Plaudite, amici, comedia finita est.

Рукоплещите, друзья, комедия окочена.

Когда я просыпаюсь, его сторона кровати уже пуста. Я все равно тянусь туда, и моя рука упирается в нашего кота Финна. Строго говоря, Финн принадлежит Магнусу, но эта деталь утратила значение, когда они оба два года назад переехали в мою квартиру. Магнус воспитывал его с кошачьего младенчества, но Финн безо всякого стеснения переключил свою преданность на меня. Стоит мне присесть на минутку, как кот пристраивается где-то у меня на теле. Я глажу его черную шерсть, и от удовольствия он переворачивается на спинку. А затем спрыгивает с кровати и указывает головой в сторону кухни.

– Да-да. Знаю, что ты голодный, – бормочу я и поднимаюсь. Я прохожу через коридор в гостиную и открываю занавески. Мягкое, облачное утро. Свет пробивается сквозь туман, преломляется в реке и возвращается к небу, и кажется, будто эти переклички будут продолжаться вечно. Вид – одна из причин, по которой я выбрала именно эту квартиру на набережной Фонтанки. И еще я обожаю паркет и старую лепнину на стенах. А вот Магнус, который любит все новое и современное, задумал выстроить нам дом, опираясь на концепцию гармонии воздуха и камня. Он утверждает, что у него в голове сложился план. Но пока в приоритете – заказы от клиентов, да и тяжело найти подходящий участок или старый дом в центре Питера. Но ожидание стоит того, уверяет Магнус.

Я кормлю Финна, съедаю легкий завтрак и отправляюсь по делам. За десять минут быстрым шагом я добираюсь до театра. Зайдя к себе в кабинет, я вижу зеленый сок, который оставила на столе Вика, моя помощница. Ей двадцать пять лет, она очень миленькая – с розовенькими щечками и волосами цвета шапочек шампиньонов. Ко всему прочему она поразительно умна: на моем телефоне она вытворяет такие кульбиты, которые я никогда себе и представить не могла. Даже с самыми простыми функциями. Было время, когда я не знала, как выключить и перезагрузить мой новенький айфон, и была слишком горда, чтобы заглянуть в Интернет и узнать, как это делается. Когда Вика помогла мне с этим, я заметила, что она находчива не по годам.

– Но, Наталья Николаевна, в моем возрасте вы были прима-балериной в Большом театре. – Она засмеялась. – И как вы справляетесь, когда меня нет рядом?

– Магнуса спрашиваю.

– А когда его нет рядом? – спросила она. Магнус действительно часто уезжает в командировки, как, впрочем, и я.

– Кидаю телефон в реку, – отвечаю я.

Пока я пью сок, Вика возвращается с планшетом. После класса труппе предстоят видеоконференция с британским фондом, репетиция трех работ Баланчина, созвон с Кеннеди-центром по поводу нашего декабрьского турне и, наконец, прогон нового произведения, написанного специально для Мариинки. В промежутках между обязательными делами мне надо встретиться с унылым вторым солистом (подает надежды, но перегружен личными проблемами; надо разобраться с ними и наметить план действий). А потом уже можно отправляться на вечерний показ «Дон Кихота».

– Вика, поколдуй, пожалуйста, чтобы спасти меня от всего этого, – бурчу я над недопитым стаканом сока.

– Простите, Наталья Николаевна. Ах, и вот еще кое-что. – Вика откладывает блокнот и приносит посылку. – Доставили для вас.

Это увесистая коричневая картонная коробка, на штемпеле значится: «Париж». Есть адрес отправителя, но нет имени. Я было тянусь за канцелярским ножом, но решаю повременить и отдаю посылку Вике.

– Можешь завезти ее ко мне домой? Потом открою.

Обычно я не слежу за общими классами, но сегодня с нами пять новых артистов кордебалета. Одна из них – Эльза Петренко, дочь управляющего гостиницей Игоря Владимировича. Я поняла это только после прослушивания, ведь Петренко – распространенная фамилия, да и девушка мало напоминает своего пафосного отца. Я оглядываю зал и машу Свете, которая без вводных слов начинает разминку с tendu – мощный старт, чтобы расшумевшиеся танцовщики притихли. Я лучезарно улыбаюсь ей, а она мне подмигивает. Эльза и ее окружение спешно кидаются искать себе места у станка, давние члены трупы сдвигаются на считаные сантиметры с явным раздражением. Ничего не изменилось в том, что Света когда-то назвала традицией – первоосновой балета.

Остаток дня проносится как в тумане. Британский художественный фонд отказался сотрудничать с Мариинским после начала Россией специальной военной операции на Украине в 2022 году. Это наша первая встреча после окончания конфронтации. Всем не терпится возобновить совместную работу; они жаждут русского лоска, мы – британского шарма, и обе стороны хотят нарастить обмен талантливыми хореографами и артистами. Затем Вика уводит меня на репетицию, по пути подкармливая печеньем. В зале установилась мрачная атмосфера. Балетмейстер из Balanchine Trust упорно настаивает на прямых, высоких руках, и танцовщики с их скругленными еще в Вагановке руками непонимающе смотрят на него, пока он кричит: «Выше! Да! Прямо под потолок!» Еще встречи, еще репетиции. Я решаю дать упрямому второму солисту передышку до конца недели.

Ближе к вечеру я выскальзываю из театра на прогулку. Вика упросила меня подышать свежим воздухом и съесть сэндвич, который она мне купила еще на обед. Когда я добираюсь до Медного всадника, мой телефон начинает жужжать.

– Привет, Дмитрий, – говорю я, оглядываясь в поисках скамейки. Не обнаружив ничего подходящего, я присаживаюсь на лужайку, где уже греются на солнышке и читают люди.

– Ты на улице? Неспешная прогулка в разгар дня? – спрашивает он. – Похоже, вы там особо не запариваетесь.

– Я буквально только что вышла на минутку. У нас все тот же хаос, что и раньше. Как Нью-Йорк?

– Прекрасно. Лучший город на свете, – отвечает он наигранно бодрым голосом. – Да нет, сплошная грязь, отвратное метро, на днях видел парочку крыс размером с котов, насмерть схватившихся в битве за корку пиццы. О матрасах я вообще молчу. Почему вообще на тротуарах оказалось так много брошенных засаленных матрасов? Вот у кого с репрезентативностью нет проблем, даже с учетом всего остального мусора. Это не поддается объяснению.

– Кажется, ты скучаешь по Петербургу. Уж извини, но у тебя не получится вернуться на старую работу.

– Не очень-то и хотелось. Наташа, есть вещи, которые за деньги не купишь. А вот меня за деньги вполне можно купить.

– Значит, они выбрали правильного арт-директора. – Я откусываю сэндвич.

– Да, мы с тобой – птицы одного полета. Американцы обожают деньги. Как же здорово, когда стереотипы оказываются правдой. – Дмитрий вздыхает. – Видел я отрывок твоей работы для Государственного балета Берлина. Хорошо получилось.

Я прекращаю жевать и прочищаю горло.

– Спасибо, Дмитрий.

– Pas de trois, двое мужчин, одна женщина, – говорит он.

– Знаю, Дмитрий, я его ставила, – отзываюсь я.

– Хочу поставить его с нашей труппой летом в Метрополитен. – Дмитрий выдерживает паузу, и я слышу, как он заказывает себе кофе. – Приезжай, поработай с нами. Тебе это пойдет на пользу.

Я глубоко вдыхаю, и мои мысли проносятся по графику, который настолько заполнен, что дух захватывает. Весной Мариинский театр будет выступать с международной труппой в Азии. В дополнение к основной программе я отдаю все мои силы этой инициативе, но Дмитрий, конечно же, знает об этом: он лично дал старт проекту, подняв все свои контакты верхушки балетного мира. Да и я от него не отстаю, красноречиво разглагольствуя о священном долге искусства раскрывать человечность, лечить боль и возвращать утраченную совесть на множественных стадиях кампании и в десятках зум-конференций.

Иногда мне становится не по себе от того, с какой легкостью мы бросаемся словами. Я на самом деле не верю в то, что совместные танцы – как и самые запредельные виды искусства – смогут поменять изломанный мир. Искусство не прокормит забытых, не защитит невинных и не воскресит мертвых. Однако, когда я вижу нечто необъяснимое в движении на сцене, в зале или по дороге домой, я невольно уверяюсь, что место, где истина и красота встречаются, существует. Возможно, мне не суждено там оказаться или задержаться надолго. Но я ощущаю его близость ко мне в вечернем воздухе, и мне этого достаточно.

– У тебя турне заканчивается в середине июня. Можешь потом сразу приехать в Нью-Йорк, – добавляет Дмитрий.

– А что, если я крыс боюсь?

– Не глупи. Они выходят только по ночам, – фыркает он. – Мне надо идти. Подумай об этом.

– Подумаю.

Я возвращаюсь домой после спектакля около полуночи. Финн приветствует меня у двери. Я подхватываю его одной рукой, а другой откладываю в сторону ключи и сумочку. В столовой лежит коробка, и мне требуется мгновение, прежде чем я припоминаю, что это полученная ранее посылка. Я оставляю ее на месте и прохожу в гардеробную, по пути сбрасывая с себя один покров дня за другим. Магнус звонит, когда я уже в пижаме. Он только что добрался до Нигера, где будет возводить устойчивое к изменениям климата жилье, используя традиционные методы и материалы.

Мы познакомились три года назад в очереди на посадку в аэропорту Амстердама. Он буквально фонтанировал вопросами. Я не понимала, что этот абсурдно красивый и, вероятно, амбициозный мужчина в отлично сшитом костюме хотел от меня. Его стремление путешествовать в таком наряде придавало ему сходство с алчным офисным хищником, но уж никак не с веганом, который проектирует экологичное жилье для социально незащищенных людей и берет в приюте черную кошку именно потому, что «ее никто другой не возьмет». Сначала я была резковата и высокомерна, но он умудрился за три часа полета расположить меня к себе. К тому моменту, как наш самолет приземлился в Петербурге, я согласилась поужинать у него дома следующим вечером.

Несмотря на то что он остановился в снятом на «Эйрбиэнби» жилище, Магнус приготовил целый пир из ливанских деликатесов: муджадара, хумус и огуречный салат. Норвежскую еду он не любит, пояснил он. Собрав хлебом последние капли оливкового масла с тарелок, мы занялись любовью на столе, диване, кровати. Он заполнял каждую частичку меня. Это была не та любовь, после которой просыпаешься голодной и тоскующей по страсти, а та, от которой ощущаешь себя насытившейся, уравновешенной и довольной. И, к его чести, с Магнусом я всегда так себя чувствовала. Проблема только в том, что мы проводим слишком мало времени вместе. Наверное, мне стоило предвидеть это в момент встречи в аэропорту.

Я спрашиваю его о проекте и погоде в Нигере. У него замечательные коллеги, а климат здесь необычайно сухой и знойный.

– А как твой день? – спрашивает он.

– Хм. Нескончаемый, – отвечаю я. Я сразу поняла, что Магнус спрашивал меня о танце из вежливости. Особого интереса он к нему не питал. Он добросовестно и внимательно выслушивал меня, но без особого понимания и воодушевления. Балет его интересовал так же, как человека интересует фильм на незнакомом языке. Постепенно я прекратила попытки делиться с ним этой частью моей жизни.

– И так без конца, – говорит он. – О, еще у меня хорошие новости.

– Какие?

– Друг позвонил, рассказал про недвижимость на набережной Фонтанки. Ее еще даже не выставили на продажу. Это не историческое здание, так что можно будет снести его и построить что-то новое. Думаю, что это будет наш новый дом. – В его голосе звучит счастье, и я представляю себе, как он возбужденно расхаживает по комнате.

– Отлично. Магнус, я устала, пойду посплю. Чуть позже пришлю тебе фотографию Финна.

Мы поочередно признаемся друг другу в любви, прежде чем отключиться. Финн запрыгивает ко мне на колени, и я какое-то время глажу его по шерстке.

Где-то девять лет назад я в последний раз побывала в маминой старой квартире. Дом готовились сносить. Сережа пошел со мной. Его родители были одними из последних, кто съехал из хрущевки. Я боялась, что двери будут заперты и мы не сможем пройти, но все входы оставили открытыми. За несколько лет после того, как я вывезла мамины вещи, дом обветшал еще сильнее, словно последние жизненные силы покинули его вместе с сопротивлявшимися переезду жильцами. С каждым нашим словом в гулком коридоре трещины на стенах будто росли. Мы обошли комнаты маминой квартиры, молча прощаясь с ними.

Затем мы сходили в старую квартиру Сережи, через двор. Насколько помню, за все эти годы я была там всего несколько раз. Планировка, конечно, была такая же, как у нас. Я выглянула из окна. С той стороны дома вдали виднелись склады и пустые фабричные здания, которые тоже подлежали сносу и замене на новые многоквартирные дома и офисы. Сумеречное небо прорезали охра, пурпур и крики ворон. Те сотнями расселись на электрических проводах. И вдруг, словно по условному сигналу, птицы разом взлетели. К ним присоединилось еще больше пернатых, и небо почернело от тысяч летевших крылом к крылу ворон.

– Сережа, смотри! – сказала я, кивая на окно, и он придвинулся ко мне. Птицы собрались в огромную стаю и теперь кружились в вихре, как ураган. Как в моем сне.

– Я этих ворон когда-то видела, – заметила я и поежилась.

– А, ты о грачах. Они такие штуки проделывали еще в нашем детстве. Я за ними отсюда наблюдал. А у тебя из окон их, что ли, было не видно? – спросил Сережа с улыбкой. Я покачала головой. – Они устраиваются на ночлег в дымовой трубе вон того заброшенного завода. Так они попадают внутрь. – Сережа кивнул на галдящее облако, которое залетало в трубу, напоминая улетучивающийся не в ту сторону черный дым. – Каждый вечер ястребы ведут на них охоту. Обычно уносят как минимум одного-двух грачей.

– Почему бы им не улететь туда, где нет ястребов? – Я отворачиваюсь из сочувствия к грачам. Наблюдать вечернее пиршество ястребов мне не хочется.

– Наверное, потому что это их дом, – заметил Сережа, закрывая окно. – Возвращение домой – мощный инстинкт. Сильнее даже, чем страх смерти.

Что-то во мне щелкнуло от Сережиных слов.

– «Кормит птиц», – проговорила я. – Павел думал, что он говорил «корит птиц». А он говорил «кормит птиц».

Я возобновила поиски отца, но они не увенчались успехом. Прошло много лет с тех пор, как его видели или слышали о нем в последний раз. И все же я верю, что настанет день и, может быть, он отыщет дорогу обратно домой.

Мой дом – Магнус? В этом я не уверена, зато я знаю, кто мне не дом. За годы, прошедшие после нашей последней «Жизели», я общалась с ним всего несколько раз. Если мы оказывались в одном городе в одно и то же время, один из нас выходил на связь. За ужином мы говорили о работе – о моих хореографических и режиссерских проектах, о его периодических гала-концертах и гастролях, новых произведениях, более сдержанно – о наших партнерах, если мы на тот момент состояли в отношениях. Как и я, он не в браке, хотя я уже переступила рубеж, когда мне было какое-то дело до этого.

Для нас важно лишь то, что «Жизель» стала последним разом, когда мы оба почувствовали себя частью величайшей силы. Мы сошлись во мнении, что это был лучший день в нашей жизни и что ничто его не превзойдет. Когда разделяешь с кем-то нечто подобное, так ли уж важно, в браке ты с этим человеком или с кем-то другим, любишь ты этого человека или кого-то другого?

Финн трется носом о мою ладонь, намекая, что пора бы его покормить. Я встаю и иду на кухню, но по пути отвлекаюсь на посылку из Парижа, которая все еще лежит на обеденном столе. Я задаюсь вопросом, не от Саши ли она, но не в его привычках баловать меня подарками. Пропуская мимо ушей мольбы Финна, я отыскиваю канцелярский ножик и разрезаю скотч. Из-под пузырчатой пленки я вынимаю фотоальбом. Обложка обтянута черной кожей, поверх которой серебром выгравированы название издания и имя автора:

Memento Vitae

Léon Mansouri

Нет никаких записок или визиток. Я переворачиваю глянцевые страницы, заполненные черно-белыми фотографиями танцовщиков: в костюмах за кулисами, на репетиции в зале имени Лифаря, на разогреве в Foyer de la Danse. Я узнаю многих артистов, хотя некоторые из них – представители следующего за мной поколения. Руки останавливаются на развороте с репетирующим Сашей. Он высоко задирает ногу, светясь радостью даже без улыбки на лице. Видимо, это снимок того дня, когда я привела с собой на репетицию Леона. А на следующей странице – Саша и я вместе, наши шеи нежно соприкасаются, руки переплетены, мы поглощены нашим pas de deux. Снова знакомые воспоминания: Саша общается с Тейей на банкете после премьеры, Дмитрий курит в уголке, я с коктейлем в руке и в том «а не пошел бы ты» платье от «Шанель» улыбаюсь в камеру. И вновь я, стою задумчивая и пораженная у Le mur des je t'aime.

И наконец, на последней странице, – моя любимая фотография в его исполнении, из «Лебединого озера». В образе Одетты я прыгаю высоко над головами кордебалета. Закрываю глаза. Я все еще чувствую ту тишину в зрительном зале, когда я поднялась в воздух, мягкий вздох неверия, момент триумфа, годы жертв.

Рядом с этой фотографией Леон оставил пурпурными чернилами записочку для одной меня:

Alis volat propriis.

Она летит на своих крыльях.

Я закрываю альбом, когда голодные крики Финна уже становится невозможно игнорировать. Прежде чем порадовать его угощением, я убираю воспоминания с кофейного столика.

Каким бы великим ни было произведение искусства, ему наступает конец. Более того, чтобы быть великим, оно обязано закончиться.

А вот жизнь никогда не кончается. Когда одна ее нить запутывается узелком, даже если другая оборвалась, жизнь продолжает плести свой узор под звуки вечной музыки, и всю целостность ее можно увидеть только с вершин бесконечности.