лучше. – Когда мы с Ниной увидели его номер, то ахнули. За окном виднелся целый город красных крыш, белых стен и пышных садов, выложенных наподобие прохладной каменной мозаики на полу часовни. А на самом восточном краю горизонта разливалась невыносимо голубая лента, которая могла быть только Черным морем.

Я предложила съездить до класса на пляж, но Нина была против. В итоге она решила отдохнуть и выспаться, а мы с Сережей отправились на прогулку. Первое, что я заметила, – насколько ярко светило солнце, выбеливавшее каменные дорожки и все не прикрытое обильной зеленью. Пока мои глаза привыкали к южному сиянию, меня поразило, насколько древнее – на тысячелетия – Варна выглядела в сравнении с Петербургом. Здесь были античные стены, дороги и соборы, а местные отличались той же неспешностью, что и свисающие с подоконников красные цветы. В Варне тяжелые вещи – камни, колокольный звон, ход времени – ощущались еще тяжелее, а легкие казались легче: тени деревьев, ароматы роз, смех детей и мои собственные ноги, которым едва требовалось касаться земли, чтобы я впервые осознала, что чего-то стою. Я выполнила данное себе обещание уехать. Пребывание вдали от всего давно известного создавало впечатление, словно над моим миром взошло новое солнце.

Сережа спросил, не хочу ли я кофе со льдом. Пить мне хотелось, но больше всего я хотела оказаться на пляже. Сережа, как и всегда, согласился – он был таким же податливым партнером в танце, любезно позволяя мне контролировать ситуацию. Под палящими лучами солнца я угадывала улицы на карте. Однако море исчезло из виду, и вскоре мы сбились с дороги. Через час Сережа предложил вернуться в гостиницу.

– У нас будет возможность сходить на пляж. Сцена совсем недалеко оттуда.

– Но во время подготовки к конкурсу времени у нас вообще не будет, – сказала я, складывая карту.

Еще одна особенность Сережи – он всегда думал, что будет «потом», что все в конечном счете срастется. Мне же надо было, чтобы все произошло в нужный момент. Чтобы все было правильно. Как-то раз Вера Игоревна, разучивая с нами pas de deux из «Дон Кихота», проворчала:

– У Сережи – раскованность, а у Наташи – точность. Вам обоим стоит учиться друг у друга. Иначе вы оба безнадежны.

Когда мы вернулись за считаные минуты до класса, Вера Игоревна поразила нас тем, что впервые на нашей памяти не устроила взбучку. Вместо этого она предупредила всех нас, в том числе Нину:

– Держитесь друг друга, ни с кем не разговаривайте и ни на кого не смотрите. – Мы покивали. Затем Вера Игоревна жестом предложила мне отойти в сторонку. – У станка встань между Сережей и Ниной, – тихо проговорила она. – Ты слишком хочешь проявить себя, Наташа. Сейчас это может быть полезным, но потом это чувство тебя изъест, как мышьяк. Истинными артистами никогда не движет желание быть лучшими.

Репетиционный зал наполнялся остальными конкурсантами. Они натягивали трико и вставляли лишние шпильки себе в пучки. Пора было уже начинать, но я не удержалась от вопроса:

– А что же тогда ими движет?

Вера Игоревна нетерпеливо покачала головой, и я вдруг поняла, что за все эти годы это был наш первый разговор наедине.

– Это то единственное, чему я тебя, Наташа, научить не могу. А теперь иди, пока еще не заняли все хорошие места.

Тем вечером пошел дождь. Вера Игоревна взяла с нас обещание сразу же лечь спать, чтобы мы проснулись отдохнувшими к первому дню конкурса. Мы все как один покивали, но уже через пять минут прокрались с Ниной в комнату к Сереже и смотрели, как буря в слепом гневе обрушивалась на Варну. Желтая молния надвое расколола небо, и пронеслись огромными колесницами раскаты грома. Нина и я закутались в колючее одеяло. Сережа передал нам початую бутылку вина. Нина покачала головой – она ничем рисковать не собиралась. Но мы с Сережей все-таки уговорили ее пригубить напиток, чтобы успокоить нервы.

– Видели ребят из академии при Большом? – спросил Сережа. Нина воодушевленно закивала.

– Я единственная, что ли, кто прислушался к наставлениям Веры Игоревны? – фыркнула я. Мы все знали, что, говоря об остальных конкурсантах, она имела в виду наших соперников из школы в Москве.

– Мне показалось, что девочки красивые, но немного без души, – заметила Нина. Никто, кроме нас, не знал, что вопреки ангельскому облику у Нины был цепкий глаз. – Но был еще парень, сногсшибательно исполнявший grand allegro. С длинными волосами. Наташа, ты правда не заметила его?

– Это Александр Никулин. – Сережа скривился, отпив из бутылки. – Анфан террибль Большого. Новый Барышников. Лучший из лучших.

– Мы не должны сравнивать себя с другими, – снова вставила я.

Пока Сережа натягивал на себя край одеяла, чтобы укрыть ноги, я рассказала, как Вера Игоревна посоветовала мне не стремиться к победе.

– Я лично никогда не хотела быть лучшей или выделиться. – Нина прижала колени к груди. – Для меня балет – прежде всего красота. И с меня довольно того, что я могу быть ее частичкой.

– А тебе, Сережа? – Я повернулась к нему.

Он усмехнулся.

– Честно: я танцую, чтобы произвести впечатление на девушек. – К тому времени я уже привыкла к этой черте Сережи. Игривость в сочетании с дурашливостью и самоиронией.

– Ну и как, работает? – хмыкнула я, принимая у него бутылку и припадая к ней ровно в том месте, где только что были его губы.

– Не знаю. Как думаешь? – спросил Сережа. Еще одна молния озарила весь город, и затем наша комната погрузилась в непроглядную тьму.

Дождь утих к рассвету, но открытая сцена в Приморском парке по-прежнему была наводнена по щиколотки. Рабочие целый день метлами разгоняли воду, шугали лягушек и просушивали подмостки чем-то, напоминавшим позаимствованный у великана фен для волос. Без прогона было невозможно понять, на каком покрытии мы должны были танцевать, сколько силы и противовеса потребуется, чтобы справиться со сцеплением и неровностями пола. Вложишь слишком много силы в движение на скользком полу – полетишь лицом вниз от малейшего дисбаланса. Промедление на слишком цепком полу грозит потерей нескольких вращений из шести, семи, восьми pirouettes. В Вагановке мы упражнялись на скошенных полах, которые подготовили нас к наклонной сцене Мариинского, однако во многих театрах по всему миру сцены были ровными. К этому добавляется еще и то, что в балете вне зависимости от того, насколько ты хороша, никогда нельзя быть уверенной в идеальном исполнении движения. Каждый раз, когда делаешь что-нибудь простое вроде piqué arabesque, ты рискуешь не встать на пуанты. Условия – твои мышцы, энергия, настрой, пол, влажность, атмосфера, партнер – меняются каждую секунду.

– Все будет хорошо, – сказал Сережа, пока мы ждали за укрытой плющом стеной, окружавшей сцену. Лучи прожекторов пробивались сквозь зелень и придавали пестроты костюмам танцовщиков, по мере того как те покидали и возвращались в объятия мрака закулисья. Мы пожелали друг другу ни пуха ни пера и перекрестились. «Господи милостивый, спаси, сохрани и помилуй». Рабочий подал сигнал. Мы взялись за руки.

Когда мы вышли под ослепляющий свет, рукоплескания охватили нас ярким стаккато. Я сразу ощутила, что пол был скользкий, и Сережа сильнее сжал мою руку. Но, когда заиграла музыка, все отошло на задний план. Остались только мы и наш танец в светотени ночи и ламп. Вот почему меня так влечет сцена: на ней ты полностью обнажен. Даже мой голод, мое сопротивление, моя страстность растворяются, пока не остается самое главное. Нечто большее, чем красота, большее, чем любовь.

Я ждала за кулисами, пока Сережа исполнял свою вариацию, но мне и не нужно было видеть его, чтобы знать, как он с ней справлялся. Он был шаловливый и кокетливый, а не беспутный и разрушительный, в его любвеобильном Базиле была солнечная искренность, будто он крестьянский парень, вышедший на сбор спелых помидоров. Когда он закончил, я выбежала на сцену для исполнения соло. Вариация Китри всегда давалась мне легко: для нее требуются лишь проворство и игривость девушки, которая знает, кто она и чего она хочет. Китри – огромная красная роза, бриллиант великолепной огранки. В ней нет ничего таинственного, но это не умаляет ее притягательности и популярности. Чтобы считаться достойным, далеко не всегда нужно быть трагичным.

После моего соло мы на коде пронеслись к концу, и все, что оставалось, – дать людям то, чего они ожидали от «Дон Кихота»: завораживающего зрелища. Когда мы в унисон завершили наши последние tour и pirouette, все, что я услышала, – мое прерывистое дыхание, а потом волну аплодисментов, которая чуть не сбила нас с ног. Свист и «браво». Сережа вывел меня к зрителям, я присела в глубоком поклоне, после чего вернулась к своему партнеру, и мы вместе вышли на заключительный поклон.

По завершении первого соревновательного дня мы узнали, что Нина, танцевавшая вариацию Авроры, не прошла во второй тур. За завтраком она плакала, и мы с Сережей по очереди гладили ее по спине и предлагали ей чаю. Отвергли сотню человек, и осталось всего сорок. Из них только одному артисту – парню или девушке – предстояло стать обладателем Гран-при.

Сережа и я подготовили раздельные соло на второй тур. Зрители встретили мою вариацию овацией стоя, но я поняла, что сделала все, что могла, когда Вера Игоревна, нахмурившись, заявила:

– Кое-какие детали можно было станцевать получше. Но в целом примерно так, как надо, Леонова.

Вера Игоревна – беспрецедентное послабление! – решила, что я заслужила право посмотреть выступления других артистов. Оставив Сережу разогреваться, мы с Ниной отыскали наши места. Я впервые по-настоящему обратила внимание на конкурсантов. Был паренек с Кубы, который чуть не поджег сцену вариацией Актеона: он больше времени провел в воздухе, чем на полу, и закончил девятикратным pirouette и улыбкой во весь рот, в которой чувствовался триумф великолепного молодого жеребца, выигравшего в первом же заезде. Так я узнала, что русские и кубинцы в равной степени ценят в балете элемент бравурности, только русские придают ему художественность, а кубинцы – раздолье, танцуя во имя радости и для партнеров. Англичане – более сдержанны, им менее интересны гимнастические приемы и позы на грани возможностей, а американцы – атлетичны, притом в их исполнении намешано столько всякого разного, что становится сложно выделить определенный национальный стиль. За исключением румын и украинцев, которые явно отдавали предпочтение русской школе, единственными, кто демонстрировал очевидную академичность, были французы. Выпускников из школы Вагановой и из балетной школы при Парижской опере часто хвалили за изящество, но у первых ощущалась душа, а у вторых – то, что можно назвать скорее модой, – качество, которое понуждало остальных им подражать.

– Ой, следующий Никулин, Наташа, – шепнула Нина, когда французская Жизель покинула сцену. – Новый Барышников из Большого.

Я не сказала ей, что меня слегка задел тон абсолютного восхищения человеком, который не был одним из наших. Никулин был по крайней мере на полголовы выше всех остальных танцовщиков на конкурсе. На нем были надеты лишь голубые шаровары и золотые цепи костюма раба Али. Его мышцы отличались не благородной гибкостью, а тяжестью, плотностью, это были мышцы вышедшего на охоту зверя. Светлые волосы – не кремово-пепельные, как у Сережи, скорее, крикливо-желтые – доходили ему почти до плеч. Даже на расстоянии я разглядела волевой подбородок и самоуверенный взгляд. Ему будто не было дела до зрителей и жюри.

– Он ни капли не похож на Барышникова, – шепнула я в ответ, и Нина тычком призвала меня к молчанию.

Над амфитеатром повисла тишина. Когда заиграла музыка, Никулин проделал нечто невообразимое: он ринулся через всю сцену за те четыре счета, которые предваряли его соло. Вариация Али не из тех номеров, в котором даже при оптимальных условиях можно позволить себе запыхаться. На конкурсе же, с учетом волнения и давления, сбитое дыхание сродни самоубийству для большинства исполнителей. Однако Никулин улыбался, перескакивая сцену, и, добежав до позиции, встал в безукоризненный attitude на балансе. От него захватывало дух по той же причине, что и от Барышникова: для них искусство было в высшей форме сопряжено с опасностью. Он стал рассекать сцену по диагонали прыжками-пистолетами в оригинальном исполнении, какого я до сих пор ни разу не видела. В его теле не осталось даже намека на тяжеловесность, оно взорвалось подъемами невиданных оборотов и высоты. Смотреть на Никулина было сродни наблюдению за извержением вулкана посреди черной ночи, чистым ликованием в красном мерцании пылающего жидкого огня, приправленного страхом смерти. Красота, неистовство, жизнь, разрушение, идеально выраженные в одном теле.

Я поняла, что во всем этом крылся глубинный смысл. Говорят, что танцовщиков в балете можно разделить на две категории: хрустально-воздушные Аполлоны и приземленно-притягательные Дионисы. В Никулине было нечто совершенно дионисийское, но до того, как я распознала, что именно – температура или фактура? – он уже двинулся дальше. Он несся по сцене в grand pirouette, который к концу становился все быстрее и быстрее. Затем он бросился в два последовательных двойных тура, которые закончил на коленях в дьявольски отчаянном прогибе назад.

Оглушительная, громоподобная овация. Никулин встал и, оставаясь в образе раба Али, почтительно поклонился. Нина потянула меня за локоть, да я и сама не могла сидеть на месте, это было бы сродни лжи. Мы поднялись и присоединили наши рукоплескания к царившей какофонии.

В третьем и последнем туре мы с Сережей танцевали pas de deux Гамзатти и Солора из «Баядерки». Именно эту партию с самой прыгучей женской вариацией во всем классическом балете Вера Игоревна готовила как мой главный козырь. После Никулина я уже не была столь самоуверенной – зато достаточно взбешенной, чтобы чуть ли не взлететь над открытым амфитеатром. Прыгнув, я буквально повисла в воздухе, и зрители выдохнули все как один – реакция, к которой я привыкла с десяти лет, но которую в тот момент смаковала как никогда прежде. В меня что-то вселилось и танцевало через меня прекраснее, чем я по своей природе была способна.

И тем не менее, когда мое имя огласили для получения золотой медали среди девушек, а не Гран-при, которого удостаивался всего один человек, я не удивилась. Гран-при вручили Никулину, который, принимая награду, сиял. Я изо всех сил всматривалась ему в лицо – что оно выражало: искренность, надменность, смущение или пустоту? – но эти эмоции было практически невозможно уловить. В краткие мгновения подлинного счастья люди странным образом похожи друг на друга. Наши различия проявляются в остальное время.

Наконец церемония подошла к концу, и участники стали покидать парк. Мы последовали за толпой, вздыхая и выдавливая из себя утомленные улыбки. С выпяченной грудью поверженного Наполеона Вера Игоревна ворчала по поводу нехватки утонченности у танцовщиков из Большого – сплошь блеск и ноль содержания, никакой целостности. Вера Игоревна откашлялась и торжественно объявила:

– Наташа, ты очень, очень хорошо выступила. – И затем, в редкий миг человеческой слабости, она позволила себе сказать то, от чего предостерегала меня: – Лучше, чем Никулин. – Я ощутила сильное желание обнять ее, но решила не навязываться с излишней фамильярностью. Вместо этого я присела в глубоком реверансе.

Мы улетали в шесть часов утра на следующий день. Вера Игоревна и Нина ушли вперед, а мы с Сережей следовали за ними. Наш путь напоминал затемненный туннель, но в нем чувствовался не страх, а близость. Мне хотелось, чтобы мы с ним так шли и шли до скончания времен и оказались в месте, где я прежде не бывала, в новом мире, даже за пределами балета. Такие расплывчатые желания ощущаются особо остро в семнадцать лет. Я втянула воздух, чтобы ослабить укол боли. Сережа дергал меня за запястье.

– Нам надо кое-что сделать, – сказал он. – Пошли на пляж.

– Поздно уже. А Нина и Вера Игоревна? – Я поглядела им в спины, которые уже исчезали в толпе артистов и педагогов.

– За час они нас не хватятся. – Сережа улыбнулся и протянул мне руку. Я приняла ее, и он потащил меня в южном направлении, где парк вскоре уступил место серпу пляжа.

В ночи все обрело чернильно-синий цвет. Луна выложила серебристую дорожку от горизонта к тому месту, где мы, сбросив обувь, стояли на песке. Я сжала руку Сережи чуточку крепче. Петербург стоит прямо на Балтике, но об этом забываешь – не в море дело. Я сделала глубокий вдох и выдох, почти задыхаясь. Больно на сердце, когда видишь что-то и понимаешь, что как раз этого тебе в жизни и не хватало.

– А как же Соня? – спросила я, не отпуская его руки.

– Знаешь, между нами ничего серьезного и не было. Мы еще такие молодые! Мы никогда не обещали… – пробормотал Сережа.

– Понимаю, но ты ей очень нравишься.

– Соня провалила экзамены, Наташа. Она не вернется в академию. Она уезжает домой, в Москву. – Он резко вдохнул. – И ты мне очень нравишься.

У меня в мыслях пронеслось все, что имела Соня и чего хотела я. Казалось не столь вопиющим обрести хоть что-то из того, чего хотела она. Да и в Москве она забыла бы Сережу и нашла себе новый источник вдохновения. В эмоциональном отношении мы были столь же стабильны, как атом, которому недостает электрона. Я целовалась с некоторыми ребятами просто потому, что они проявляли ко мне интерес. Невежливо было хотя бы не попробовать то, из-за чего столько шума. Нина и Андрей, самая постоянная и уравновешенная парочка в Вагановке, пережила по меньшей мере пять мини-разрывов, из раза в раз вновь сходясь. Весь наш класс мучительно брел на ощупь в потемках, забираясь друг другу в постели или рыдая по уборным. Отношения разгорались и гасли за несколько дней, точно как в «Ромео и Джульетте», с тем лишь отличием, что обе стороны продолжали жить и страстно влюбляться в других людей.

Мы стояли, переплетя пальцы и не сводя глаз с прибывающих волн. Вдруг я захихикала.

– «Крепость» – я, «быстрая река» – ты. А «черный»… Ну, с ним ясно.

– О чем ты? – Сережа, который явно ничего не понял, все же воспринял слова как приглашение к действию. Он притянул меня к себе, и мы поцеловались. Тепло и запах его тела – дождя и свежей штукатурки – смягчили что-то затвердевшее во мне. Впервые в жизни я вкушала счастье. Добытое не в результате борьбы в победоносном одиночестве и даже не в общем задоре дружеской компании, а предназначавшееся только для меня. Оно было даровано мне добровольно, безо всяких причин, как подлинное добро и истинная дружба. Однако это чувство дурманило сильнее, чем все прежние. Пьянящая сладость, проникающая внутрь рта, внутрь меня самой. Вот только пока мы стояли там, вместе противостоя ветру, я думала не о Сереже. А о Никулине, его нечеловеческом даре и о том, что мне нужно было предпринять, чтобы превзойти его.

•

Да, нельзя полностью оправиться после того, когда впервые видишь такую красоту. Талант настолько привычен в моем мире, что посредственность кажется вульгарной. Все, кого я знала, даже ребята, которых исключали из школы, по обычным стандартам были людьми одаренными. Однако и они были мелководьем, обозреваемым с берега, а он – открытым океаном, таким бескрайним, что направление движения утрачивало значение, водой, простирающейся настолько далеко, насколько хватало глаз, водой с собственной атмосферой, законами и логикой. И воды те были прежде всего опасными. Я чувствовала в равной степени испуг и соблазн и теперь живу с последствиями крушения чувств в моем собственном теле.

Боль распространяется повсюду после всего лишь одного общего класса в Мариинке. Ступни и щиколотки так покраснели и распухли, что я боюсь пройти в ванную. Я не возвращаюсь в театр и провожу целый день в компании с заказанным в номер вином и доводящими до полного онемения своей бессмысленностью телешоу. Где-то между второй и третьей стопкой я осознаю возможность просто сдаться и признать поражение. Это было бы даже приятно. Мне ничего никому не нужно доказывать – мне ничем не нужно быть. Раньше я с пренебрежением относилась к людям, чьи цели по жизни сводились к тому, чтобы сходить на работу, вернуться домой, поужинать, посмотреть телевизор и лечь спать, а теперь простое удовлетворение обыденностью кажется зрелостью и мудростью. Завтра я куплю билет на ближайший рейс из Питера. Надо будет кого-то нанять, чтобы устроить все с мамой. Надо разобрать мебель в парижской квартире, купить дешевое местечко в деревне, наладить быт. Поживу спокойно, пока не закончатся деньги, – их должно хватить, по крайней мере, на несколько лет. Я не могу себе представить, что будет дальше, но – опять-таки – слишком много беспричинных вопросов к самой себе. Я всю жизнь прожила, будто плыла вверх по реке, и сейчас готова к тому, чтобы расслабиться и дать течению понести меня вниз. Придя к этой мысли, я впервые за многие месяцы засыпаю без сновидений и без лекарств.

Прежде чем я успеваю утром заказать себе завтрак, из лобби мне звонит Игорь Владимирович.

– К вам гостья, – шепчет он в трубку. – Госпожа Нина Березина.

Я прошу проводить ее ко мне. Через несколько минут в номер заходит Нина, которая выглядит и пахнет столь же свежо, как полевые голубые цветы. Она обнимает меня, прикрывает дверь и избавляется от сумочки стремительным движением. Это, в дополнение ко многому другому, напоминает мне о том, почему она такая замечательная.

– Почему ты проигнорировала все мои сообщения? – спрашивает Нина.

– Ой. Плохо себя чувствовала. Вообще не заглядывала в мобильный. – Я шарю повсюду в поисках телефона, пока не обнаруживаю его экраном вниз на туалетном столике. Двенадцать непрочитанных сообщений, все – от Нины.

– Одевайся. Ты не можешь отсиживаться здесь, – заявляет Нина, критически оглядывая скомканные простыни, пустые стопки и полотенца на полу.

– Дай хотя бы в душ схожу, – возражаю я, но Нина качает головой.

– Не нужно. Едем в баню.

По пути мы особо не разговариваем. Не начинаем по-дружески болтать и по мере освобождения от одежды в раздевалке. Я уже давно не рассматривала свое обнаженное тело, предпочитая не включать свет, когда принимала душ в гостинице. Я морщусь, видя себя в зеркале. Под глазами черные круги, трицепсы не в тонусе, даже щеки обвисли.

– Дерьмово выгляжу, – замечаю я.

– Нормально ты выглядишь, – на автомате отвечает Нина и только потом переводит взгляд на меня. Я вижу, как она оценивает и затем старается не судить строго мое тело, потому что так должны поступать настоящие друзья. Нина скорее предпочла бы сейчас сидеть в самолете рядом с рыдающим младенцем, чем сказать мне, что я толстая.

В парилке я наблюдаю за тем, как пот струится по коже и скапливается в изгибах тела. Капля за каплей, как при сборе воды посреди пустыни. Когда жар становится невыносимым, мы прыгаем в холодную купель, после которой все нервы оживают. Мы возвращаемся в предбанник и устраиваемся за столиком со стаканами клюквенного морса. Тут Нина решает, что пришло время поговорить.

– Маму повидала?

Я качаю головой. Нина слега вздыхает.

– Если хочешь – могу с тобой сходить. Можно сразу после бани. Домой мне нужно только ближе к вечеру.

– Ты очень добра, но я еще не готова, – говорю я, помешивая ложкой красный напиток. Глаза начинает щипать, и я отодвигаю стакан. Лицо Нины становится грустным.

– Прости. Нам не стоит говорить об этом прямо сейчас. Я просто хотела сказать, что я здесь, с тобой, если что, – говорит она, гладя меня по спине. – Когда внутри тебя завязывается гигантский клубок, надо отыскать самый простой узел, распутать его и переходить к следующему. И далее в том же духе. Пока что главное – поставить тебя на ноги. – Она поднимается, показывая, что нам снова пора в парилку, а затем – в купель.

После бани Нина спрашивает, не хочу ли я поужинать с ними.

– Даже не подумаю. Прости, и так отняла у тебя слишком много времени. У тебя выходной, и ты должна была провести его с родными, – отвечаю я.

– Так ты же мне тоже родная. – Она обнимает меня. – Меньше пей и больше ешь, Наташа. И приходи завтра на физиотерапию. Дмитрий устроил для тебя частные занятия со Светланой. Если не придешь – это будет жутким неуважением.

На следующий день я появляюсь в театре без пятнадцати одиннадцать. Света уже дожидается меня у лифта. Она теперь носит очки и кажется меньше ростом, чем я помню, но волосы, собранные в низкий пучок, все такие же черные, как и двадцать лет назад. Она подбегает ко мне, чмокает в обе щеки и говорит:

– Не волнуйся. Я о тебе хорошо позабочусь.

– Света… – Я прерываюсь. Слова застревают в горле. – Все пошло не так. Совсем не так.

Она заглядывает мне в глаза, кладя ладони мне на лицо.

– Знаю. Но это пройдет, такая боль не длится вечно.

Будучи русской, Света привычна к боли. Она полагает, что мой уход со сцены был ошибкой, а французские физиотерапевты показали себя просто некомпетентными. Вместе мы начинаем восстанавливать мышечную силу в моих ногах. Мы отрабатываем самые базовые движения, которые я не тренировала даже в свой первый год в Вагановке. Танца как такового нет. Как и музыки.

Света советует не думать о сроках исцеления. Лучше сконцентрироваться на конкретном tendu, конкретном relevé. У Светланы «поощрение» – это серия grand battements, по шестнадцать вперед, в сторону, назад и обратно. А это и утомительно и скучно. Когда я жалуюсь, Света замечает, что великая Марина Семенова давала на уроках эту комбинацию и показывала ее и после восьмидесяти лет.

– Может, если бы ты постоянно практиковала эти упражнения, то не было бы травмы, – сетует Света.

Несмотря на справедливые рекомендации Светы, каждое утро я просыпаюсь с мыслью о том, что, может быть, сегодня я смогу прыгнуть. Каждый вечер я возвращаюсь в гостиницу с распухшими щиколотками и ступнями. Каждую ночь я утешаю себя обезболивающим и водкой, без них я не могу заснуть. А если и засыпаю, то меня окружают и душат черные птицы. Перья лезут в глаза, горло, расползаются по спине. Оперение пробивается сквозь кожу, подобно крокусам, прорывающимся сквозь землю. Руки становятся крыльями, а губы затвердевают в клюв. Я пытаюсь взлететь, но падаю вниз, кружась по спирали, разбрасывая вокруг себя пучки черного пуха, и кажется, что падение продолжается бесконечно – а затем я просыпаюсь в опутавших мои ноги мокрых простынях. Когда я вновь ощущаю жесткую кровать под собой и нежный аромат постельного белья, на потолке проносятся мои мысли: «Подпрыгну ли я наконец сегодня?»

Так проходит месяц, а я не предприняла ни одной попытки сделать pirouette, не говоря о том, чтобы встать на пуанты. Наши занятия становятся все более мрачными вопреки сверхчеловеческим усилиям Светы, которая старается поддерживать неизменный оптимизм. Солнце заходит все раньше и раньше, и в улыбках сидящих на улице людей чувствуется щемящее смирение перед фактом, что скоро мы распрощаемся с еще одним летом. Спектакль назначен на октябрь.

– К тому времени я не станцую Жизель, Света. Может, стоит прямо сейчас сказать об этом Дмитрию, – говорю я как-то, широко раскинув перед собой ноги.

– Ты отлично справляешься, Наташа. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. – Света кладет руки на станок и выгибает изящное тело полумесяцем, пользуясь возможностью и самой растянуться посреди моего отчаянного перерыва.

– А если я не хочу шампанского? – Я ложусь на пол, подкладывая под голову переплетенные руки. – Почему бы не остановиться сейчас? В конце концов, какая разница? Все равно все мы рано или поздно загнемся.

– Помнишь, когда ты была всего лишь дочкой швеи и никто не говорил, что тебе надо танцевать, – наоборот, все лишь отговаривали тебя? – Света садится на корточки, опускаясь вровень со мной. – Никто в тебя не верил, кроме тебя самой. Сейчас все как раз наоборот: все в тебя верят, а ты отвергаешь эту веру.

Я приподнимаюсь на локтях.

– Это не совсем так. Ты верила в меня и тогда, ты мне сказала, что я – прыгунья. Это мое самое раннее детское воспоминание, Света. Благодаря тебе я решилась заняться балетом.

Она улыбается.

– Если честно, Наташа, то это было проходное замечание с моей стороны. И я не знала, что ты так близко приняла его к сердцу. Даже если бы я тебе ничего не сказала, ты бы так или иначе нашла путь в балет. Стала бы одной из великих.

Света протягивает руку и поднимает меня на ноги.

После того, как мы доделываем остальные упражнения, я пишу Нине, что готова повидаться с мамой. Через час Нина встречает меня у выхода из театра. Белая тренировочная пачка бумагой для выпечки свешивается у нее через плечо.

– Уверена, что готова? – спрашивает она, когда мы втискиваемся в такси.

Я киваю.

– Это прозвучит ужасно, но сегодня я впервые по-настоящему скучаю по ней.

Мы едем на юго-восток, в пригород. Миновав пшеничное поле и брошенный монастырь, мы останавливаемся перед небольшой церковью Святого Георгия. Она окружена березками, через просвет между которыми бежит гравиевая дорожка. На каждый наш шаг земля откликается свежими запахами мха и лишайника. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти ее. И вскоре я стою перед простым камнем с надписью, сведшей ее жизнь к нескольким словам: «Анна Ивановна Леонова, 1961–2019». Опустив головы и держась за руки, мы стоим молча. Небо темнеет, а ветер прихватывает первым осенним морозцем.

– А я даже не подумала принести цветы, – наконец произношу я, не поворачиваясь к Нине. Она кладет руку мне на плечо и мягко сжимает его. Я больше не могу говорить, я даже плакать не могу. Все кажется неуместным, когда в первый раз приходишь на могилу к матери.