Моей соседкой по комнате в общаге в Вагановке стала Соня. На девушек вроде нее я насмотрелась в школе. Она аккуратно одевалась, была хохотушкой и всегда появлялась в сопровождении похожих на нее подружек. Широко распахнутые, будто всегда удивленные глаза, маленький носик и зализанные в пучок светлые волосы оттенка шампанского делали Соню больше похожей на француженку, чем на москвичку, – в ней чувствовалась определенная степень утонченности. В первые дни после того, как мы отключали свет и разбредались по кроватям, она мне рассказывала об отце – владельце горнодобывающей компании и матери-балерине – артистке кордебалета в Большом. Я же поведала Соне о матери-костюмерше из Мариинки, к которой домой на примерку приходили такие вот солисты. Мне нравилось слышать зависть в голосе Сони, когда она замечала:

– Вот бы моя мама занималась чем-то подобным. Она только и делает, что ходит за покупками и заботится обо мне и сестре.

Однако постепенно начали накапливаться всякие мелочи. Во время комбинаций на середине зала я вставала вперед, а не задерживалась вместе с Соней в конце зала. Спотыкаясь на комбинации вращений, Соня хихикала и пожимала плечами с остальными, в то время как я в одиночку повторяла вращения в сторонке, пока не добивалась их безупречного исполнения пять раз подряд. Я всегда первой приходила на занятия, по меньшей мере за пятнадцать минут до того, как являлась со свитой Соня. Я знала, что другие девочки думали, будто я старалась выслужиться перед преподавателями, но я не ждала одобрения от сверстниц. Еще Соня хотела, чтобы мы все носили джемперы в тон для разогрева от бренда «Гришко». За каждую такую кофточку в те головокружительные инфляционные годы, когда все, кроме богатых, враз обеднели, маме пришлось бы выложить зарплату за целую неделю. Я отказала Соне, не вдаваясь в подробности.

Последней каплей стало, что я была готова корпеть над домашним заданием вне зависимости от времени суток и того, насколько Соня уставала после репетиций «Щелкунчика». Справедливости ради иногда и Соня не давала мне спать, приглашая к нам в комнату очередную подружку, чтобы посплетничать и послушать песни на кассетном плеере. Впечатляющая музыкальная коллекция – вот чем еще отличалась Соня от нас. Ей не приходилось возиться с полученными в подарок от родственников самодельными кассетами, дубликатами пираток или записями с подпольных концертов – переходящими по наследству драгоценными реликвиями учащихся из старших классов. У Сони имелся выстроенный в ряд набор оригинальных записей групп «Калинов мост», «Аквариум», разумеется, полная дискография «Кино», а вдобавок даже кассеты Мадонны, Мэрайи Кэри и Уитни Хьюстон с девственно чистенькими вкладышами в нетронутых пластиковых коробочках. Соне и девочкам больше всего нравились баллады, да и я прислушивалась, только прикидываясь, будто музыка меня раздражает.

– And ahhhh-i-ahh-i, will always, love you-u-u-u… – завывали во весь голос девчонки. Я тоже не могла удержаться, чтобы не помурлыкать вместе со всеми за компанию. Когда звук сбивался, Соня вынимала кассету и мизинчиком подкручивала колечко для натяжения тоненькой коричневой ленты. Музыка звучала вновь, даря нам мимолетное ощущение единства, а Соня продолжала красить ноготочки своих идеальных ступней.

Остальные девочки меня не беспокоили, но я была в ужасе от нашей учительницы Веры Игоревны Савенковой. Она убедила меня, что человек может быть одновременно благородным и жестоким и что травля может творить чудеса.

Как-то она заставила нас исполнять эпичную комбинацию rond de jambe en l'air, пока я не почувствовала, что мое правое бедро скоро отвалится. К концу я полностью вытянула ногу вбок, перпендикулярно телу, в балансе на второй позиции. Вера Игоревна жестом остановила концертмейстера на середине композиции.

– Отпусти бедро, Леонова! Отпусти! – крикнула Вера Игоревна. Чего она хотела? Разве ноги не должны оставаться частью тела? Я попыталась как-то отделить правое бедро от таза, при этом не давая ноге опуститься ниже девяноста градусов. Скрежеща зубами, Вера Игоревна подлетела ко мне, дернула мою правую ногу в сторону на пару сантиметров и подняла ее еще выше. – Вот! Вот как надо! Держи ее! Музыку, пожалуйста!

Когда она убрала руку, моя нога осталась парить в воздухе от чистого ужаса, пока концертмейстер вымучивал полонез, явно наслаждаясь видом нашей неконтролируемой дрожи.

Вопреки мягкому, облачному силуэту и немодной седине, которую я по ошибке приняла за признак душевности или, по крайней мере, непритязательности, по характеру Вера Игоревна дала бы фору любому генералу. Пока мы задирали трепещущие ножки и держались на последнем издыхании, она обводила зал отстраненно-мрачным взглядом, будто осматривая поле битвы. И хотя она с неизменной резкостью исправляла ошибки каждой девочки, истинным своим призванием она видела воспитание целого класса танцовщиц, а не обучение одной-единственной ученицы. В отличие от других преподавателей у Веры Игоревны любимчиков не было, поэтому никто из учащихся к ней не привязывался. Каждое занятие она завершала любимой пыткой: бесконечной чередой relevés на пуантах. Казалось, с пальцев ног сдирали кожу раскаленной овощечисткой, но страх перед Верой Игоревной не давал мне остановиться.

У Веры Игоревны была привычка задерживать после звонка. Из-за этого ее ученицы постоянно опаздывали на следующий урок, а Вера Игоревна не одно десятилетие воевала с педагогами общеобразовательных предметов. В раздевалке у меня едва оставалось время взглянуть на кровоточащие пальцы, прежде чем я совала их в кроссовки. Пальцы потом нещадно болели и пульсировали на уроках математики, русского, французского и естествознания, а я сидела и думала, не просочилась ли кровь сквозь носки, не запачкала ли подошву кроссовок. Такое происходило шесть дней в неделю без исключения.

Как-то во время обеда я пыталась найти Соню в столовой. Обычно ее было легко заметить: светлая голова в окружении двух-трех голов потемнее и мерцании похожей на мираж атмосферы смеха. Мои глаза быстро ее отыскали, только Соня впервые за все время нашего знакомства сидела напротив Нины и – человека, рядом с которым мне хотелось сидеть еще меньше, – Сережи.

Я застыла в неуверенности, не стоило ли мне поискать другое место, но Соня задрала руку, облаченную в свитер «Гришко», и отчетливо пропищала:

– Наташа, мы здесь! – Нина и Сережа повернулись с растерянными улыбками, будто они еще не решили, что про меня думать, и это меня, разумеется, задело – не отношение Нины, у которой не было причин меня любить, а отношение Сережи.

Я обошла стол и села рядом с Соней, напротив Нины и Сережи, который больше не заливался пунцовой краской в моем присутствии. Я не видела его вблизи несколько месяцев – с того самого времени, как он готовился к просмотру и переезду в интернат. Он завел много новых друзей и, похоже, больше не нуждался в какой-то соседской девчонке. И хотя Сережа сидел, было заметно, что он вытянулся еще на несколько сантиметров. Из мягкотелого мальчика превратился в крепкого юношу. Однако его глаза со сверкающими звездочками остались прежними: цвета глубокого льда под снегом. Я услышала, как произношу:

– Привет, Сережа.

Его удивительно знакомое лицо смягчилось улыбкой.

– Наташа, даже не знаю, как это мы раньше здесь не пересеклись, – сказал он, выпрямляясь в белой форменной майке.

– Стоп. Вы знакомы? – спросила Соня, и Сережа поведал историю о наших общих доме и школе, не упоминая новогодний вечер у Резниковых. Соню, которая умела ценить друзей по конкретным заслугам, осенило, что я могу быть ей полезна не только как соседка по комнате. В своем окружении Соня искала не талант и не искренность, а связи с другими интересными людьми – особенно такими парнями, как Сережа. Ведь это упрощало задачу формирования вокруг себя группы друзей. Если бы эти мысли столь очевидно не проявились в неожиданно потеплевшем отношении Сони ко мне, то я бы списала все на собственную циничность. Впрочем, стоит признать, что Соня даже не пыталась скрывать чувства и намерения и ее честность даже как-то бодрила.

Как и Сережа, Нина пользовалась популярностью, и, соответственно, Соня проявляла к ней активный интерес. Мы с Ниной обе разучивали партию маленькой Маши в «Щелкунчике». Было запланировано пять спектаклей, и только одна из нас могла попасть в первый состав, который должен был выступать и на премьере, и на заключительном представлении. Естественно, ситуация нас не сблизила.

Пока мы ели, я узнала про Нину больше, чем за прошедшие несколько недель репетиций. Отец у нее был инженером, а мать – учительницей, и она выросла в простой семье без связей в искусстве, с ее же слов.

– Но я хочу добиться успеха. Нет, я добьюсь успеха, – сказала она с поразительной решительностью, сжимая в кулачки полупрозрачные ручки.

Я заметила, что, хотя Нина и была постоянно окружена друзьями, она не извлекала из общения с другими столь много радости, как Соня. Это было очевидно по тому, как она ушла от разговора, вместо того чтобы искать одобрения или согласия, безучастно глядя на нас с видом прислушивающегося к детской болтовне взрослого человека.

После занятий мы с Ниной пошли в зал разминаться перед назначенной на семнадцать тридцать репетицией. В отсутствие вечно шумной Сони мы молчали, но при этом не испытывали дискомфорта. Я села на пол и медленно стянула носки с засохшей кровью. Пальцы ног покрылись волдырями, кровоточили, шелушились и заново открывали раны каждый день на протяжении многих недель. Чтобы ноги зажили, мне бы хватило двух дней без пуантов – по крайней мере, я так думала. Но у нас был единственный выходной – воскресенье. От мысли о том, что так будет продолжаться вечно, я едва слышно застонала.

– У тебя ноги в порядке? – спросила Нина, сидевшая в поперечном шпагате. Я кивнула – видимо, малоубедительно, потому что Нина вытянула шею и поморщилась. Она стала копаться в спортивной сумке и вытащила белый пластырь.

– Заклей пальцы. От волдырей он не поможет, но болеть будет меньше. Забирай, у меня в комнате есть еще один, – сказала Нина, протягивая мне пластырь. Я и не думала, что Нина – ангелочек не только внешне. Мне хотелось надеяться, что за таким милым и симпатичным личиком скрывается уродливая душонка, но у Нины такой не оказалось.

– Спасибо, – крякнула я и принялась обклеивать пальцы, дополнив пластырь ватой. Ногам уже было гораздо приятнее находиться в пуантах, и я поднялась, полная энтузиазма. Тут дверь открылась, и вошла Вера Игоревна в сопровождении ректора академии Афанасия Кобаладзе.

Как и многие успешные художественные руководители, Афанасий Семенович был человеком невысокого роста, невыразительной внешности и неопределенного возраста, мужчиной, который всегда выглядит где-то на сорок – шестьдесят лет. Как и Баланчин задолго до него, Афанасий Семенович скорее был характерным, а не благородным танцовщиком. Величайшей его ролью была Голубая птица в «Спящей красавице», а не какой-нибудь принц или воин, на котором держится весь балет. По прошествии энного числа десятилетий с той поры Афанасий Семенович производил впечатление не бывшего небожителя, а бюрократа средней руки на отдыхе или чьего-то папы, отличавшегося пристрастием к рубашкам поло. По привычке он быстро прошел вперед нижней половиной тела, сохраняя верхнюю часть непринужденной и спокойной, и задержался перед нами, ухватив себя одной рукой за локоть, а второй глубокомысленно поглаживая аккуратно подстриженную бородку. Вера Игоревна, которая была ненамного ниже Афанасия Семеновича, следовала за начальником с нетипично почтительным видом и остановилась чуть позади и немного сбоку от него.

– Девочки, вы усердно работали последние недели, – заявил слегка гнусавым голосом Афанасий Семенович. Нина и я пробормотали слова благодарности, и он нам нетерпеливо кивнул. – Вы обе знаете, как важна партия маленькой Маши. Она практически столь же важна, как и роль большой Маши. Если не все, то большинство солистов, премьеров и балерин Мариинского театра когда-то исполняли ведущие партии в нашем «Щелкунчике». Я сам танцевал Щелкунчика. А Вера Игоревна исполняла маленькую Машу – я не ошибаюсь, вы же выступали за несколько лет до моего поступления?

Он бросил взгляд на коллегу, которая с гордостью кивнула и заметила:

– И большую Машу в мой последний год на сцене.

Афанасий Семенович начал что-то бессвязно бормотать – к этому склонны все добрые люди, когда чувствуют, что вынуждены поступить жестко. Наконец он объявил:

– Мы определились с исполнителями. Премьеру станцует Березина. Три выступления в общей сложности. – Кровь отхлынула от моей головы. – Леонова, ты выступишь остальные два раза.

Нахмуренный лоб Афанасия Семеновича облегченно обмяк, и я поняла, что он ожидал от нас признательности. Покорное «спасибо» вылетело у меня изо рта; остаток вечера смазался. Когда ко мне вернулось сознание, я обнаружила себя в постели. Соня либо делала домашку, либо смотрела балетные записи в комнате с телевизором, и меня окружал приятный сумрак. Я лежала, свернувшись калачиком, под одеялом, всматриваясь в золотистую полосу света под дверью. Каждый раз, когда кто-то проходил по коридору, его тень рассекала тоненький прямоугольник. Приглушенный шум разговоров и смех подчеркивали мое одиночество. Одна или одинока? Граница между этими двумя состояниями была дверью без порога, которую я пересекала по многу раз за день.

Тень скользнула через пропасть света и остановилась. В дверь постучали. Когда я не ответила, ручка медленно повернулась. Комнату заполнило настырное свечение лампы в коридоре, которое очертило силуэт Нины. Она приняла душ и переоделась в чистую майку и треники. К груди Нина прижимала бутылку – в таких продавали крепкий алкоголь – и миску.

– Эй, Наташа. Спишь? – спросила Нина, хотя я была уверена, что она увидела мои открытые глаза. – Я тебе кое-что принесла.

Не в силах перебороть любопытство, я села в кровати.

– Что там? Водка?

Нина рассмеялась.

– Да, но она не для того, о чем ты думаешь. – Нина жестом предложила мне вытянуть ноги из-под одеяла и налила водку в миску. – Лучше всего делать это до того, как у тебя появятся волдыри. Водка поможет закалить кожу. Немного пощиплет, но повторяй несколько раз в неделю – и полегчает. – Она поставила миску у кровати и с нетерпением посмотрела на меня. Я глубоко вдохнула и погрузила пальцы в жидкость – мгновение было так больно, что казалось, душа покинула тело. Когда худшее миновало, я вытащила ногу, открыла глаза и увидела, что сжимаю руку Нины, словно роженица. И тут уж мы обе ощутили всю нелепость ситуации и захихикали.

– Ну что, по маленькой? – спросила я, и Нина прикинулась, что собирается выпить содержимое миски. Мы смеялись, пока у нас у обеих не выступили слезы и нам не стало тяжело дышать.

Балет – явление бескрайнее, но балетный мир – место камерное. Люди, с которыми мы ходили на занятия, ели и соревновались, были теми же самыми людьми, в которых мы влюблялись, за которых выходили замуж, которых делали друзьями или врагами на всю жизнь. Из нас двоих Нина первой решила, что лучше уж нам стать подругами, по причинам, которые мне до сих пор неочевидны. Возможно, она думала, что всегда будет чуточку впереди меня, – успокаивающая мысль в нашем замкнутом мирке. А может быть, она действительно не могла плохо относиться к людям – проблема, которой у меня никогда не было.

Я же приняла Нину, потому что она была единственным человеком, который решился постучаться в мою дверь. Тогда я была слишком молода, чтобы понимать, что вынуждает людей тянуться друг к другу. Только время открыло мне правду: мы можем подбирать себе второстепенных друзей и случайных возлюбленных, но у нас совсем не остается выбора, когда дело касается людей, которых мы любим по-настоящему.

Кто они, все те, кого мы по-настоящему любим? Не думаю, что это люди, которые нам нравятся. Скорее, те, о которых мы постоянно думаем. На своем пути я встречала множество замечательных людей, как мужчин, так и женщин, с которыми разделяла тайны, смех, знаки доброй воли – и о которых никогда больше не вспоминала после перехода в новый театр или на следующий проект. Некоторые из них захватывали мое воображение многие месяцы, но после того, как мы расставались, я не ощущала их отсутствия. Они не занимали места в моей душе. А есть люди, которые завладевают значительной частью нашего ума и сердца надолго, а возможно, и на целую жизнь. Возможно, они захватывают крупицу пространства внутри нас, так что мы уже никогда не сможем потерять их, не утратив при этом и самих себя. Я часто думаю о моих друзьях детства, не ощущая никакого желания возобновить связи. Иногда я даже скучаю по тому, что скучала по ним когда-то.

К тому времени, как нам стукнуло четырнадцать, между занятиями, приемами пищи, выступлениями и полуночными посиделками мы пришли к хрупкому равновесию. Соня – светлое дитя фортуны. Нина, у которой день рождения был раньше и которой уже исполнилось пятнадцать лет, – особа, чьи серьезность и грация привлекали внимание как учителей, так и юных артистов. Сережа – всеобщий любимец, солнечная жизнерадостность и великодушие. И я – постоянная мученица, приходящая первой и уходящая последней, готовая положить себя на алтарь искусства, если бы не успокаивающие узы дружбы. Между нами существовало негласное правило: мы не соперничали друг с другом. Если кому-то из нас было грустно, остальные собирались, чтобы утешить; если кто-то преуспевал, то мы вместе делили триумф. Никто из нас не доминировал в нашей группке. Подобно тому как у летящих клином гусей притомившегося вожака во главе естественным образом подменяет товарищ, мы по очереди становились центром внимания на какое-то время, всегда возвращаясь к беззаботному состоянию инерции. В движении, но отдыхая.

Установившийся порядок был нарушен микротрещиной, которая образовалась самым неприметным и банальным образом, и только годы осмысления привели меня к месту надрыва – субботнему телефонному звонку маме. Когда она услышала меня, ее голос просветлел, подобно старым костюмам, которые она обрабатывала у нас в ванной с помощью лимонного сока и пищевой соды. Не новые, а обновленные – не счастье, а где-то с краю.

– Наташка. Как занятия? Когда собираешься домой?

Я пробурчала в оправдание что-то по поводу плотного расписания, и мама не стала меня уговаривать. Напротив, в ее голосе слышалось облегчение, хотя прошло всего несколько месяцев с нашей последней встречи. Я уже была слишком взрослой, чтобы хлестать меня ремнем, и потому, если мы долго находились вместе, это давалось нам обеим тяжело. Мама сильно уставала и, предполагаю, впадала в отчаяние, поэтому нередко могла неожиданно сорваться. Вот мы смеемся, а в следующую минуту она уже кричит на меня из-за какой-то мелочи вроде того, что я забыла выключить свет в ванной. И я переросла тот возраст, когда мне для утешения было достаточно поспать в кровати, которую мы делили между собой. Я все еще хотела любить и быть любимой, но с мамой ощущала себя напряженной, взвинченной и настороженной. Мама желала, чтобы я была счастливой, и для нее было даже к лучшему знать, что меня воспитывали в легендарной академии, обучали именно тому, чему я хотела. Оптимальное решение для всех. Иногда членам семьи все же лучше порознь.

– Наташа, у меня хорошие новости, – объявила мама с редким воодушевлением, и я представила себе, как она накручивает провод на указательный палец – девичья привычка, которая давала о себе знать, когда она разговаривала по телефону со Светой. – Мне подняли зарплату в театре. На сто рублей. Можем купить новое пальто. У твоего уже рукава становятся короткими.

– Спасибо, мама, – ответила я.

Спустя несколько минут мы попрощались. Я так и не поделилась с ней истинной причиной звонка. Через несколько недель наш педагог Агриппина Алексеевна праздновала семидесятилетний юбилей, и девочки из пятого класса договорились скинуться ей на подарок. Соня, которая с легкой непринужденностью брала на себя организацию общественных дел, отвечала за сбор денег и спросила о моей доле.

– Я не дозвонилась до мамы. Она задерживается в театре, – сказала я. – Можешь за меня внести? Я тебе верну сразу после каникул.

– Ладно, – сказала Соня, сощурившись. Но через десять минут ее потребность перемыть косточки Сереже поборола раздражение, и она снова стала сплетничать, одновременно выщипывая брови в тонюсенькие линии.

За день до праздника за Соней в интернат заехала мама, чтобы отвезти ее в магазин. Раздался стук длинных ноготков о дверь, напоминавший шуршание веточек, которые бились о наше окно ветреными ночами. Соня спрыгнула с кровати и бросилась к матери, они крепко обнялись, покачиваясь из стороны в сторону.

– Мама, это Наташа. – Соня кивнула в мою сторону, и ее мама улыбнулась мне одними губами. У нее были светлые волосы до плеч и стройные ноги, обтянутые джинсами с заниженной талией, которые тогда только входили в моду у стильных москвичей. А голубые тени цвета инея сразили меня наповал. Мать и дочь ушли под ручку, как две сестры. Через три часа они вернулись с красивым аметистовым ожерельем для нашей учительницы и еще множеством пакетов с обновками для Сони. Пока Соня болтала и разбирала покупки, я все думала, не скажет ли она что-то вроде «вот, увидела это и подумала о тебе» и не вытащит ли что-то мелкое и недорогое из пакетов. Что-то такое, что она бы не выбрала для себя.

Когда последний пакет опустел и никаких подарков не обнаружилось, Соня убежала в душ, а мое лицо пылало от стыда. Хуже нищеты может быть только одно – вести себя как нищая, ожидать щедрости от людей, у которых больше, чем у тебя. Ну и что такого в том, что у Сони в шкафчике было полно одежды, рассортированной по оттенкам, а мой точно такой же гардероб наполовину состоял из поношенных и полинявших вещей, как доперестроечный магазин? Соня не была обязана меня баловать. Я вообразила, как однажды тоже буду освобождать собственную сумочку или туфли на высоком каблуке от наслоений шелковистой бумаги и убирать их в шкаф, где каждая полка будет заполнена предметами, источающими опьяняющий аромат изобилия. Это было одной из бесчисленного множества вещей, которые я хотела сделать, когда стану старше. Вдохновлялась я в основном Соней, Ниной и их семьями. Я бы водила маму в универмаг, покупала бы себе свежие цветы каждую неделю, носила бы элегантные кардиганы с топами, прочитала бы «Мастера и Маргариту». Я никогда не признавалась им, что их привычки на интуитивном уровне служили мне образцами, в соответствии с которыми я стремилась строить собственную жизнь.

В среду Агриппина Алексеевна в зале Петипа отметила семидесятилетний юбилей в окружении бывших и нынешних учеников и уважаемых коллег. Помимо аметистового ожерелья и других подарков миниатюрную Агриппину Алексеевну завалили букетами. Восхитительный шоколадный торт в несколько ярусов разрезали и разложили по маленьким тарелочкам, но никто, кроме мальчиков, не притронулся к сладкому. Афанасий Семенович выступил с замечательной речью, сердечно поцеловал Агриппину Алексеевну и затем вызвал всеобщий восторг, вдруг приподняв ее над головой в красивом arabesque. Мы завороженно смотрели на нее: в такой позе нашему педагогу можно было дать не больше двадцати одного года. В конце вечера Агриппина Алексеевна спросила меня:

– Поможешь мне отнести цветы в машину? – Я обрадовалась. Считалось особенно почетным, когда педагоги нас так выделяли. Мы доверху набили цветами автомобиль. Агриппина Алексеевна со смехом заметила, что так она ничего не увидит в зеркале заднего вида. Фары машины высекали свинцово-оловянный путь в сумерках. Я долго стояла и махала ей на прощание, пока машина не скрылась за углом.

Когда в четверг мы пришли на занятия по отработке техники, Агриппины Алексеевны не было на месте. Через пять минут после звонка в классе появилась Светлана, но она отказалась рассказать нам, что случилось с Агриппиной Алексеевной.

К пятнице я не на шутку забеспокоилась. Я то и дело вспоминала, как Агриппина Алексеевна высовывала маленькую, как у пташки, головку из окна машины и повторяла, что ничего не видит сзади из-за цветов. Никто нам ничего не объяснил, и я убедила саму себя, что произошла авария – и я в ней сыграла не последнюю роль.

А в субботу за обедом Соня рассказала, что да, всему виной были цветы, но по другой причине.

– Дело в Тибальте. У кота случился кровавый понос, и Агриппина Алексеевна решила, что у него рак желудка, – заметила Соня, протыкая вилкой помидорку, чтобы подчеркнуть кровавость поноса. – Они провели неприлично дорогие обследования, но ветеринар в конечном счете сообщил, что кот просто обожрался травы.

– То есть он в порядке? – поинтересовалась Нина между общипыванием салатных листьев.

– Конечно. Агриппина Алексеевна вернется в понедельник. Но вечернюю репетицию сегодня все равно отменили!

Многие месяцы у нас не было ни одного свободного субботнего вечера. Поскольку вплоть до выпускного судьба могла больше не осчастливить нас приступом диареи у кота, Соня немедленно приступила к претворению в жизнь плана, как лучше всего отметить нашу внезапную свободу. Мариинский театр в тот вечер давал «Лебединое озеро». Более того, это был дебют прима-балерины Кати Резниковой в партиях Одетты и Одиллии. Сверх того, по нашим вагановским студенческим мы могли посмотреть спектакль бесплатно. Не прошло и нескольких минут, как Соня уже пригласила Сережу и Андрея, ученика шестого года из Новосибирска, пойти с нами. Мы договорились встретиться в семнадцать тридцать во дворе.

Мои мысли кружились вокруг вечера, и я практически не заметила, что днем занятия по технике вместо Агриппины Алексеевны провела Вера Игоревна. Вера Игоревна оказалась еще более несносна, чем обычно. Соне она при всех объявила, что ей стоило бы подналечь на общие дисциплины, поскольку в балете у нее не было будущего. Даже Нина не избежала критики.

– Что ж ты скачешь? Опорную ногу придержи. Давай снова, – рявкнула педагог.

Когда Нина изящно и почти виновато скакнула на вращении в attitude, Вера Игоревна прорычала:

– Выглядишь как трехногая коза. – И, именно когда я меньше всего этого ожидала, педагог ткнула пальцем мне в лицо и сказала: – Леонова, attitude в повороте.

Я выполнила чистое тройное вращение и закончила в allongé. На этот раз Вере Игоревне вроде бы не к чему было придраться. Наконец она буркнула:

– Да, вот так.

После занятия в раздевалке царила запредельно напряженная атмосфера. Я догнала Соню, но она опустила глаза и молча покачала головой. Нина держалась лучше. Сказала, что заскочит в душ и чуть позже встретится с нами на улице. Мы с Соней поднялись по лестнице к себе. Когда мы открыли дверь, солнце бросало последние лучи на занесенный снегом двор. Оголенное дерево заплетало свет на кончиках повернутых пальцами вверх веточек и направляло его на кровать Сони. Соня упала на постель лицом вниз и осталась лежать неподвижно.

– Эй, нам надо собираться. – Я легонько похлопала ее по плечу.

– Идите без меня, – пробормотала Соня в постель.

– Так ты же нас всех подговорила. Давай. – Я взяла ее за руку и потянула вверх, но Соня лишь отмахнулась. Неожиданно обессиленная, я села рядом. – Она злюка и завидует девочкам, которые могут танцевать, как она раньше. – Еще не успев закончить фразу, я уже знала, что это неправда. Вера Игоревна была злобной, но не подлой.

– Она права. Я бездарность, – простонала Соня, все еще пряча лицо в подушку.

– Хватит. У тебя отлично получается, – сказала я, гладя ее по спине. – У всех бывают плохие дни.

– У тебя плохих дней не бывает.

Я не знала, что на это ответить. Я в самом деле уже давно не переживала насчет того, что могу сделать что-то хуже, чем днем ранее. В какой-то момент в моем теле словно что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Мои слабости – стертые до крови пальцы в пуантах, тяжеловесные port de bras – пропали, а преимущества – скорость, повороты, прыжки – усилились. Балет не давался мне легко, но он приобрел для меня ту же осмысленность, которую видит в шахматах гроссмейстер. В основном – понимание, что можно сделать с имеющимися в твоем распоряжении фигурами. Творить, даже получать удовольствие. Иногда с балетом приходилось договариваться: ты даешь что-то ему, а он идет тебе на уступки. С тех пор как я это приняла, каждое утро казалось мне первым днем лета, залитым теплой лазурью, бодрящим и безграничным.

– Уже почти пять. – Я снова похлопала Соню по плечу. – Если не пойдешь – Сережа расстроится. – Соня не отбросила мою руку, но осталась безжизненно лежать. Я продолжала настаивать: – Ты собиралась надеть новое бархатное платье. Оно тебе очень идет. Ну давай, – уговаривала я Соню, вновь тормоша ее.

Соня неубедительно изобразила, что все еще сопротивляется, но в конце концов мне удалось поднять ее с постели и дотащить до душа. Бойлер снова сломался – не было горячей воды. Мы вопили, обливая себя, пока могли терпеть, и выпрыгнули из душа уже через несколько минут, нацепив прямо на мокрые головы плотные вязаные шапки. Мы вернулись к себе и оделись. Я выглянула во двор и увидела три черные фигурки, которые толкались локтями и переминались с ноги на ногу. Друзья отчаянно нам замахали. Соня взволнованно крикнула:

– Идем! – И мы сбежали вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки и беспричинно хихикая.

Как только мы миновали несколько перекрестков, я потеряла чувство направления. Соня и Нина лучше меня ориентировались в городе. Сережа, Андрей и я держались вместе и позволили девушкам вести нас за собой. Вечер выдался прекрасный, потому что мы были молоды и в приподнятом настроении. Казалось, все достойно внимания и мир общался с нами через тайные знаки. На черном и блестящем от лежалого снега асфальте светофоры прорисовывали красные, желтые и зеленые линии. Туман играл свежестью и прохладой на наших лицах. Нас переполняли возбуждение и то расслабленное упоение, которое ощущаешь, когда следуешь за тем, кому доверяешь. Счастье – совсем не представлять, куда идешь, но понимать, что все равно попадешь в замечательное место.

В итоге мы оказались в забегаловке – дворце мигающих огней и картошки фри. Нина, Соня и я месяцами питались преимущественно гречкой и салатами, и насыщенный запах масла ударил мне не только в нос, но и прямиком в мозг. Денег у меня хватило на маленькую порцию картошки и пару пакетиков кетчупа. С пластмассовым подносом я подсела к Нине. Сережа занял место рядом с Соней, а Андрей взял стул у другого столика и пристроился между Ниной и Сережей. Мы поговорили сначала об Агриппине Алексеевне с Тибальтом, а потом разговор зашел о гениальной Кате Резниковой.

– Я видела ее в «Пахите» в прошлом году – она фантастическая, – заявила Соня, аккуратно надкусывая бургер. – Я даже жалею, что у меня не такой выразительный нос и волосы не рыжие. Она такая элегантная.

– А мне нравятся твои светлые волосы. И твой носик, – робко вставил Сережа – я снова поверила, что это был тот самый мальчик, с которым мы росли в одном дворе. В остальном он изменился до неузнаваемости: пролегшая по центру груди глубокая ложбина, напоминавшие борозды на коре дерева вены на руках и место, куда я не должна была заглядываться, но не могла удержаться, – паховый треугольник. Улыбаясь, Соня положила руку Сереже на ногу. Их взгляды на мгновение встретились, будто они собирались поцеловаться. Однако Сережа потянулся к своей коле, а Соня спряталась за салфетку. По другую сторону стола Андрей и Нина живо обсуждали его вариации Жана де Бриена на предстоящем концерте в Вагановке. Нина говорила Андрею, чтобы он не волновался, потому что он был великолепен, ему все удавалось.

– Далеко не все, – сказал Андрей. По чеканному лицу прирожденного принца разлилась мечтательная улыбка. – Adagio мне дается плохо. Потому что…

Нина сочувственно придвинулась к нему. И параллельно шепнула мне:

– Не хочешь моего сэндвича? Или картошки? Я не смогу все съесть. – Она иногда делилась со мной едой, если я, прикончив свою порцию, все еще выглядела голодной.

Я откусила от ее сэндвича, а Андрей наконец-то с облегчением закончил фразу:

– Оно слишком медленное. – В глазах Нины блеснуло восхищение, будто он только что открыл ей великое таинство бытия. Движения давались Андрею быстрее, чем мысли, но его невозможно было за это упрекать. Эта черта придавала ему очарования, делая его поразительную красоту более человечной и понятной. Наблюдая за тем, как Андрей и Нина склонили друг к другу красивые темные головы, я поняла, что они – идеальная пара для белого балета: небезупречный аристократ и верная сильфида. Златовласые Сережа и Соня походили на Аполлона и музу. Я подумала, что надо бы не забыть потом поделиться этой мыслью с девочками. В наши необузданно восторженные юные годы мы чаще говорили друг о друге с точки зрения того, кем мы могли бы стать, а не того, кем мы были. Когда воображаешь себе, будто большая часть жизни уже осталась позади, мечты кажутся куда более реальными, чем действительность.

Мы начали осознавать, что жизнь – отбор высшего порядка, и нам всем хотелось узнать, какие роли нам уготованы. Это было тем единственным, что нас бесконечно интересовало. Помимо Сережи и Андрюши.

Когда мы подошли к театру, здание на площади горело огнями, напоминая корабль посреди темнеющегося моря. Толпа бурлила у входа, оживленно перешептываясь в предвкушении новой Одетты. Полный зал. Ни одного свободного кресла в голубом бархате от оркестровой ямы вверх к украшенной вензелем царской ложе через бельэтаж до обители богов – самых дешевых мест прямо под потолком с ликами небожителей. Для танцовщицы получить титул прима-балерины и сыграть Одетту, королеву лебедей, в один и тот же год, причем всего лишь двадцать первый на этой земле, – редкая честь. И в воздухе чувствовалось напряженное ожидание.

Однако спектакль начался неудачно: никто не пришел на «Лебединое озеро» смотреть день рождения принца, и в тот вечер зрителям явно не терпелось, чтобы Зигфрид и товарищи поскорее убрались со сцены. То, чего все ожидали, началось с тревожного тремоло струнных. Оно достигло даже последнего ряда – характерная особенность музыки Чайковского, – и Екатерина Резникова выпорхнула на сцену в образе Белого лебедя. Громоподобные аплодисменты уже при первом появлении балерины. Слова Сони по поводу ее крупного носа и огненных волос оказались правдой. Орлиные черты были хорошо видны даже на большом расстоянии: дугообразные брови, пронзительные глаза, выдающиеся скулы. Руки и ноги Резниковой отличались необыкновенной длиной и гибкостью даже по меркам артистки Мариинского театра. Она играла Одетту не как запуганную, хрупкую птичку, а как королеву в изгнании, с достоинством сносившую выпавшие на ее долю страдания. Даже при встрече с вооруженным арбалетом Зигфридом Одетта Екатерины отринула традиционные колеблющиеся, испуганные bourrées и сохранила величавую осанку, словно бросая принцу вызов – подстрелить ее.

Как только упал занавес после первого действия, зал взорвался аплодисментами. Но все ждали, как Резникова покажет себя в роли Одиллии в третьем действии. Говорят, что технически самая сложная женская партия – Аврора в «Спящей красавице». Однако высшее испытание для балерины – двойная роль Одетты и Одиллии в «Лебедином озере». Судя по второму действию, я понимала, что Резниковой даже больше подходит партия Одиллии, и она вскоре подтвердила мои ожидания. Длина ног и ступней не позволяла Резниковой быть истинной виртуозкой, прирожденной исполнительницей fouettés и pirouettes Черного лебедя. В труппе Мариинки было гораздо больше артистов, от природы обладающих даром вращения. Однако в Резниковой горел огонь, у нее был стиль, у нее была атака. Когда кода подошла к концу, восторг зрителей вышел за рамки упоения и достиг апогея.

Домой мы отправились пешком вдоль Фонтанки, чью черную гладь успели позолотить фонари. Каким-то образом Соня, Нина и Андрей ушли вперед, и я оказалась бок о бок с Сережей. Я заметила, что с Соней и Ниной он общался легко, а со мной молчал – и меня это перестало смущать, как прежде. Сережа флиртовал с Соней и дружил с Ниной, но тишина между нами наводила на мысль, что он доверял мне больше всех.

– Как думаешь, Катя станет главной примой? – спросила я, едва переставляя ноги. Это была долгая ночь после долгого дня.

– Думаю, да. Трудно поверить, что она недавно была такой же, как мы. – Сережа улыбнулся. – Мы с ней не были близки. Она была вежлива со мной, но больше всего я нравился ее родителям. Они до сих пор присылают мне открытки на Новый год.

Справа от меня медленно и немного таинственно, как бывает по ночам, текла река. Я остановилась и ухватилась за перила. Сережа поинтересовался, все ли со мной в порядке.

– Ты раньше ничего не говорил ни про тот вечер, ни про Резниковых. – Мои слова прозвучали более осуждающе, чем я хотела. – Мне показалось, что, может быть, ты… стыдился меня.

Сережа от удивления разинул рот. Я начала выискивать у него в глазах звездочки, но в рыжем свете фонаря их было трудно уловить.

– Наташа, я никогда не буду тебя стыдиться, – заявил он, качая головой. – Если честно, когда ты танцуешь – невозможно смотреть на кого-то еще, кроме тебя. – Дыхание Сережи выглядело туманом в дымке. Над рекой поднималась мгла, часы пробили полночь, завтра стало сегодня, а я чувствовала, как смешивались, сглаживались твердые углы вокруг нас. Послышался крик ушедших вперед друзей. Их голоса звучали тремя отдаленными маяками. Сережа продолжил идти, будто ничего не произошло. Но одна эта фраза изменила между нами все.