– Налейте мне что-нибудь другое… – сказала я. – Вас же Леон зовут?

– Vous avez envie de quoi? – спросил он. «Чего бы вам хотелось?»

– J'ai envie de… d'être amoureuse.

Он кивнул и улыбнулся.

– Je pige. Что-нибудь придумаю для вас.

Леон принялся снимать бутылки с полок и заливать понемногу в шейкер через миниатюрную металлическую воронку. Затем он поднял шейкер над плечом и стал трясти им вверх-вниз с таким видом, будто поймал кураж, но его взгляд оставался спокойным и сконцентрированным. Через ситечко он перелил напиток в охлажденный бокал-купе и поставил его передо мной.

– Розовая вода, шампанское, куантро и шоколадный биттер для утонченной боли, – объявил он, когда я отпила из бокала.

– Вкусно. А основа?

– Водка, разумеется! Вы же русская. – Леон засмеялся. – А вы не почувствовали?

– У меня очень плохо с распознанием вкусов. Признаюсь: меня вряд ли можно назвать гурманкой.

Леон вздохнул и вытер руки о полотенце. В заведении сидел только еще один гость, который общался с другим барменом.

Леон подошел к коллеге со спины, что-то тихо сказал ему, вышел через дверку из-за барной стойки и сел рядом со мной.

– Моя смена закончилась. Анри закроется. В такую погоду все равно мало посетителей. – Леон повернулся к коллеге и заказал себе водку с содовой и порцию ликера «Фернет». – Если мы подружимся, то я надеюсь показать вам, что значит получать удовольствие от еды и напитков. Я – наполовину француз, наполовину итальянец, так что я рос в окружении еды и напитков. К тому же Камилла, моя девушка, – итальянка.

Я не собиралась флиртовать с Леоном, и все же меня расстроил этот факт, который сузил возможности нашего знакомства. Мы поговорили о том, как они с Камиллой съездили в Рим, о том, как он полюбил Вечный город. Они побывали там летом, когда солнечный свет просачивается поверх высоких черных сосен. Памятники выразительно молчали. Он прогуливался мимо Largo di Torre Argentina – руин храмов и курии Помпея. В одном из древних святилищ устроили приют для животных, и теперь там, где когда-то убили Цезаря, бродили меж обезглавленных колонн дикие кошки.

– Очень итальянский взгляд на жизнь. Цезарь, кошки суть одно и то же. Для них нет ничего чересчур сакрального или недостаточно святого, – проговорил Леон и жестом попросил повторить напитки. – А всего в пяти кварталах – Пантеон, где покоится Рафаэль. На его надгробии начертано: «Ille hic est Raphael timuit quo sospite vinci, rerum magna parens et moriente mori». «Здесь покоится Рафаэль, при его жизни Природа боялась быть превзойденной им, а после его смерти – боялась умереть вместе с ним». – На латыни он говорил с такой легкостью, будто произносил молитву, выученную наизусть еще в католической школе.

– Неплохой панегирик для человека, умершего всего в тридцать с чем-то лет, – заметила я.

– Он ведь создавал возвышенное искусство – а люди, написавшие эти слова, заботились о наследии. Если думать о том, что останется после тебя через сотни или даже тысячи лет, время принимает совсем иные пропорции. Прошлое и будущее – настолько настоящие, что они становятся единым целым. А вот и наши напитки. – Леон поднял бокал. – Ars longa, vita brevis.

– Искусство вечно, жизнь коротка, – ответила я, отвечая на его жест.

На следующее утро меня охватило острое желание посмотреть картины и скульптуры. После того как Саша ушел, я оделась и отправилась в Лувр. Весь день я бродила по галереям. В одном только залитом солнцем зале Марли я была бы счастлива провести много часов в окружении мраморных статуй, деревьев в горшках и студентов, с серьезным видом набрасывавших эскизы в блокнотах. После музея я купила круассан и пошла на набережную. Села прямо у края реки, болтая ногами у кромки воды, как и две молодые парочки, расположившиеся неподалеку с бутылкой вина и закусками. Я не могла припомнить, когда в последний раз мы с Сашей делали что-то вместе. После моей травмы все то время, что мы проводили в танце, вдруг подошло к концу. Саша не настаивал, чтобы я ходила на его спектакли, – он понимал, что мне было бы слишком больно наблюдать за действием из зрительного зала.

Когда не было репетиций и спектаклей, Саша ездил на фотосъемки, вечеринки и бесконечный поток гостевых выступлений, благодаря которым он летал во все уголки мира. Он был постоянно в движении. Мне пришла мысль, что мы оба вернулись к нашему естественному состоянию, в котором обнаружили друг друга много лет тому назад: я – к уютному одиночеству, нарушаемому общением с близкими, которым я доверяла, он – к потребности быть окруженным множеством людей и принимать очередные вызовы судьбы. Саша всюду обзаводился друзьями, хотя запомнить породы их домашних зверушек, имена детей и число братьев и сестер никак не мог. Даже в его айфоне были тысячи песен, которые он слушал, отстукивая ногами ритм, от силы один раз – по пути в аэропорт. Я же постоянно возвращалась к песням, которые любила. И мне это в себе нравилось ровно так же, как ему нравилось «открывать» что-то новое. Нас привлекли друг в друге именно различия, как и многих пар. Мы примерили особенности друг друга, стали слишком требовательными и вернулись к своей природе, вероятно уверовав в нее даже больше, чем прежде. В сущности, изменилось только одно – я больше не танцевала, а потому была беспомощна.

– Простите, – махнула мне женщина в варежках, стоявшая неподалеку. – Можете нас сфоткать?

– Конечно, – ответила я. Она пискнула «merci», передала мне телефон, и они с бойфрендом взялись за руки. Пепельная и медлительная Сена за их спинами напоминала поток охладевшей лавы – но молодые люди наверняка запомнят только красоту реки, бело-серое изящество домов на острове Сен-Луи, едва слышимые аккорды, которые кто-то наигрывал наперекор ветру у собора Нотр-Дам, и выделявшиеся на общем фоне ярко-алые варежки. Распрощавшись с парочкой, я позвонила Саше. Я обрадовалась, когда он сразу поднял трубку.

– Я думала, что ты на репетициях, – заметила я. Саша исполнял главную роль в балете «Майерлинг» – первой постановке, где он солировал без меня за долгие годы. Поскольку это был чисто английский балет Кеннета Макмиллана, он не входил в репертуар Большого и Мариинского.

– Так и есть. У нас перерыв, – ответил Саша.

– Как у вас дела? Все хорошо?

Саша засмеялся.

– Знаешь, каково это, когда ничего не выходит, подъемы получаются кошмарными, все шаги и повороты надо исполнять с левой ноги, а потом все как-то само собой складывается? Как-то так.

– Расскажешь за ужином, – попросила я. – Давай сходим в какое-нибудь приятное местечко.

– Ох, жаль, что ты раньше не позвонила, – протянул Саша. – Меня только что друг позвал на ужин в новый ресторан в Пигале.

– Может, я к вам присоединюсь? Кажется, я снова готова встречаться с людьми.

Саша выдохнул.

– Столик забронирован на шесть человек, в это заведение практически невозможно попасть. Не знаю, согласятся ли они принять еще одного. – Я услышала, как он ерошит волосы, пытаясь найти решение. – Знаешь, я просто не пойду. Откажусь.

– Чепуха. Тебе стоит сходить, – сказала я, глядя на Сену.

– Если хочешь – в следующий раз можем сходить туда вместе.

В голосе Саши послышалось облегчение. Он отключился, сказав, что ему пора на репетицию и что он любит меня.

Я уставилась в телефон и обдумывала варианты. В контактах я увидела номер Сони, который сохранила, едва ли планируя встречу. Я отправила сообщение и спросила, не хочет ли она поужинать. Не дождавшись от нее ответа, я написала Леону. К тому моменту зимнее солнце уже нависло над рекой, бросая холодные отблески на стеклянный фасад музея Орсе и каменную набережную и наводя меня на мысль, что все – не только ужин, а все сразу – уже было слишком поздно. Я не знала даже, к какому моменту в прошлом вернулась бы, если бы у меня была такая возможность. Все, что я понимала, – надо что-то менять. Пока я поднималась по ступеням на улицу, телефон завибрировал. Это был Леон.

– Ты так изящно двигаешься, – сказала я ему как-то. – У большинства мужчин такой грации нет.

– Так ты же вроде бы постоянно в окружении танцоров. В том числе твоего mec, – ответил Леон. Мы прогуливались по Маре перед его сменой. За последние недели это вошло у нас в привычку. Леон прервался, пропуская женщину с коляской, и продолжил: – Александр Никулин. Я пробил его.

– Ты пробил Сашу?

– Да, из любопытства. Ты мало о нем говоришь.

– И как он тебе?

– Красавец твой Саша. Очень привлекательный, – заявил Леон. Я засмеялась, но то, как он косо поглядел на меня, сразу же заставило меня остановиться. Пожилая женщина чуть было не врезалась мне в спину и, что-то недовольно бурча себе под нос, перешла через улицу.

– А как же Камилла? – спросила я.

– А что Камилла? Камилла в полном порядке. – Он подмигнул мне. – Для тебя это, похоже, шок. Давай зайдем сюда.

Мы вошли в бутик с темно-серыми стенами и приглушенной пьянящей музыкой. На зеркальных подносах стояли духи, свечи и вазы с пионами, которыми я сразу же принялась преувеличенно восхищаться.

– А предпочтения у тебя есть? – спросила я, поднимая и нюхая свечку с ароматом сандалового дерева.

– Когда как, – заметил он, скрещивая руки на груди и облокачиваясь о стену. Я постаралась скрыть удивление.

– И когда у вас случается такое… pas de trois… – Я улыбнулась. – …никто не ревнует?

– Понимаешь, здесь важно действовать осторожно. Эмоции захлестывают. Но, с нашей точки зрения, оно того стоит. Красиво получается. – Леон потянулся и положил руку мне на плечо, от чего я напряглась, как беспозвоночное существо, вдруг почувствовавшее угрозу. – Ты вроде бы танцовщица, и тело – твой инструмент, но ты почему-то с ним совсем не в ладу. Когда у тебя последний раз был секс?

Его взгляд был открытым, но непостижимым, словно я глядела на него через отражающее стекло. Он был со мной откровенным, и ему было все равно, пойму я его или нет. Это шло вразрез с моими инстинктами. Я задержала дыхание, когда он положил обе руки мне на плечи и начал мягко их массировать. И только я стала привыкать к его касаниям, как он отошел от меня и направился к витринам. Вернулся Леон с флаконом духов.

– Вот. Попробуй.

Я брызнула духами на запястья и шею. Теплый, глубокий сливочный запах цветущих в ночи белых бутонов. Леон уткнулся носом мне за ухо и вдохнул.

– Пахнешь как богиня. И еще дорого, – заявил он с шаловливой улыбкой. – Дорогая богиня.

Выйдя из бутика, я рассказала Леону о том единственном разе, когда я из зала смотрела, как танцует Дмитрий. Это был мой последний сезон в Большом, и Дмитрию устроили бенефис в честь двадцати лет работы в театре. Программу выбирал он лично. Только соло или дуэты с любимыми партнерами. Я не особенно хотела идти, но Алыпов подчеркнул, что там будут люди из Кремля. В антракте для чиновников устраивали фуршет с шампанским и икрой в окружении ярчайших звезд Большого.

– Наденьте платье, улыбайтесь, отвечайте на вопросы. Это часть вашей работы, и будет лучше, если вы этим людям понравитесь, – заявил Алыпов, едва сдерживая нетерпение. Но упрямства мне было не занимать. В конечном счете уговорил меня пойти не Алыпов и не вышестоящее руководство, а Саша, который настоял, что мне нельзя пропускать такое захватывающее зрелище.

Бенефис открылся соло из «Кармен», но не из постановки Альберто Алонсо, которая давно была в репертуаре Большого, а новым отрывком, специально подготовленным для Дмитрия. Казалось невозможным, что драму и зрелище целой оперы можно свести к танцовщику, одиноко стоящему на фоне плотного алого занавеса. И вот он начал танцевать под хабанеру, и… как мне это описать? Если бы вы посмотрели только трехминутное соло Дмитрия в роли Хосе, а потом целый год вообще не ходили на балет, то вам бы и этого хватило. Номер являл собой квинтэссенцию всего, чего ожидаешь от танца. Это была молния, пронзающая душу. О том, что Дмитрий тоже мог ощущать слабость и боль, мне напоминали взлеты и падения его торса, пока он, подобно гладиатору, поднимал руки навстречу доведенной до истерики публике. Когда зрители успокоились, Дмитрий, избавившись от брюк и болеро, вернулся на сцену в черном сетчатом жилете и трико в тон. Лицо он прятал за красным веером. И затем он станцевал под сегидилью – в роли не Хосе, а Кармен. Меня замутило – такое случается при виде подлинного искусства. Дмитрий был более чувственным и соблазнительным, чем какая-либо женщина, которую я встречала в жизни. Он был так же совершенен в партии Кармен, как и в партии Хосе. Дмитрий победил. Бенефис стал его неоспоримым успехом.

Однако в фойе, пока я ждала Сашу из гардероба, до меня донесся чей-то мягкий, но намеренно отчетливый шепот:

– Пидор.

Я повернулась на голос и увидела Федю из кордебалета с лицом домового. Он гротескно изображал движения Кармен, дополняя их вульгарными жестами. Остальные протеже, которые добились небольших подвижек только благодаря помощи Дмитрия, ответили раскатами хохота:

– Вот так пидор.

Когда я снова была готова танцевать, Леон напросился пофотографировать меня на репетиции. Я волновалась по поводу их встречи с Сашей, тревожилась и насчет того, что они друг другу понравятся и что они не поладят. Однако Саша лишь обменялся с Леоном рукопожатием и начал работу – так, будто с нами никого не было. Одним из изменений, произошедших с Сашей, стало то, что он больше ни под кого не подстраивался. Он мог быть общительным и почтительным или холодным и отстраненным – и, видимо, Леона он принял за очередного начинающего модного фотографа в погоне за снимками.

Леон молча пофотографировал и больше не вспоминал об этом, точно так же как не упоминал о том разговоре в parfumerie. Результаты нашей фотосессии показались мне завораживающими. Черно-белые снимки на зернистой пленке отличались продолжительным послевкусием. Они напомнили мне силуэт, который задерживается в пространстве после каждого движения и позы великого танцовщика, или аромат, который остается на рукаве свитера и поражает воображение неделями позже. Мне захотелось увидеть еще больше фотографий Леона, и я договорилась, что его пропустят за кулисы, когда я наконец-то вернулась к выступлениям в «Лебедином озере».

О самом Леоне я все еще знала сравнительно мало. Мне было известно, что его мать – профессор лингвистики с алжиро-французскими корнями, а отец – итальянец, с которым она познакомилась во время отпуска. Они никогда не планировали долговременных отношений, к тому же он был женат. Она была старше и в традициях французских интеллектуалов выступала против института брака. Поняв, что забеременела, мать решила воспитывать ребенка одна. Леон виделся с отцом раз в четыре-пять лет, когда тот приезжал в Гренобль, где мать преподавала в университете. На четырнадцатый день рождения Леона отец прислал фотокамеру «Канон». Это была последняя весточка от отца. В Риме Камилла помогала искать его, но никаких следов отца они не обнаружили.

– Это все случилось до того, как люди ушли в онлайн. Тогда еще можно было по-настоящему исчезнуть, – пояснил он, наливая мне мартини.

– Раньше уход казался куда более поэтичным, – заметила я. К тому моменту я выпила уже несколько бокалов. Леон, ничего не знавший о моем отце, хмуро опустил глаза. – Человеку, который решился на такой шаг, требуется исключительная воля и целеустремленность, – добавила я. – Чтобы действительно исчезнуть без следа, надо обуздать наше самое страстное желание – помнить и оставаться в воспоминаниях.

Я взяла полуматовый снимок, лежавший передо мной. Леон из-за кулис запечатлел меня в момент прыжка на сцену во втором акте. Казалось, мое тело могло перемахнуть над головами стоявших сзади лебедей. Это было физически невозможно, но именно так я ощущала себя в танце, и фотография это демонстрировала.

– Ты мог бы увеличить изображение и продать его, – сказала я.

– Хочешь, чтобы я твоими фото приторговывал? – Леон скрестил руки на груди и с усмешкой посмотрел на меня.

– Я к тому, что ты достаточно талантлив, чтобы стать профессионалом. Можешь сделать серию и подготовить выставку. Или ты об этом не думал?

– Мне нравится заниматься этим в свое удовольствие, – заявил Леон, протирая барную стойку полотенцем. – У меня есть непыльная работа, которая позволяет оплачивать счета. Я возвращаюсь домой и провожу время с Камиллой. А в свободное время хожу с камерой по Парижу и фотографирую то, что хочу. Я доволен тем, что у меня есть. – Он сложил полотенце на полочку, извинился и исчез на кухне – он так и не появился, пока я расплачивалась и покидала бар.

Долгое время после того разговора мы с Леоном не виделись. Ни он, ни я не писали, да и жизнь была полна событий. Из-за пропущенного сезона я ничего не хотела упустить – и со всего мира начали поступать приглашения. Иногда мы с Сашей вместе ездили в Буэнос-Айрес, Нью-Йорк, Лондон, Сидней и Стокгольм. Но чаще всего я сама улетала в Вейл, Лос-Анджелес, Сан-Паулу, Гонконг, Позитано и Берлин и выступала с ведущими солистами местных трупп или другими приглашенными артистами. У нас с Сашей в прихожей стояло по упакованному чемодану, чтобы можно было сорваться в любой момент. Иногда я только по нетронутым сумкам понимала, что Саша вообще дома.

Однажды нас пригласили вместе станцевать «Жизель» в Осло. Мне всегда хотелось съездить на Свальбард в Северном Ледовитом океане, но от этой затеи пришлось отказаться: у нас был всего один свободный день до вылета в Париж, да и время года не располагало к поездкам на острова. Я впала в уныние, но Саша уговорил меня надеть пальто и пройтись по городу. Стоял ранний февраль, и на улице было очень холодно. Солнечные лучи силились пробиться через плотные синеватые облака. Саша шел впереди, прикрываясь воротником от ветра и запихнув руки поглубже в карманы. Заметив, что я отстаю, он повернулся и протянул мне руку.

– Пошли, мы почти на месте.

Взявшись за руки, мы дошли до гавани. У края воды павшей тусклой звездой мерцало здание оперы, где мы выступали накануне. Мы повернули направо, к древней крепости, и пошли через обрамленный деревьями парк мимо стен, воздвигнутых еще викингами. Отсюда мы вернулись на пристань. Прошли до самого края пирса, где было пришвартовано несколько яхт со свисавшими с мачт туго натянутыми черными тросами. Небо приняло оттенок цвета крыла полярной чайки, а море – серовато-голубой, будто небосвод замерз и по кускам обвалился в море. Даже светлые волосы Саши отливали голубым. Он отпустил мою руку и постоял в безмолвии, разглядывая корабли.

– Тебе не кажется, что нам нужно что-то поменять? – сказала я.

Саша повернулся с хмурым взглядом.

– Ты о чем?

– Мы вообще не видимся вне работы. Дома мы никогда вместе не бываем.

– Наташа, у нас осталось не так много времени, чтобы делать то, что мы делаем. Еще насидимся дома и наглядимся друг на друга, когда наши лучшие годы будут позади. – Он засмеялся.

– Знаешь, почему я всегда хотела съездить на Свальбард? У них бывает полуночное солнце.

– Как в Питере?

– Нет… Там солнце вообще не опускается за горизонт. На Свальбарде солнце остается на небе по четыре месяца в году. А на Северном полюсе солнце поднимается и заходит только один раз в году. Один день тянется шесть месяцев, одна ночь длится полгода. – Я сложила руки и подула на них теплым воздухом. – Представь себе, что ты – полярная лисица. Живешь себе в вечной ночи, спишь, просыпаешься, охотишься, прячешься от медведей, находишь себе пару – все во мраке. И вдруг – солнце поднимается, и все вокруг становится белым. Один долгий-долгий день, за который надо успеть сделать все, что тебе нужно, пока он не закончится… – Я тряслась с головы до ног. Саша взял мои руки в свои и попытался их согреть. – И у нас все точно так же, не находишь? – заключила я.

– Есть идея: когда тебе будет тридцать пять, а мне – тридцать шесть, нам обоим придется сбавлять обороты. Мы будем браться только за лучшие проекты. И тогда же сыграем свадьбу.

– Ты хочешь пожениться? – недоверчиво спросила я. – Ты никогда об этом не говорил.

– Я всегда говорил, что мы будем вместе. Я не думал именно о браке, но предполагаю, что это именно то, что сделает тебя счастливой. Сделает счастливыми нас обоих. – Он притянул меня к себе, но я оттолкнула его.

– Попроси еще раз, как положено, – сказала я.

Саша вздохнул и встал на колено.

– Наташа, ты выйдешь за меня замуж? – объявил он, и, как только я кивнула, он встал, подхватил меня и закружил. Местные чайки перепугались и разом взмыли вверх. Саша проводил их хохотом беззаботного повзрослевшего юноши. Мы оказались в собственном снежном шаре, где роль снежинок играли серо-белые птицы.

По возвращении в Париж Саша сводил меня в магазин «Бушерон» на Вандомскую площадь. Сотрудники бутика с плохо скрываемым подозрением смотрели на нас: на Сашу с его светлыми волосами по плечи в рваных (но не специально, а из-за изношенности) джинсах, на меня в черной вязаной шапочке, пуховике и старых ботинках. Мы перешептывались по-русски. Вместо того чтобы спросить, чем нам помочь, мужчины и женщины при полном параде следили за каждым нашим движением. Чувствуя взгляды, буравившие мне спину, я все никак не решалась подступиться к витринам – блестящему зверинцу цветов, колибри, змей и леопардов, запечатленных в драгоценных камнях. Наконец Саша обратился к женщине в черном шерстяном платье:

– Мы хотим посмотреть кольца.

– Цены на нашу haute joaillerie начинаются от сорока тысяч евро, – объявила дама без улыбки. – Возможно, вам лучше посмотреть более бюджетную линейку.

Расстроившись и ничего больше не желая покупать в этом магазине, я потянула Сашу за рукав.

– Пошли, – сказала я.

Но Саша достал телефон и набрал номер.

– Bonsoir, c'est Sasha. Простите, что беспокою вас вечером. Я в ювелирном магазине, который вы рекомендовали. «Бушерон». Да-да, именно. – Саша подмигнул мне и передал телефон женщине. – Это мой друг, ваш постоянный клиент. Хочет с вами переговорить.

Женщина нахмурилась, поднося телефон к уху. После чего на ее лице отразились поочередно шок, капитуляция и, наконец, раболепие.

– Да, Monsieur de Balincourt. Конечно. Прекрасно. Очень сожалею по поводу недоразумения. – До меня практически долетали обрывки разгневанной речи Лорана, которую он приберегал не для нерадивых артистов, а для всех, кто противился дарованным им привилегиям от члена правящей элиты Парижа. Не успела женщина вернуть телефон Саше, как тут же подскочили ее коллеги, вручая нам бокалы шампанского и раскладывая драгоценности на столике перед диваном. Через пятнадцать минут я покинула бутик с мерцающим на руке изумрудом размером с ноготь большого пальца.

Мы сели в машину, дрожа от холода и восторга. Габриэль обернулся, увидел кольцо, захлопал и поздравил нас. По радио передавали какие-то новости, ведущий буднично вещал о митингах в Киеве против избранного президента.

– Габриэль, включите, пожалуйста, обогрев, – попросил Саша.

– Конечно. – Габриэль настроил температуру. – А вы разве не из Украины, monsieur?

– Я из Донбасса, но все в моей семье говорят на русском, и я учился в московской школе. – Саша расстегнул верхние пуговицы пальто и устроился поудобнее на сиденье. – Вечно люди, что во Франции, что на Украине, протестуют по какому-то поводу. Разве вам, Габриэль, по душе пробки из-за забастовок? Давайте лучше включим музыку, нам с Наташей есть что праздновать.

Утром мы решили устроить тем же вечером вечеринку по случаю помолвки. Саша написал танцовщикам и множеству друзей по всему городу. Я пригласила Леона и Соню и позвонила матери. Я долго до нее дозванивалась, но в итоге повесила трубку, решив не оставлять голосовое сообщение. Такие у нас сложились отношения: когда я была готова – она была недоступна, и наоборот. Мы всегда умудрялись одновременно отталкивать и притягивать друг друга – как море и Большая Медведица, которая никогда не найдет покой за линией горизонта. Моя рука все блокировала и разблокировала телефон, пока я спорила с собой, стоит ли еще кому-нибудь позвонить. Мои мысли устремились к Нине, но она не спешила начинать общение даже после того, как у нее родились дети. Или же это я должна была связаться с ней, чтобы поздравить? Подумав, я напечатала короткое сообщение и отправила его, пока еще не успела передумать. Со стороны Нины сразу же появился кружок с многоточием, и мой живот скрутило от волнения. Однако многоточие исчезло, так и не обратившись в слова. Через минуту кружок снова дразняще появился и пропал.

Чувствуя, что меня мутит, я вышла на свежий воздух, за багетами и цветами. По возвращении меня ждал ответ от Нины:

«Поздравляю».

Всего одно слово, без смайликов и восклицательного знака. Не так переписываются подруги – здесь ощущалась прохлада на грани жестокости. Но, возможно, не стоило ждать чего-то большего после многих лет молчания. Может, для Нины это было спокойное, но искреннее пожелание счастья. Или же я написала ей в неподходящий момент. Хотя, конечно, Нина, которую я помнила, не была бесстрастной или недружелюбной. В какой-то момент наших жизней мы делили радости и горести так, будто у нас было одно сердце на двоих.

Я набрала воздуха в легкие и шумно выдохнула через рот. Главное – я была помолвлена, и мне предстояло организовать вечеринку. Саша раздобыл ящик первоклассного шампанского и еще много ящиков белого и красного вина. Наша домработница приготовила миниатюрные канапе и выставила небольшие мисочки с блестящими испанскими оливками, которые гости могли бы доставать пальцами, поначалу суетливо пытаясь избежать встречи с маслом, а по мере приближения вечера – совершенно беззастенчиво. Я развесила гирлянды на балконе и расставила вазы с английскими розами на столах.

Закончив с приготовлениями, я начала одеваться в спальне, тревожно спрашивая себя, придет ли хоть кто-нибудь. Я устроилась у окна и выглянула на улицу. Небо стало лиловым, а Париж – оранжевым от света зажегшихся разом тысяч фонарей. По заросшему плющом переулку между нашим домом и соседним неспешно прошествовала кошка. Зеленый плющ, достаточно пышный летом, чтобы укрыть человека от дождя, свисал с нашей террасы. Теперь же за его стебли цеплялись редкие покрасневшие листочки, сквозь которые я заметила первых гостей, направлявшихся к нашим дверям. Это были танцовщики – мы пригласили практически всех, кто не был занят в вечернем спектакле. Следующим прибыл Габриэль с букетом цветов для меня, а затем явился и Лоран в великолепном костюме. Потом по нашей лестнице волной поднялась толпа громко болтающих и хохочущих танцовщиков. Звякнуло сообщение от Леона: он не мог прийти из-за работы. Зато, балансируя с подносом, на котором возвышалась огромная гора макаронов, в квартиру вплыла Соня. Она познакомила меня со своим новым ухажером – кинорежиссером и сыном одного из самых влиятельных политиков во Франции. Модные друзья Саши прибывали кипой цветастых тканей и изящных ароматов. Все многократно прикладывались к шампанскому, совсем не беспокоясь о том, что завтра нужно рано вставать на утренние классы. Гости, раскрасневшиеся и вспотевшие, танцевали, и пришлось открыть окна, чтобы впустить свежий воздух. На той стадии вечера, когда на пол стали проливаться напитки, а парочки уединились по комнатам, пришла припозднившаяся Бехназ, гламурная поборница прав человека. Она вручила мне упакованный подарок.

– Это «Избранное» Руми. Лучшие стихи о любви в мире, – сказала она, с чувством расцеловав меня в обе щеки.

– Спасибо за прекрасный подарок. Простите, покину вас на минутку. – Я высвободилась из ее объятий. Телефон. Мама. Я спряталась в спальне и приняла вызов.

– Как ты, мама? – спросила я. – Голос звучит устало. У вас уже полночь.

– Я в порядке, Наташа. Ты как?

Я глубоко вдохнула.

– Мама, я помолвлена! Мы с Сашей собираемся пожениться. – Последние слова вышли сбивчивыми от подступивших смеха и слез. Я вела себя гораздо сдержаннее, когда делилась новостью с остальными.

Мама на другом конце провода молчала.

– Саша Никулин? – наконец спросила она.

– Да, мама. Нет никого другого – мы уже давно вместе. – Я засмеялась, но мама ничего не сказала. Я представила, как она в прежнее время накручивала бы провод на палец.

– Я бы хотела, чтоб ты вернулась к Сереже, – наконец произнесла она.

– Мама, мы расстались несколько лет назад. Сережа – прекрасный парень, но не совсем мне подходит… – сказала я, сдерживая раздражение. – Почему ты не можешь порадоваться за меня?

– Я не думаю, что Саша – твой человек.

Я откинула голову назад и уставилась в потолок, прежде чем снова глубоко вдохнуть.

– Зачем ты это говоришь? Ты его толком и не знаешь.

Наступил мамин черед выдохнуть. Выдерживая длинную паузу перед каждым словом, она сказала:

– Он сильно напоминает твоего отца.

– В чем? Боже, мама, какая чушь! – выкрикнула я, совсем позабыв, что у нас гости. – Ты никогда не говорила со мной о папе и теперь, когда столько воды утекло, прикрываешься им, чтобы разрушить мое счастье!

– Я должна сказать тебе то, что мне кажется правильным. Он не останется с тобой до самого конца.

– Саша не мой отец. А я не ты, – отрезала я, а затем выпалила без остановки: – Всю мою жизнь ты ничего не рассказывала мне об отце, а теперь хочешь разлучить меня с Сашей. – Мама молчала. Я даже не слышала ее дыхания. Мои глаза затуманились от слез. Я подыскивала самые болезненные фразы, которые только приходили на ум. – Мне хотелось бы, чтобы все было по-другому, но иногда семьи не складываются. Нам обеим будет лучше, если нас не будет в жизни друг друга. Прошу тебя, не звони мне больше.

На другом конце провода было тихо. Я напряглась, пытаясь услышать хотя бы малейший отзвук ее дыхания, и оттого разозлилась еще больше. Когда я нажимала кнопку отбоя, мама начала произносить мое имя. Но было поздно, я уже сбросила звонок. Это был наш последний разговор. Она выполнила мое требование.