Как только я выбежала из театра, кинулась к краю тротуара. Меня вырвало. Я наблюдала, как длинные нити слюны тянутся к сточной решетке. Было утешением согнуться в пятнадцати сантиметрах от загаженной сигаретными бычками земли, которая выглядела лучшим олицетворением моего душевного состояния.

– Наталья! Вы в порядке? – крикнул Габриэль. Он кинулся поднимать меня за руки.

– Мне нехорошо. Отвезите меня, пожалуйста, домой, – проговорила я. Еще утром я сказала Габриэлю, что заболела, и он решил, что стоит отвезти меня в больницу. Только по моему настоянию он все же привез меня домой и проводил до лестницы, окончательно заставив меня выбросить из головы план поужинать с Сашей.

Едва я оказалась в постели в темноте, как меня стали одолевать все те отвратительные мысли, которые приходят в голову обманутому партнеру. Знаки, которые я замечала, но на которые предпочитала не обращать внимания с самого начала наших отношений. Я даже не могла начать осмысливать тот факт, что Саша был таким… Было бы проще, если бы мне объявили, что я – великая княжна Анастасия Романова или что с планетой Земля вот-вот столкнется комета.

Через несколько часов Саша пришел домой. Он почистил зубы и сел на постели рядом со мной, что-то набирая на телефоне.

– Привет, – окликнула я его, и он положил телефон на столик экраном вниз.

– Думал, ты спишь. Как ты? Тебе все еще плохо?

– Да, – сказала я дрожащим голосом. – Поцелуешь меня?

Саша поглядел на меня сочувственно и, возможно, виновато.

– Конечно, птичка. – Он наклонился и нежно коснулся моих губ, обволакивая меня ароматом незнакомого шампуня. Из моих глаз длинными полосками по щекам полились слезы.

– Ты плачешь? – спросил Саша взволнованно. – Тебе в самом деле нехорошо. Может, в больницу съездим?

Я покачала головой. Саша положил руку мне на лоб, измеряя температуру.

– Нет, я буду в порядке. Только, наверное, не приду на завтрашний спектакль.

– Ты со мной станцевала «Ромео и Джульетту» сотню раз. Ничего нового ты там не увидишь, – заметил Саша. Он обнял меня так, что моя голова оказалась у него на плече. – Прости, что бросил тебя сегодня. Скоро летние каникулы. Съездим куда-нибудь, где можно будет ни о чем не думать и ничего не делать.

Я кивнула и притворилась, что заснула. Через некоторое время Саша осторожно высвободил руку и сдвинулся на свою половину кровати.

Когда я проснулась, Саша уже был в гостиной. Я отправилась прямиком в душ. Накануне рана была слишком свежей, чтобы злиться на Сашу или устраивать скандал. Я хотела закрыться от всего и обрести утешение. Наутро же я быстро пришла в себя, по моим венам словно разлилась чистая ярость. Но я не хотела срываться на Сашу просто так, без плана, и было бы лучше, если бы он тактично исчез, пока я мылась.

Однако он все еще был здесь, когда я вышла. Я нацепила халат и заползла обратно в кровать, и тут появился Саша с кофе и овсянкой с голубикой на подносе.

– Тебе стоит поесть, даже если нет аппетита, – сказал он, ставя поднос рядом со мной. – Как ты себя чувствуешь?

Вместо ответа я покосилась на него. Меня бесило, что он выглядел таким искренне обеспокоенным – и что он выглядел точно таким же, как раньше. Хотелось сказать: «Ты лжец. Все, что ты мне показывал и говорил, – ложь. Ты разрушил мою жизнь».

– Лучше, – сухо буркнула я.

Саша улыбнулся, будто сбросив огромное бремя.

– Отлично. Поваляйся еще. Я поздно вернусь, но завтра я весь твой. – Он отпил кофе и поднялся. – Позвоню, когда буду возвращаться.

Как только Саша ушел, я ринулась на кухню, вылила кофе в раковину и выбросила овсянку в мусорное ведро. Затем я снова бросилась на кровать, раздираемая противоречивыми желаниями сходить с ума от Саши и выбросить его из головы. Теперь я понимала, почему у некоторых людей полностью отшибает память после травмы: эти события ломают их мир, и проще прикидываться, словно ничего вообще не произошло, – подобно тому как в кинокартине вырезают нежелательные кадры и склеивают ленту заново. Я допускала, что могу сотворить подобное с увиденным и оставить Сашу себе. Если быть честной, я всегда в глубине души знала, что наши отношения не продлятся вечно; но я желала, чтобы мы продержались вместе как можно дольше. Будто хотела навечно запечатлеть особенно восхитительный закат. Я правда так думала, и собственная детская наивность теперь вызывала во мне отвращение.

Нет, я не могла притворяться, что ничего не случилось. Так что оставалось только одно: вынудить Сашу сказать правду. Но не сегодня – даже при таких обстоятельствах трепать ему нервы в день выступления я не могла. Впрочем, без разницы: не уста его поведали мне правду.

Придя к такому заключению, я провела остаток дня в кровати за просмотром отупляющих передач. Ближе к вечеру я дотащилась до ванной и привела себя в порядок: тщательно уложила волосы и сделала макияж. В дни отгулов я редко ходила на представления в вечерних нарядах, но на этот раз выбрала черное тюлевое платье с необработанными краями от «Шанель», которое одновременно было и крайне простым, и дьявольски дорогим. Отражение при полном параде ответило мне взглядом ледяного бриллианта: все, кто меня знал, могли подумать, что я либо снова влюбилась, либо, с большей вероятностью, изрядно взбесилась.

Я на мгновение пожалела, что никогда не интересовалась коллекционированием предметов роскоши. Платье от «Шанель» было подарком в рамках костюмной коллаборации. После покупки зеленой сумочки в первую неделю пребывания в Париже я перестала чувствовать необходимость самоутверждаться через красивые вещи. А ведь именно вещи поддерживают нас, подобно подмосткам, когда наша реальность терпит крах. Иногда предметы – вроде обыкновенной кружки или дивана – бывают гораздо более стойкими, преданными и надежными, чем человеческое сердце. Если бы я была умнее, то последовала бы примеру Каллас и, появившись на публике в уязвимом состоянии, нацепила бы на себя все имеющиеся украшения. Именно так дива поступила в тот вечер, когда директор Метрополитен-оперы разорвал с ней контракт. Однако все, что у меня было, – помолвочное кольцо. Я несколько минут надевала и стаскивала его с пальца, прежде чем решила пойти с ним.

Габриэль высадил меня у «Оперы Гарнье», и я прошла в ложу Лорана – самую лучшую точку обзора в театре на тысячу девятьсот мест – откуда он отсматривал каждое выступление. При моем появлении Лоран поднялся и в духе старомодной галантности отодвинул для меня кресло, за что я была ему очень благодарна в тот вечер. После того как мы оба опустились на свои места, он заявил:

– Выглядите восхитительно. Черный вам к лицу, хотя вы и брюнетка. – Я поблагодарила его без улыбки, и Лоран, скрестив ноги и переплетя руки, устремил все внимание на сцену. Он делал в уме пометки по каждому выступлению, чтобы поделиться ими за кулисами немедленно после поклонов – или при необходимости даже во время антракта.

Первый акт прошел гладко даже по стандартам Лорана. Ромео не входил в число самых прославленных ролей Саши. Его стиль в танце – крупный штрих, резкость в движениях, бравурность, чистая школа Большого театра – не очень вписывался в хореографию, требующую гибкости и мягкости. Но если отбросить все ожидания от партии Ромео, то интерпретация Саши обретала смысл. Он даже не пытался убедительно сыграть впечатлительного юношу, потерявшего голову от тринадцатилетней девочки. Вместо этого он был молодым человеком, обуреваемым страстями, которые довели бы его до гибели вне зависимости от того, встретил бы он Джульетту или нет.

Когда закончилось первое pas de deux, Лоран улыбнулся.

– Что вы думаете о нашей новой Джульетте? – шепнул он, кивая на закутанную в розовый шифон фигурку на сцене. Тейя в полной мере демонстрировала свое мастерство. Она будто собиралась в следующие два с чем-то часа кончиками пальцев исколоть весь пол.

– Выглядит как гиперактивное фламинго, – холодно отозвалась я. Обыкновенно я не позволяла себе такую жестокость в отношении другой танцовщицы. Это было и грубо, и недостойно моего статуса étoile. Но за прошедшие два дня я истратила все запасы сдержанности и любезности.

Лоран ухмыльнулся.

– Ne sois pas jalouse, – сказал он, легонько похлопав меня по колену. Сама идея, будто я могла завидовать Тейе, была настолько несуразна, что я фыркнула. Лоран открыл было рот, но я шикнула на него, прижав палец к губам. Мне необходимо было сосредоточиться на соло Дмитрия. Я забыла, какой ошеломляющий эффект производили на сцене его темный лик, черные волосы и длинные ноги. Некоторые артисты умеют волновать зрителя, просто стоя на сцене. А Дмитрий, разумеется, был не просто артистом. Каким-то образом я смогла отвести от него глаза и посмотреть на Сашу. Его взгляд сказал мне все, что мне нужно было знать, все, чего я больше всего боялась.

Спектакль закончился. После многократных вызовов на бис, когда Дмитрий, Саша и Тейя получили по несколько туров оваций и пронзительного свиста, Лоран предложил мне пройти за кулисы. Когда мы оказались за сценой, занавес закрылся в последний раз. Наконец, укрывшись от глаз зрителей, Саша обнял Тейю, которая встала на цыпочки и обхватила его обеими руками за шею. Дмитрий обменялся рукопожатием с Тибальтом и уже расстегивал костюм. Увидев меня, Дмитрий кивнул и сказал:

– Наташа. Ты пришла.

Саша тут же развернулся, отводя руки от Тейи. Лоран расцеловал Тейю, бормоча поздравления, Саша покорно исполнил те же движения со мной. Я закрыла глаза и принимала поцелуи, как больной раком принимает курс химиотерапии.

– Красивое платье, – похвалил Саша. – Мы собираемся на афтепати. По-моему, в бар к твоему другу Лео. Поедем с нами.

– К Леону? В смысле туда, где он раньше работал? – спросила я.

– Да, я предложил место. Там приятно, камерно, никогда не бывает слишком много людей. Большинство танцовщиков пойдет. И, конечно же, Дима и Тейя. Вы с нами? – Саша повернулся к Лорану, который одарил меня очаровательной улыбкой. Я кивнула. Было бы неловко разыграть болезнь и откланяться, да и мне хотелось продолжать следить за Сашей, которого утаскивали от меня в вихре поздравлений другие танцовщики и сотрудники. Когда Тейя присоединилась к Саше в кругу триумфаторов, я открыла телефон и импульсивно написала Леону. Из нашей переписки было видно, что он так и не ответил на мои сообщения последние несколько раз, когда я интересовалась:

«Как ты?»

И все же я быстро описала все, что произошло с Сашей, и попросила его прийти на вечеринку. Мне стало еще хуже от того, что я была столь навязчивой и откровенной с человеком, который, очевидно, пренебрегал мной. Но я редко когда испытывала большее облечение, чем когда Леон сразу же ответил:

«Приеду».

Через двадцать минут около сорока артистов, занятых в представлении, Лоран и я вошли в бар, который был почти что пуст. За стойкой в одиночестве маячил Анри. На него сразу же обрушился шквал заказов, и у управляющего по вискам потекли капельки пота, а рубашка сзади намокла. Над ним сжалились и перешли на самый простой из всех возможных напитков: шампанское.

– Спасибо Лорану де Балэнкуру, нашему замечательному директору! – крикнул Саша, передавая бокалы череде танцовщиков.

Лоран слегка поклонился, его поприветствовали аплодисментами и возгласами. Еще до того, как раздали все бокалы в преддверии первого тоста, в бар вошел Леон и подсел за мой столик.

– Наташа, прекрасно выглядишь, – сказал он, словно мы виделись совсем недавно. До этого момента мы с Леоном не общались больше года. Впрочем, мне было все равно: сейчас он был здесь и будет мне другом этой ночью. В этом заключается негласный уговор с такими людьми, как Леон.

– Вот, возьми. – Я протянула ему бокал шампанского. – Будет много тостов.

– Хорошо. Сашу я вижу. А кто Джульетта и кто его тайная любовь?

Я сделала большой глоток игристого, пока Лоран прочищал горло, готовясь к речи, и артисты притихли. Лоран поздравил каждого танцовщика в группе, но в особенности Дмитрия Островского – почетного гостя, который с ослепительной яркостью метеора продемонстрировал суть роли Меркуцио. Дмитрий склонил голову. Леон поднял брови. Лоран также отметил тех, кто божественно исполнил главные роли, и Саша и Тейя обменялись многозначительными взглядами.

К тому времени директора захватила сила и поэтичность собственной речи. Он отпускал сальные шуточки о легендах балета, связанных с этой постановкой, и радовался восхищенным вздохам и взвизгиваниям. Лоран прочел целый пеан балету – волшебному сочетанию творчества и традиции, придуманному гением и передающемуся от мастеров к танцовщикам, искусству всегда новому, неприкосновенному и вечному. Артистов, несомненно, трогали его пылкие речи, но было заметно их нетерпение и желание выпить. Наконец, ко всеобщему облегчению, Лоран поднял бокал и объявил:

– За невероятных солистов и гостя, за «Ромео и Джульетту», за великую традицию, которая их сотворила, и прежде всего за всех и каждого из вас.

Собравшиеся стали чокаться, целоваться и опрокидывать бокалы в порыве всеобщей эйфории. Вскоре благопристойность вечеринки сменилась восторженной анархией. Музыку включили погромче, и танцующие стали раскачивать бедрами. У стойки заказывали крепкие напитки. Саша вращался в кругу друзей и поклонников. Тейя исполняла мамбо без малейшего намека на усталость, точно она приехала в бар после сна, а не целого балета в трех актах. Леон ходил по залу и делал фотографии пленочной фотокамерой, оставляя после себя на ходу белые вспышки. Помимо меня, только один человек был погружен в собственные мысли: Дмитрий. Он сидел и пил в одиночестве в уголке.

– Это тебе, – сказал Леон, протягивая классический дайкири. Он сел рядом со мной с собственным напитком. – Нам тоже нужен тост. Как у вас по-русски говорят?

– По-разному. «Ваше здоровье». Это то же самое, что «santé» по-французски, – ответила я, обхватывая прохладную поверхность бокала рукой. – Но больше всего мне нравится «будем».

– А что это значит?

– Да просто «будем». Будем жить и дальше.

– Лучше не скажешь, – признал Леон. – Будем!

Мы чокнулись и пригубили из бокалов. Леон погладил меня по плечу.

– Ох, Наталья. Сегодня у тебя выдался тяжелый день, и я сожалею. Все пройдет.

– Не такой уж тяжелый в твоей компании, – ответила я, косясь в противоположный угол зала. Саша занял место рядом с Дмитрием, и они тихо переговаривались. – Меня задевает не измена. А то, что…

– Не стоит принимать это на свой счет… Разница-то? Это вовсе не значит, что, например, ты никогда не нравилась Саше или что ваши отношения – сплошная ложь.

– Но ведь так и есть.

Леон как-то странно посмотрел на меня.

– Схожу за выпивкой, – наконец бросил он, направляясь к скоплению гуляк. Оказавшись среди них, он каким-то образом попал за стойку бара и стал смешивать напитки подле Анри, который словно позабыл о том, насколько неудобно было работать большую часть времени с Леоном. Я встала и почувствовала, что много выпила, при этом ничего так толком и не съев за пару дней. Я поняла, что сейчас упаду в обморок. Вместо этого я вынудила себя покинуть бар, ни с кем не прощаясь, – именно так, как когда-то Дмитрий советовал мне уходить с праздников.

Свежий воздух и мрак поприветствовали меня как добрые друзья. Площадь Вогезов в это время ночи была пуста. Тишину нарушало только журчание фонтанов и кто-то, игравший на гитаре за одним из желтых окон.

За четыре дня до намеченного показа «Жизели» я просыпаюсь от вереницы сообщений на телефоне от Светы, Веры Игоревны и Нины. Сначала я открываю сообщения от Нины. Она пишет, что для нее будет много значить, если я приду посмотреть на нее в «Баядерке» сегодня вечером, но она знает про болезнь Тхэхёна и поймет мое желание держаться от театра подальше. И Света, и Вера Игоревна требуют, чтобы я позвонила им сразу по пробуждении – наши репетиции должны продолжиться, они придумали, как выкрутиться, и расскажут обо всем на месте. После душа и завтрака в ресторане я отвечаю только Нине:

«Буду».

Когда я доедаю последнюю ложку каши, у меня в голове – один большой пробел. Вниз я спустилась, только чтобы унять голод. Теперь мне некуда идти. Я сожалею, что игнорирую педагогов, которые действуют из благих побуждений, но репетиционный зал – последнее место, где я хочу сейчас быть. Возвращаться наверх и проводить остаток дня в постели у меня тоже нет желания. Прогулки давным-давно утратили свое очарование. И все же я застегиваю молнию на куртке и направляюсь к выходу, кивая в ответ на приветствие швейцара. Я стою на тротуаре и вызываю такси. Когда водитель спрашивает, куда меня везти, я называю первый адрес, который мне приходит на ум: дом Нины. Пока я жила с ней, она дала мне запасной ключ, может быть, Андрюша там, занимается тем, что обычно делаешь, когда сидишь на больничном из-за травмы. И действительно, когда я звоню в дверь, мне открывает Андрюша в серой майке и трениках.

– Наташа! Какой сюрприз! – радушно приветствует он меня, хотя я определенно застала его врасплох.

– Ты не против, что я здесь? Не знала, куда еще податься.

– Я слышал. Нина рассказала, что Тхэхён выбывает. Уверен, Дмитрий подберет замену – а может, уже подобрал. Не стой в дверях. Заходи, – говорит он, открывая дверь пошире и отступая в сторону.

Я прохожу в прихожую, стараясь не наступить на детскую одежду и обувь.

– Прости, дома сейчас кавардак. Я разминаюсь, перед тем как убраться и сходить в магазин, – замечает он, подбирая разбросанные вещи позади меня. – Если я не потренируюсь до домашних дел, то на тренировку не останется времени.

– Все в порядке. И, ради бога, не беспокойся по поводу чая, – протестую я, пока Андрюша хлопает дверцами на кухне. – Лучше посиди со мной, поговорим.

Андрюша вразвалку возвращается в гостиную и садится напротив меня в кресло.

– Рассказывай, что случилось. Почему ты не на репетиции? Если хочешь знать мое мнение, то рановато все бросать. – Андрюша наклоняется вперед и начинает на пальцах пересчитывать всех премьеров и первых солистов Мариинки, которые могли бы заменить Тхэхёна.

– Не только в этом дело, Андрюша. – Я мотаю головой. После краткого молчания я начинаю рассказывать ему о Павле, о том, что я впервые в жизни узнала про родителей – о том, что мой отец, возможно, еще где-то на улицах Петербурга. После часа непрерывного монолога я заявляю: – А знаешь, хорошо бы все-таки чайку.

Андрюша слушает меня с раскрытым ртом.

– Да! Чайку! – Он чуть ли не под потолок подпрыгивает. Из кухни он возвращается с двумя чашками горячего чая и тортом. Сладкое напоминает мне о любовнике Нины, и я могу только надеяться, что Андрюша не замечает, как я меняюсь в лице.

– Нина любит сладкое. Она всегда приносит вкусняшки домой. При этом сама ест мало, и мы с ребятами съедаем большую часть, – говорит он со смешком. – В общем, да. Семья – это сложно. Даже моя.

– В твоей семье все не так уж и сложно. – Мой голос звучит раздраженно, но в то же время ободряюще. Ухватившись за ниточку, Андрюша начинает рассказывать о своих невзгодах. Я чувствую, что ему давно не хватало собеседника. Мужчинам – даже «хорошим» вроде Андрюши – нелегко откровенничать с друзьями, если только это не очень давний друг или они совсем отчаялись.

– Нина тебе наверняка рассказывала, что она думает, будто мои родители считают ее мне не ровней?

– Нет, не рассказывала, – отвечаю я совершенно искренне. В отличие от меня, Нина всегда ведет себя с благородной сдержанностью, когда дело доходит до обсуждения накопившихся проблем.

– Так и есть. По той причине, что мои родители поддерживали нас много лет – создавали для нас подушку безопасности, особенно когда мы были молоды, только поженились и выступали в кордебалете. Ее родители, разумеется, нам помочь ничем не могли. И она утверждает, что мои родные смотрят на нее сверху вниз – и что, по их мнению, она вышла за меня из-за денег!

Единственный раз на моей памяти я встречалась с родителями Андрюши на свадьбе в «Гранд Корсакове», которая по нашим стандартам в двадцать лет была невообразимо пышной.

– Но это же глупо. Нина никогда бы не вышла замуж по расчету. Даже за тебя, принца Андрея, – говорю я с улыбкой.

Андрюша пробует тоже улыбнуться и терпит неудачу.

– Это еще не все. Нина считает, будто я думаю, что она недостаточно хороша, будто я уверен, что я лучше, чем она. Как родитель, как танцовщик.

– А ты что? – спрашиваю я, и Андрюша исступленно выдувает воздух из-за щек.

– Конечно же, я так не считаю. Все знают, что я умом не отличаюсь. Да, я в курсе, что обо мне думают окружающие! Я даже не могу понять, почему я успешен в балете. Мне нужно чуть больше времени, чтобы уяснить хореографию, но у меня всегда были линии, прыжки и осанка танцовщика. Это то, что мне давалось проще, чем другим, и, если бы я не открыл в себе такой дар в молодости, кто знает, где бы я сейчас оказался?

– Работал бы в компании отца? – предполагаю я, и он бросает на меня грозный взгляд.

– Я к тому, что умная у нас – Нина, она всегда знает, что делать. И в танце она такая же одаренная, как я. Кому какая разница, что я выше ее в балетной иерархии? Мне точно на это плевать.

– Так скажи ей об этом, как только что сказал мне.

– Я пытался, Наташа. Может, мы дошли до той точки, когда разговорами уже ничего не решишь, – бормочет Андрюша. – Я думаю, что она меня разлюбила.

Вне зависимости от того, насколько для меня важны оба эти человека, наступает момент, когда я больше не могу говорить от лица одного из них с другим. Я храню молчание, изображая наслаждение уже остывшим чаем.

– Андрюша, хотела попросить тебя об одолжении, – наконец говорю я, когда чувствую, что можно тактично сменить тему. – Съездишь со мной к маме на квартиру? Мне нужно разобрать вещи и решить, что оставить на хранение, а что отдать. Лучше будет, если со мной поедет друг.

– Конечно. У меня есть три часа до того, как надо будет забирать Люду из школы. Поехали.

В присутствии Андрюши в маминой квартире чувствуешь себя почти в безопасности. Андрюша – крепко стоящий на ногах человек, сильный телом и духом, приземленный и по большей части, несмотря на заверения в обратном, беспроблемный. Это не камень в его огород, но Андрюша – то, что получилось бы из роскошного немецкого седана, если бы тот превратили в человека. Так что, пока Андрюша со мной в комнате собирает коробки и обматывает их скотчем, я могу не бояться ни призраков, ни неудобной правды. Он помогает мне разобраться, что сохранить на память (кое-какую одежду, фотографии), а что можно отдать или выбросить (содержимое кладовки, в основном ничем не примечательную посуду, бумаги и корреспонденцию, большую часть мебели). Всего за пару часов мы наводим порядок – и с каждой вынесенной коробкой я испытываю облегчение, а не ною из-за разбитого сердца. Просто потому, что мне помогает Андрюша.

– Отлично, хорошее начало, тебе не кажется? – Он переводит взгляд на часы. – На сегодня пора закругляться, мне надо ехать за Людой.

– Давай! Мне потребуется еще около часа. Не знаю, как тебя благодарить.

– Наташа, как долго мы дружим? – Андрюша заключает меня в объятия. – Тебе не за что меня благодарить.

– Спасибо. До скорого.

После ухода Андрюши я прибираюсь в квартире до наступления сумерек. Наконец я гашу свет и закрываю дверь. Когда я выхожу во двор, меня окликает сзади удивительно знакомый голос:

– Наташа!

Мне навстречу бежит человек, которого я не видела многие годы, но который сразу же пробуждает во мне воспоминания.

– Что ты здесь делаешь, Сережа? – спрашиваю я, встревая в его удивленные и радостные возгласы.

Мы смеемся и смущенно обнимаемся.

– Заезжал к родителям. А ты? Какими судьбами? Ты же вроде бы должна репетировать «Жизель»? Видел плакаты по всему городу. Кстати, прекрасно выглядишь.

– Они все еще здесь живут? О, спасибо. У тебя и у самого, видимо, все прекрасно.

После первого раунда восторженных комплиментов мы принимаемся спокойно разглядывать друг друга. Его кожа все еще выглядит по-юношески гладкой, но штаны у него теперь посвободнее, а живот округлился, так что он кажется чуточку основательнее и ниже ростом. В целом он выглядит старше – и это не смирение, а принятие себя с возрастом.

– Мне интересно узнать, чем ты занимался все эти годы, Сережа. Но я спешу в гостиницу, мне надо собраться на Нинино выступление вечером.

– А я свободен. К тому же у меня нет планов на вечер, – говорит Сережа.

– Может, хочешь сходить со мной? Поговорим в отеле, сборы не займут много времени. Уверена, нам обоим разрешат посмотреть спектакль из-за кулис. Это проще, чем в последнюю секунду прорываться в царскую ложу.

Сережа принимает приглашение, и мы вместе едем в отель. Там он предлагает подождать меня в лобби, пока я собираюсь. Я поднимаюсь наверх одна, крашусь и надеваю то единственное платье, которое бросила в чемодан: черный футляр, который, как я думала, подойдет для маминых похорон. И, хотя я не пытаюсь понравиться Сереже, платье выглядит удручающе мрачным как с черным кардиганом, так и без него. Остается надеяться, что щедрый слой красной помады освежит лицо, а не сделает меня похожей на невесту Дракулы.

– Прости за ужасный наряд, – заявляю я, убирая волосы за уши и проскальзывая в кресло рядом с ним в лобби. – Хотела надеть это платье на мамины…

– Знаю. Родители рассказали. Мне очень жаль. Светлая память. – Сережа утыкается взглядом в колени, и это подчеркивает изменившийся контур его лица.

– Как у тебя дела? Чем занимаешься? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– А Нина тебе не рассказывала? – отзывается он, и между нами повисает неловкая пауза. Изменения в жизни Сережи не были приоритетом для меня в последние месяцы. Он изображает, что не заметил этой оплошности, и отвечает: – Ну, на классы с труппой ты ходила. Я уже пять лет как оставил театр. Дальше корифея меня никто бы не продвинул. Да и не только в этом дело. Я просто потерял… всякое удовольствие от этого.

– И чем ты сейчас занимаешься?

– Помнишь Афанасия Семеновича, ректора Вагановки? – говорит Сережа, и я сразу представляю себе того доброго, коренастого и тонкоголосого ректора, которого знала в наши юные годы. – Он предложил мне преподавать в академии.

– Он всегда относился к тебе лучше, чем к другим, даже когда мы еще учились. Благоволил к тебе, а ко мне – нет, – замечаю я с легкой завистью.

– Тебе никогда этого и не требовалось, ты в любом случае стала бы суперзвездой. А на меня он обратил внимание, потому что я напоминал ему себя. – Сережа улыбается. – Оказывается, мне недоставало притягательности, чтобы быть благородным танцовщиком. Зато, как и Афанасий Семенович, я много раз танцевал Голубую птицу.

– А с семьей у тебя что? Женился? – уточняю я без смущения. Мы, конечно, бывшие, но все же старые друзья.

– Нет еще, – застенчиво признается он. – Встречаюсь с одной девушкой. Почти шесть месяцев. Она тоже педагог – воспитатель в детском саду. И знаешь, я весьма рад, что она не танцовщица.

Мы смеемся, сначала осторожно, а потом так, будто ничего смешнее нам никогда в голову не приходило.

– Для собственного же здоровья, – хмыкаю я.

– Ну, расскажи про себя. Слышал, что ты ушла из Парижской оперы. Расстроился, что ты так рано покидаешь сцену. Я-то своих пределов достиг. А ты должна была танцевать, по крайней мере, до сорока двух. Вот чего я от тебя ожидал, – говорит он и откидывается в кресле, словно боится моей реакции. – Извини, если мои слова тебя как-то задели.

– Нет. Я сама от себя ожидала того же.

Он спокойно смотрит на меня, ожидая, когда я поведаю, что произошло. СМИ освещали произошедшее взахлеб. Но шквал материалов известил мир лишь о том, что я оставила балет из-за травмы, положившей конец моей карьере. Только Лоран и Саша знали, что случилось, но даже им была неизвестна история целиком. Я не чувствовала себя обязанной сообщать кому-то детали.

– Долго рассказывать. Нам пора! – Я поднимаюсь, и Сережа следует моему примеру.

Мы доезжаем до театра и без особых сложностей проходим через охрану. В ярком свете флуоресцентных ламп в коридорах разогреваются и фотографируются друг с другом в костюмах танцовщики.

Одна из девушек делится с подругой:

– Капнула клеем прямо в глаз. Пришлось раз десять переклеивать ресницы.

– Ужасно, когда ресницы не клеятся с первого раза, – сочувствует подруга.

– Да нет, это хороший знак: сегодня станцую отлично, – заявляет первая девушка. Они хихикают и под ручку направляются в сторону сцены. За ними следует, смеясь по поводу накладной растительности на своих лицах, пара артистов из кордебалета. Мы с Сережей с улыбками переглядываемся.

– Мы такие старые, – замечаем мы одновременно.

Сережа тут же качает головой.

– Я просто скучаю по этому месту. Нет ничего плохого в ностальгии время от времени – это не значит, что мы старые.

Как и всегда, за сценой толпятся не только танцовщики, но и педагоги, бывшие артисты, доброхоты и не задействованные в спектакле члены труппы. Нина, которая выглядит великолепно в усеянном бусинами голубом шифоновом костюме, в одиночестве в уголке разминает ступни. Она машет мне, и ее взволнованное лицо озаряет улыбка.

– Ни пуха ни пера, – желаю я, целуя ее в обе щеки.

Затем Нина поворачивается и берет Сережу за плечи.

– Сережа! Рада тебе – давно не виделись, – говорит Нина, расцеловывая его. – Как вы встретились?

– Столкнулись в старом дворе. Давай мы пойдем, чтобы ты спокойно разогрелась, – предлагает он.

Нина улыбается, и мы с Сережей отходим в сторонку, где никому не будем мешать. Нина за все свои сезоны станцевала Никию раза четыре. Она рассказывала, что никогда не исполняла роль так, чтобы остаться довольной. Нину, одну из самых любимых лирических танцовщиц Мариинки, ставят на Никию, потому что партия подходит ей по характеру: Нина – трагическая героиня, а не ее завистливая антагонистка Гамзатти, которая стала для меня первой главной ролью. Слабость Нины – в нехватке выносливости, которая всегда преследовала ее в танце, – тем более сейчас, в тридцать пять. Нина прекрасна в первом акте. Она отважно исполняет знаменитое меланхоличное соло Никии во втором акте и неожиданно энергична в танце со змеей. Поскольку я знаю особенности Нины столь же хорошо, как свои собственные, я понимаю, что главным вызовом для нее станет pas de deux в третьем акте. Когда она выходит с длинным отрезом белого шифона для танца с шарфами, сердце подступает у меня к горлу. Она начинает крутить fouetté, балансируя на окончании в arabesque. Маэстро задает слишком медленный темп, чтобы помочь, и мне хочется придушить его. Лицо Нины краснеет от напряжения – это заметно даже под голубым освещением призрачной сцены.

Затем наступает та часть, на которой сбиваются даже самые бравурные танцовщицы, готовые исполнять тридцать два fouettés хоть во сне: три подхода по три вращения в arabesque, переходящие в pirouettes en dedans. Причем балерина не должна выпускать шарф, другой конец которого держит партнер. Музыка все еще самовлюбленно замедлена. Скрипач наслаждается соло, не обращая внимания на артистку, и Нина выпадает из pirouette на первом подходе. После такого в основном все сводится к игре с психикой, нежели к преодолению тела, и я мысленно посылаю Нине силу и сосредоточенность. Еще один, но не такой серьезный сбой на выходе из второго pirouette встречают поощрительными редкими хлопками из зала. Аплодисменты быстро затихают. Но, похоже, они сработали. Третий подход к этим проклятым поворотам выполняется гораздо чище, и шарф сворачивается и отправляется за сцену.

Я выдыхаю: дальше в балете никаких крупных неудач не будет, потому что все худшее уже позади. Нина на вспышке энергии пролетает коду. Неверный Солор обретает прощение, воссоединяясь с Никией в царстве теней. Овации начинаются еще до того, как танцовщики занимают финальные позы, и усиливаются на фермате. Занавес опускается. Аплодисменты нарастают. Солисты убегают за кулисы, задники отодвигают в глубину сцены, и кордебалет выстраивается рядами. Занавес поднимается, и зрители чествуют артистов. Нина, прячущаяся в тени по другую сторону сцены, кусает губу. Я вижу, что она злится за две ошибки – всего две из сотни па, которые она исполнила в этот вечер.

После Гамзатти наступает черед Никии выходить на поклон. Солор выводит ее за руку. Нину встречают с теплом и нежностью. Она склоняется в реверансе, получает огромный букет, снова кланяется и затем приглашает на поклон самодовольного дирижера. Он старше и даже более седой, чем тот маэстро, за которого вышла Катя Резникова через несколько лет после того, как я оставила Мариинку. Зрители, понимая, что это еще не конец, почтительно сидят на своих местах и хлопают еще громче. Три тени получают по белой розе, а Солор снова скрепляет поцелуем руку Нины. После этого происходит нечто необычное: на сцену с микрофоном выходит Дмитрий.

– Дамы и господа, – объявляет Дмитрий, вытянувшись под светом софитов в строгом черном костюме без галстука. – «Баядерка» была создана Мариусом Петипа в 1877 году специально для нашей труппы и остается жемчужиной Мариинского театра и русского балета. Каждый раз, когда мы представляем этот балет, – это уникальный момент в его вековой истории. Каждый раз мы показываем проверенную временем классику такой, какой ее не видели никогда прежде и не увидят в будущем. Этот вечер тем более особенный, поскольку сегодня мы могли убедиться в высоком мастерстве Нины Березиной, танцовщицы, чья преданность труппе не знает границ, чья красота и скромность для меня эталон. Я горд называть ее коллегой и соратницей по сцене. Для меня честь объявить, что с этого момента Нина Березина – прима-балерина Мариинского театра.

Не успевает затихнуть последнее слово речи Дмитрия, как театр взрывается новым шквалом аплодисментов. Не в силах сдержаться, я плачу за сценой, а Нина спокойно улыбается и целует Дмитрия в обе щеки. Зрители вскакивают с мест и заходятся криками:

– Браво! Нина! Браво! Нина! – А это уже что-то из ряда вон выходящее, даже в сравнении с объявлением прямо на сцене о возведении в ранг прима-балерины. Говорят, что под сводами этого театра единственный артист, чьё имя скандировал зал, – Анхель Корейя.

Позади меня, через кордебалет, проталкивается группка людей разных возрастов и разного роста. На сцене появляются Андрюша, Петя, Лара и Людочка, последняя тащит букет размером с нее саму. Нина поочередно обнимает каждого и подхватывает на руки Люду, чтобы поцеловать ее. Занавес опускают, а толпа продолжает рукоплескать, надеясь еще хоть разок запечатлеть тот поразительно редкий момент, когда у кого-то доброго и достойного исполняется мечта всей жизни.

Когда зрители остаются по ту сторону занавеса, Нина отыскивает своего педагога и низко кланяется ей. Пожилая учительница щебечет что-то неразличимое для окружающих – вероятно, это некая смесь поздравлений и конструктивной критики. Андрюша же тем временем подходит к нам, целуя меня и хлопая Сережу по спине. Дети распределяются между родителями: Петя и Лара занимают места подле Андрюши, а Люда становится тенью матери.

– Нина была невероятна. Видели, как грациозно она справилась с этим чертовым дирижером? – заявляет Андрюша. Я догадываюсь, что, вероятно, именно Андрюша аплодировал во время танца с шарфами, чтобы поддержать Нину.

– Не знаю никого, кто бы больше этого заслуживал, – отзываюсь я. Сережа повторяет в целом то же самое, только немного другими словами.

Когда Нина заканчивает благодарить педагогов, она возвращается к нам, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Только обнимая меня, она позволяет себе всхлипнуть – но ее глаза остаются сухими, будто такое обилие эмоций не так просто выплакать.

– Я тебя люблю, Нина. Я бы сама собой так не гордилась, – шепчу я ей на ухо. Она кивает.

Мы все обнимаемся, когда в наш круг вклинивается Дмитрий.

– На манеже все те же. Нина, мои поздравления. Наташа, нам надо переговорить, – заявляет он, щелкая пальцами в мой адрес. По обеим сторонам от него вырастают Света и Вера Игоревна, словно полицейские, готовые меня задержать.

– Ты не можешь мне позволить хоть раз побыть счастливой с друзьями? – спрашиваю я, отходя в сторону с Дмитрием.

– «Побыть счастливой»? Говоришь как иностранка. – Он выдавливает нелепый, полный презрения смешок. – Я пытался до тебя дозвониться. Нашли замену Тхэхёну. Но мне важно понять, готова ли ты к этому.

Мрачное и многозначительное выражение лица Дмитрия подсказывает мне, кого он имеет в виду.

– Это безумие, – наконец отвечаю я.

– Не безумие. Ты танцевала с ним чаще остальных. Вместе вы – самый прославленный дуэт в мире после Фонтейн и Нуреева. Вы танцевали в «Жизели» лучше, чем кто-либо из ныне живущих.

– Мы некрасиво расстались.

– С твоих слов. Занятно, что он никак не высказался на этот счет. – Дмитрий усмехается.

– А что он сказал? – Я не могу удержаться от этого вопроса, и он драматично закатывает глаза.

– Заявил, что всегда будет с тобой танцевать.

– Дашь мне немного времени подумать?

– Хорошо. Жду твой ответ до девяти утра завтрашнего дня. После мы либо ставим Сашу, либо отменяем твое выступление.

В последний раз я видела Сашу через неделю после отъезда Дмитрия из Парижа. У труппы уже начались летние каникулы. Саша предлагал съездить на Корсику или еще куда-нибудь, где мы могли бы целыми днями валяться и плавать на мелководье, оставаясь со смуглыми спинами и белыми животами, как некоторые виды рыб. Я отказалась, прикрываясь расплывчатыми отговорками. Я не устроила Саше разнос, но и счастье изображать не собиралась. Сначала Саша расстроился – а потом, похоже, вздохнул с облегчением, что ему не нужно было ни о чем беспокоиться. Мы остались в Париже, который накрыла тепловая волна, в дальнейшем получившая название «Люцифер». Все поверхности в квартире стали теплыми на ощупь, даже столовое серебро и тарелки в шкафчиках и плитка в ванной. При выходе на улицу нас обдувал, будто из реактивного двигателя самолета, поток горячего воздуха. Сена усохла до густой, липкой жижи. Даже Лувр закрыли, когда сломалась система вентиляции. А на Корсике, как утверждали в новостях, бушевали лесные пожары.

На одиннадцатый день жара наконец-то спала. Все, кто оставался в городе в это время, ощущали себя успешно выдержавшим осаду гарнизоном. Тот первый свежий день, полный надежд и мягкой лазури, которая венецианским стеклом пронизывала привычный золотистый смог, вышел небрежным, исступленным. Людям приносили чужие заказы в ресторанах, машины ставили в неположенных местах, а женщины не надевали лифчики под платья. Громко гремела музыка, и около трех часов дня началось распитие спиртного. Саша, который после возвращения из вынужденного отпуска стал еще больше нагружать себя, отправился в фитнес-центр на силовую тренировку. Его ожидал гала-концерт в Омане. Я не помню, о чем мы говорили или как он выглядел, когда ушел. Каким-то образом мы достигли молчаливого согласия и выстраивали наши графики так, чтобы избегать друг друга в допустимых пределах, словно вежливые сожители, которых, кроме квартиры, ничего не связывало.

Я лежала в постели, пытаясь решить все ту же дилемму, которая сводила меня с ума несколько недель. Но каждый раз, когда я мусолила эту тему, грани предположений и воспоминаний неизменно затушевывались. Я ощущала потребность всласть посмаковать и выжать все соки из моей боли, пока от той ничего не останется. Я наконец-то начинала понимать: мне необходимо как можно больше отстраниться от реальности. Запрятать истинную себя подальше, чтобы она не осталась с травмой. Мне говорили, что моя душа вырывалась из-под кожи и озаряла всю сцену, даже весь зал. Теперь же мне хотелось прямо противоположного: чтобы моя душа схоронилась поглубже, ужалась до ничтожности.

Завибрировал телефон, и я перекатилась на другую сторону кровати, чтобы взять его. «Давно не общались, – писал Леон. – Приходи ко мне в новый бар». За годы нашего знакомства он никогда не связывался со мной первым. Я перепроверила название и адрес бара и стала собираться. После недолгих раздумий я остановилась на джинсах, полупрозрачном черном топе и легком блейзере. Наряд получился чересчур теплым для вечера, но в самый раз для прохладной ночи.

Перепрыгивая через ступеньки, я вспомнила, что Габриэль тоже уехал в отпуск. На дорогах было всего несколько машин – предположительно они направлялись за город. Даже туристы, похоже, схлынули из столицы, испугавшись рекордного потепления. Я пошла на север, надеясь поймать такси.

В паре кварталов от нашего дома, перед оживленным винным баром, мужчина и женщина пристраивали прокатные велосипеды от «Велиб» у стойки. Я поинтересовалась, как арендовать велосипед. Они начали неохотно отвечать, и вдруг женщина вскрикнула:

– Ой, вы же Наталья Леонова? – Она оказалась поклонницей балета и в следующие десять минут объяснила мне все, что нужно было знать о прокате велосипедов в Париже, и забросала меня вопросами. Сделав несколько совместных фотографий, я поехала на Монмартр, играя по дороге в прятки с белыми куполами Сакре-Кёр, которые то показывались, то скрывались из виду. Я поняла, что проблема не в расстоянии, а в уклоне. В сущности, Монмартр по форме представляет собой цилиндр, и подъем в гору оказался не таким приятным, каким я его запомнила, сидя за спиной Леона на скутере. Я спрыгнула с велосипеда и прошла мимо Мулен де ла Галетт. Я продолжила восхождение уже по лестнице – на ее верхушке располагался небольшой театр, чью известковую стену покрывал пышный плющ. На неприметной площадке справа от меня сидела пятерка друзей – мальчики и девочки – продолжение толпы на ступенях Сакре-Кёр, которые облюбовали скучающие, назойливые, развязные подростки. И снова я обратила внимание, что нигде в мире молодежь не боится быть слишком громкой. Смеющиеся голоса легко прорывались через охлаждающийся, темнеющий воздух.

Я повернула налево у театра и остановилась на самом верху серпантина – просторного и при этом незаметного проспекта. По обе стороны дороги выстроились блеклые особняки в стиле ар-деко, грациозные, величавые, похожие на стаю лебедей. Пока я стояла там, на улице разом зажглись все фонари. Из-за этого я почувствовала себя взволнованной, грустной и одинокой.

На полпути вниз по каменной мостовой я нашла место, адрес которого мне прислал Леон. Бар был спрятан вдали от проспекта за черными металлическими воротами. Я набрала код. По сигналу дверца открылась и вывела меня на гравиевую дорожку, окруженную благоухающими кустами жасмина с лоснящимися темными листьями. Дорожка утыкалась в сад, где за столиками расположились гости. Гобелен городских огней разворачивался прямо у их ног. Над городом возвышалась Эйфелева башня, сиявшая особенно ярко в пунцовом ночном небе. Я залюбовалась видом, а затем пошла ко входу на террасу.

Бар находился внутри, в подвальном этаже бутик-отеля. Я осмотрелась и увидела Леона в рубашке с коротким рукавом. Он готовил напитки. Я подождала, пока респектабельные гости передо мной получат заказ. И, даже приняв бокалы, они все равно задержались у стойки, чтобы поболтать с Леоном, который пока не отметил мое присутствие ни взглядом, ни взмахом руки. Мне было жарковато, и я чувствовала, как подкладка блейзера липла к подмышкам. Леон определенно не мог не заметить меня с нескольких метров. Я то и дело заправляла волосы за ухо и поправляла их, на случай если бы он повернулся ко мне, и мне было стыдно за то, что я так переживала. Наконец компания побрела к угловому столику, оставляя позади себя раскаты смеха, напоминавшие облако сигаретного дыма. Я подошла к стойке, и Леон встретился со мной глазами, будто только что заметил меня.

– Рад видеть тебя, Наташа, – сказал он так, словно это не он пригласил меня несколькими часами ранее. – Чего бы ты хотела?

Я мельком просмотрела меню и что-то выбрала. Леон отвернулся, чтобы приготовить напиток.

– Мне надо с тобой поговорить, – буркнула я, когда он протянул коктейль. Леон выглядел удивленным.

– Хорошо, но я пока немного занят, – ответил Леон, указывая подбородком на очередную группу посетителей, направлявшихся к нему. – Посиди в саду. Я тебя найду.

Я оплатила напиток и послушно пошла с ним на террасу. Оттуда действительно открывался самый чудесный вид на Париж, который я когда-либо видела, но наслаждаться им одной было все равно что наблюдать Землю из космоса: красиво, но хотелось бы не чувствовать себя такой одинокой. Я допила коктейль, но мне было неловко идти за добавкой. Так что я осталась тихо сидеть без выпивки и без друга, пока запачканное ржавым светом небо становилось бордовым. Я осознала, сколько прошло времени, когда Эйфелева башня дважды мигнула ровно по прошествии часа. А я все ждала в саду. На второй раз я поднялась и, не прощаясь ни с кем, ушла.

Я проследовала обратно на холм и забралась на велосипед «Велиб». Я понеслась вниз, позволяя мягкому ночному воздуху развевать волосы. Стало ощутимо холоднее, и я дрожала в своем блейзере. Но каждый раз, когда мои ноги едва касались педалей и колеса набирали скорость, меня настигало странное, захватывающее предчувствие. Я и раньше переживала в жизни отдельные моменты восхитительной ясности, вроде того вечера, когда я танцевала вариацию Гамзатти в Варне и поняла, что мне нужен Саша. Проносясь по улицам, я осознала, что это предчувствие исходит от ощущения невесомости, бросающей вызов силе тяжести. Вот почему я любила прыгать. И в этот раз я почувствовала, что свободна – от Саши, от Леона, от всех тех вещей, которые причиняли мне боль и злили. Я наконец-то понимала, кто я, и меня переполнили нежность и сочувствие ко всему, что меня привело к этому мгновению.

Я проехала мимо кладбища Монмартр, а затем и парка Монсо, разгоняясь на пустых дорожках. Когда я повернула на один из проспектов, который становился спицей в круге вокруг Триумфальной арки, чьи-то шины взвизгнули, тормозя на асфальте. Последнее, что я помню, – пару лучей, сливающихся в один световой круг, затирая весь город и целиком поглощая меня. И, как Икар в первые мгновения после обретения крыльев, я с улыбкой устремилась к солнцу.