Говорят, что в 1961 году, когда Нуреев впервые выступил в Париже, затем отказавшись вернуться в СССР, зрители закидывали сцену всевозможными подарками: от скрученных пачек тысячефранковых банкнот до нижнего белья. И, разумеется, охапками цветов, которые рабочие сцены каждую ночь складывали в благоухающий памятник.

Но когда мы с Сашей прибыли в аэропорт Шарль-де-Голль по прошествии ровно пятидесяти лет после того триумфа, я предполагала, что к нам будут относиться, как и всегда, а именно – как к обычным людям, которые известны и важны только в момент появления на сцене. Мы оба неустанно работали. А во время отдыха я зашивала пуанты, растягивалась или готовила еду. Так что, когда за стеклянными дверями, отделявшими таможню от зала прибытия, я увидела сотни напряженно выжидавших людей с охапками букетов и пуантов, а также фотографов с болтающимися вокруг шей бейджами прессы, мне показалось, что мы летели одним рейсом с какой-нибудь знаменитостью. Мы пересекли границу, и мои уши накрыл неистовый водопад криков: «Натали! Натали! Саша!» Мы переглянулись и без слов схватились за руки, охваченные необъяснимым чувством конца чего-то и начала нового.

Парижская опера обеспечила нас по контракту квартирой на втором этаже дома в районе Маре. Наше новое прибежище скрывалось за красивой голубой дверью с табличкой hôtel основательного, но будто неземного здания XIX века цвета слоновой кости, походившего на покрытое сливочным кремом пирожное. В квартире было два камина, один в спальне, другой в гостиной. Как только мы въехали, Саша расставил на каминных полках фотографии – неожиданный жест, который меня глубоко тронул. Гостиная выходила на большую террасу, которую окружали поросшие плющом стены. Выглядело это место настолько волшебно, что я пребывала в полной уверенности, что наши окна будут выходить на Эйфелеву башню, и была сильно разочарована, когда это оказалось не так. Но в целом квартира была идеальной. За углом находилась церквушка VII века, которая по-прежнему давала о себе знать колокольным звоном трижды в день. На нашей улице разместились кафе, пекарня, благодаря которой мы с Сашей вскоре пристрастились к круассанам, галерея современного искусства и мастерски организованный бутик, в витринах которого маячили очаровательные яркие вещицы.

Не прошло и недели после нашего приезда, как я зашла в тот бутик и купила себе зеленую сумочку, которая стоила больше моей месячной зарплаты в России. Продавец, без устали нахваливая мой вкус, упаковал сумочку в тканевый чехол, который завернул в ароматизированную шелковую бумагу и наконец – в большой бумажный пакет. С того момента, когда я подхватила пакет со стойки и пошла недолгой дорогой к квартире, шуршание бумаги, ее деликатный аромат и звонкий стук каблучков по брусчатке даровали мне ощущение бесподобной изящности бытия. Как же замечательно быть богатой. Впервые в жизни у меня были и деньги и время, и я могла тратить их в свое удовольствие, потому что в Парижской опере имелись специальные сотрудники, занимавшиеся пошивом и починкой пуантов. То, что мне больше не нужно было каждую неделю готовить три пары пуантов, – лучший подарок, который я когда-либо получала.

Лоран – именно так распорядился называть себя Балэнкур – настоял на машине с шофером и заходившей к нам дважды в неделю домработнице, чтобы, с его слов, я могла «посвятить себя только танцу». Я не стала говорить ему, что всегда посвящала себя одному только танцу, даже когда у меня не было всех этих удобств, когда я спала на матрасе на полу, когда все мои пожитки умещались в пару чемоданов. И дело не в том, что я стыдилась собственной бедности – просто не хотелось увидеть ироничную улыбку Лорана и быть принятой за простушку. Лоран презирал всех, кто не ценил красивые вещи, предпочитал уютные забегаловки ресторанам высокой кухни и отказывался от бесплатной уборки на дому из упрямства и гордости. Саша безропотно принял наше изменившееся положение, он радовался возможности заказывать блюда в brasserie и импульсивно покупать нам обоим новую одежду. Впервые я позволила своей жизни идти своим чередом.

Новообретенное ощущение пойманной удачи меня нервировало. Я с готовностью терпела лишения не потому, что это был единственный доступный мне вариант, а потому, что верила в страдание как неотъемлемую часть искусства. Наихудший вызов творческому инстинкту – комфорт. Ни один художник не возьмется за кисть после роскошного ужина, ни один писатель не напишет что-то стоящее при стабильно высоком заработке. Напротив, голод, тревога, горе, нищета, болезнь и одиночество – вот что способствует искусству. Импульс к сотворению нового рождается при стесненных обстоятельствах. Это основополагающее условие всех движений в балете, даже если вы просто стоите или идете по сцене. Я рано поняла это и всю жизнь достигала равновесия с миром при помощи отчаяния. С чем я теперь могла бороться, когда не осталось никаких препон? На короткий миг мне даже показалось, что я скучаю по Дмитрию. Пришлось признать, что именно он заставил меня стать лучше, той, кем я не смогла бы стать без него. Но это ощущение, подобно назойливому кашлю, прошло само собой, когда я отказалась ему поддаться. Сводило с ума теперь только непонимание того, почему ему так хотелось меня уничтожить.

До того, как я поступила в Вагановскую академию, у нас в школе учился мальчик, про которого говорили, что его папа в тюрьме. Никому тот мальчик не нравился, никто не хотел с ним сидеть за одной партой. Он глядел на девочек, кошек и всех, кто был меньше и слабее его, точно так же, как Дмитрий смотрел на меня. Но у Дмитрия не было причин ненавидеть или завидовать кому-либо. Я с ним танцевала, я восхищалась им. Иногда я лежала в ночи, наблюдая за тем, как поднимается и опадает грудь Саши под проникающим в окна холодным светом, и думала о том, что у каждого человека таится в сердце.

«Жизель» поставили на конец нашего первого сезона в Париже. Лоран пошел на этот шаг намеренно. Саша за всю карьеру в Большом станцевал Альберта всего пару раз. Его атлетичность считалась немного грубоватой для этой партии – одной из самых утонченных мужских ролей в балете. Саша исполнял раба Али, Базиля, Солора – виртуозные роли русской балетной школы, в которых главными качествами танцора были эксцентричность и физическая привлекательность. Саша никогда не жаловался на однотипные роли – лишь с ухмылкой заглядывал в списки по пути в репетиционный зал. Душевные раны были столь же чужды его душе, сколь они были естественны для моей натуры.

В отличие от Саши, мне было физически больно из-за того, что я никогда не танцевала Жизель. Мне было уже почти двадцать восемь лет, и «Жизель» – последняя значимая партия классического репертуара, которая ускользала от меня вне зависимости от всех почестей, которых я удостаивалась. Жизель – одна из тех ролей, которые превосходят ожидания: тебя могут поставить танцевать ее восемнадцатилетней артисткой кордебалета, или ты можешь уйти на покой после двадцати лет в качестве прима-балерины, так и ни разу ее не станцевав. Катя Резникова – одна из таких прим. Будучи прославленной Одеттой-Одиллией, Катя, как и огненноволосая Майя Плисецкая, с которой ее часто сравнивали, танцевала только Мирту. И дело здесь не в технике и не в артистизме, а в амплуа – кто ты телесно и духовно.

С каждым сезоном в Большом, который проходил без моего имени напротив партии Жизели, появлялось все больше слухов, что мною вечно будут пренебрегать в этой роли. Я была слишком уравновешенной, чтобы играть девушку, умирающую от разбитого сердца. Как я ни пыталась казаться мягче и скромнее, никто в Москве не верил, что я могла бы сойти с ума из-за мужчины.

Выбор меня на эту партию стал для Лорана программным заявлением. Он также предпринял все возможные усилия, чтобы я преуспела в Париже. Меня звали на разные мероприятия: приватные ужины на двадцать персон, показы мод в Пале-Рояль или в Люксембургском саду и на кинопремьеры, за которыми следовали коктейли на крыше универмага «Прентан».

За неделю до «Жизели» нас с Сашей пригласили на открытие выставки в Фонде Луи Виттона. Днем нам на квартиру доставили наряды. Мне предназначалось длинное черно-золотое платье с парчовым лифом с глубоким вырезом и тюлевой юбкой. Примеряя его, я вспомнила о красном платье, которое я схватила в магазине между репетициями и надела на свадьбу Нины – эпизод из другой жизни. Саше одолжили черный смокинг с темным цветочным узором. Собравшись, мы бок о бок встали перед зеркалом во весь рост. Комнату заливали последние розовые лучи майского вечера, которые придавали всему – комоду, ночным столикам, постели, резной лепнине – богатые краски картины маслом.

– Как тебе? – спросил Саша, застегивая пиджак. Он немного поэкспериментировал с прической: выдавил чуточку геля на ладони и зачесал волосы назад, прочь от лица. Довольный эффектом, он поглядел на мое отражение в зеркале.

– Немного вычурно, но не переплюнет того, в чем ты каждый вечер появляешься на сцене. – Я прыснула. По правде говоря, костюм сидел на Саше как влитой. Из танцовщика – работяги – Саша вдруг превратился в светского человека. Под «светским человеком» я подразумеваю людей состоятельных, но не только. Саша теперь выглядел как тот, кого определяет не то, что он делает, а то, что он имеет. К тому времени я повидала много таких людей – они не просто гордились своим статусом, а верили, что и дальше будут иметь все больше и больше – и для этого им необязательно прикладывать громадные усилия.

– А мне нравится, – заметил Саша, вертясь перед зеркалом, чтобы посмотреть на себя со спины. – Приятно сменить лосины и бандаж! – Он засмеялся и придвинулся ко мне. – И мне нравится видеть тебя такой, Наташа. Все по-другому – по-новому, – добавил он, обхватывая меня за талию. Прежде чем его губы нашли мои, я увидела в его глазах миниатюрное отражение себя, напоминавшее чеканную византийскую монету. Образ и знакомый и чуждый. Меня накрыло волной страха. Когда-то я была для него вызовом и тайной. Хотел ли он, чтобы я была чем-то другим? Я положила подбородок ему на плечо и улыбнулась. Вслед за мной улыбнулось – будто на мгновение позже – и отражение в зеркале.

Солнце уже скрылось, но его жар держался в воздухе, пока наша машина ехала через Булонский лес. Все, от деревьев до журчания ручьев, казалось редким. Сложно было поверить, что это остатки реликтового леса, который вырубали тысячи лет, но так и не вырубили. Автомобиль преодолел крутой поворот. И на фоне фиолетового неба появилось здание фонда, напоминавшее экзоскелет огромного насекомого. Стекло и сталь казались смятыми – в противовес темнеющей траве. Когда мы подъехали ближе, я увидела зеркальный бассейн. Вода медленно стекала к входу в здание. Подъездную дорожку обрамляли, как на модном показе, сияющие белые лампочки. Гости у дверей стояли парами и по трое: они делали вид, что курят, и разглядывали вновь прибывших. Картина ужасно уродливая и в то же время, несомненно, гламурная. В том и заключался замысел.

Саша остановился в дверях, чтобы поприветствовать знакомого: кинопродюсера по имени Хишам. Под бейсболкой «Луи Виттон» виднелись глаза, которые, даже будучи полностью распахнутыми, выглядели так, будто человек еще не совсем проснулся. Белые кроссовки того же бренда были первозданно чисты, как у модного рэпера. Рядом с Хишамом стояла красивая полная арабка в вечернем платье без бретелек, с идеально уложенными черными волосами и изогнутыми бровями. Ее звали Бехназ, и она оказалась не светской львицей, как я предполагала, а писательницей и правозащитницей. Хишам и Бехназ тепло поприветствовали Сашу – они познакомились на одном из таких вечеров. Они улыбнулись и мне, но разговор не клеился, потому что каждый из нас был известен в своей сфере, но никто точно не знал, чем именно.

Бехназ вынула сигарету изо рта ровно настолько, чтобы спросить:

– Как вас зовут? Наталья? Danseuse étoile à l'Opéra de Paris? Впечатляет. – Сигарета, будто намагниченная, вернулась на прежнее место. Бехназ с очевидным наслаждением еще несколько раз затянулась, прежде чем продолжить: – Я в детстве танцевала. Получалось неплохо – хотя, конечно, не так, как у вас. И теперь я всего лишь пишу.

– О чем ваша книга? – беспомощно спросила я.

Как я и предполагала, Бехназ не смогла скрыть раздражения, что я этого не знала.

– Мемуары о том, как я бежала от авторитарного режима в своей стране, была беженкой в Англии, отучилась в Оксфорде, стала юристом-международником по правам человека, – отбарабанила Бехназ и перевела разговор на Хишама. – Хишам работал в сфере прав мигрантов. Его фильмы такие… – Она выдохнула длинную струйку белого дыма и нетерпеливо помахала рукой перед собой. – Он сотрудничал с известнейшими актерами. Правда, Хиш? Поделись с нами.

Хишам прервал беседу с Сашей и назвал несколько имен. Все они были мне незнакомы, и я сказала только: «Надо будет посмотреть», чувствуя себя полной дурой. Прозвучало это столь же нелепо и поверхностно, как если бы кто-нибудь сказал мне: «Ах, вы танцуете „Жизель“? Невероятно. Надо будет посмотреть». Предупреждая дальнейший обмен бессмысленными фразами, я извинилась и прошла внутрь. Саша пожал руку Хишаму, чмокнул Бехназ в обе щеки и последовал за мной.

Наше появление получилось очень эффектным. Праздник уже был в самом разгаре, и разодетые гости кружили с бокалами по напоминающему пещеру холлу. Наступило время коктейлей, и, хотя все выставочные залы специально открыли по этому случаю, на искусство никто не обращал ни малейшего внимания. Саша пошел за напитками, а я остановилась перед громадной скульптурой, представлявшей собой сложенный из пластмассовых бутылок, старой одежды и прочего хлама матрас. Ему было самое место на свалке. Но в подсвеченном со вкусом зале эта штуковина выглядела как следующий экспонат в коллекции миллиардера.

– Мощно и свежо, не находите? – прозвучал голос.

Я повернулась и увидела перед собой Бехназ. В ответ я бросила еще один из нейтральных эпитетов как раз для выставок современного искусства.

– Монументально, – заявила я.

– Именно. – Она кивнула. – Это шлюпка из мусора, собранного в Средиземном море. А одежда – все, что осталось от утонувших беженцев. – Бехназ покачала головой и вдруг повеселела. – А, вот и Лора. Лора Кент. Вы же знакомы?

Мне она была незнакома. За несколько секунд до того, как Лора подошла к нам, Бехназ объяснила, что это очень знаменитая американская писательница. Они обменялись воздушными поцелуями в щеку, издавая преувеличенно чмокающие звуки.

– Ты сегодня совсем другая, я тебя едва узнала, – заметила Бехназ, оглядывая подругу с головы до ног.

Лора, невысокая пепельная блондинка в Le Smoking, постучала по очкам в плотной оправе.

– Я здесь инкогнито, – объявила американка. – Так легче передвигаться. А где Джеффри? Дома с детьми?

Бехназ вздохнула.

– Нет, в Нью-Йорке. Дети в Лондоне с моими родителями. И я даже рада, что они не здесь. У Кики стадия постоянных вспышек гнева.

– О, расскажи поподробнее. Никогда не помешает вспомнить, почему стоит воздержаться от очередного курса ЭКО. – Лора рассмеялась.

– Во-первых, нельзя пить во время беременности. Во-вторых, я ненавидела это время ожидания: раздуваешься, спать постоянно хочется. Знаешь, почему я так рада, что смогла добиться всех своих целей? Я достаточно богата, так что если Кики захочет иметь детей, то она сможет нанять суррогатную мать, – заявила Бехназ, поднимая бокал. – Она достойна того, чтобы иметь карьеру и семью, не нанося ущерба собственному телу.

Выгнув брови, Лора поддержала тост:

– Гип-гип-ура!

– Кстати, это Наталья Леонова, новая звезда балетной труппы Парижской оперы. – Бехназ указала на меня. – Мне не терпится увидеть ее в «Жизели».

– Невероятно. Надо будет посмотреть, – прочирикала Лора и перевела взгляд на подругу. – Слушай, может, еще за ужином пообщаемся? Мы забронировали столик.

– Avec plaisir. Но сначала селфи с Натальей, – сказала Бехназ, наклоняясь ко мне и перебрасывая копну волос на одно плечо. – Сделаешь, Лора?

Лора вытянула руку, и мы сфотографировались втроем. Фото она отправила Бехназ.

– Можете мне переслать, Лора? – попросила я и назвала номер.

Лора выдержала тревожную паузу.

– Если у меня получится через айдроп. – Она повозилась с телефоном, морща лоб и поджимая алые губы. – Ой, не работает, – расстроенно пробормотала она через минуту. – Скину на почту.

Я дала мой адрес. Отправив фото, они уплыли к еще более прекрасной и эксклюзивной компании. Я огляделась и увидела Сашу, беседовавшего с какими-то людьми. Когда я помахала ему, он извинился и подошел ко мне. Я взяла у него шампанское и, прежде чем рассказать ему обо всем, что произошло, сделала жадный глоток.

– Будто я собираюсь что-то делать с ее почтой, – жаловалась я. – Или она думает, что я настолько глупая, что не распознаю обмана?

– Не принимай на свой счет, – мягко заметил Саша.

– Тебе этого не понять, потому что тебя люди никогда не недооценивают. Или тебе на это наплевать.

– А ты слишком резкая. У тебя все плохие. Ты уверена, что лучше всех, Наташа. – Он закатил глаза и пригубил из бокала игристое. Я уже открыла рот, чтобы ответить, но увидела, что в нашу сторону направлялась одна ослепительная особа. Она была выше, чем я помнила. Но, когда она приблизилась, сомнений не осталось: я узнала в этой улыбающейся женщине с золотисто-розовым оттенком волос, который придавал ей сходство с чайной розой, Соню.

– Наташа, сколько лет, сколько зим? – Она обхватила ладонями мои локти и расцеловала в обе щеки. Когда Соня отстранилась, то предстала во всем своем великолепии. Соня всегда была хороша собой и прекрасно это осознавала, однако теперь от нее исходила энергия человека, обретшего подлинную власть. Она была облачена в облегающее платье-футляр голубого оттенка льда. В ее ушах болтались крупные серьги-капли с сапфирами. Она покачивалась всем телом, смеясь со звонкостью золотистого колокольчика – особенность, которую Соня приобрела еще в Вагановке. Меня переполняли теплые чувства – и опасения.

– Прекрасно выглядишь, Соня. Просто красавица, – заявила я, переключаясь на русский, и общение на знакомом языке со знакомым человеком вопреки смятению обернулось для меня вспышкой радости. – Что ты делаешь в Париже?

– Слышала, что ты теперь звезда Парижской оперы. Это и неудивительно – ты была обречена на успех, – быстро проговорила она, глядя поверх меня. – В отличие от меня. – Она улыбнулась.

– Так ты не продолжила танцевать? – Задавая этот вопрос, я уже стыдилась, что никак не поддерживала с ней связь.

Соня сделала вид, будто не заметила моего смущения.

– О нет. Я пошла в школу моды. А теперь работаю в Париже.

– Дизайнером? – спросила я, и она покачала головой.

– Нет, только в своих мечтах. Моделью. А это, видимо, знаменитый Александр Никулин? – Она повернулась к Саше, который терпеливо ожидал, когда и он удостоится внимания. Я представила их, и они немедленно подхватили разговор, легко очаровывая друг друга и обмениваясь комплиментами, вопросами и комментариями, будто играя дружеский теннисный матч. Они прекрасно смотрелись вместе. Как старые друзья. Или новые любовники.

– Неважно себя чувствую, – проговорила я. – Саша, оставайся на ужин. Я поеду домой, отдохну.

– Уверена? Я могу поехать с тобой. – Саша сдвинул брови. – Должно быть, стресс по поводу предстоящего выступления, – извиняющимся тоном объяснил он Соне.

Я заверила, что ему стоит остаться, и он принял мое решение без дальнейших споров. Мы с Соней обменялись номерами и договорились как-нибудь встретиться.

В дверях никого не было, я выскользнула наружу. В прохладном ночном воздухе ясно раздавалось кваканье лягушек, и я почувствовала, что снова могу дышать. Наш водитель Габриэль ждал у машины – его можно было заметить издали по копне вьющихся волос. Увидев меня, он быстро сохранил игру на телефоне и открыл мне дверь. Я действительно неважно себя чувствовала, но домой возвращаться не хотелось. К тому же при всех своих многочисленных выходах в свет я мало где успела побывать в Париже. Вдруг я вспомнила о том звонке Лорана, когда он озвучил мне свое предложение. Я случайно подслушала адрес, который он назвал, и почему-то хорошо его запомнила – хотя и не знала, что это за место.

– Габриэль, а вы знаете, где Place des Vosges? – спросила я.

– Да, конечно. Недалеко от вашего дома, – ответил он. – Заехать?

– Да. Поедем туда.

Петербург – само изящество, Москва – сплошное движение. Но только Париж – соблазн. Здесь начинаешь верить, что некоторые части города – цепляющееся за соседа на несколько веков младше волнообразное средневековое здание, булыжная дорожка с маленькими домиками прямо посреди буржуазного Монмартра – ожидали того дня, когда именно ты откроешь их для себя. Я прожила почти год в десяти минутах от Вогезов и каким-то образом ни разу не наткнулась на старейшую площадь-парк, появившуюся в Париже еще в начале XVII века. Со всех сторон ее окружали краснокирпичные hôtels – бывшие резиденции аристократов и нынешние резиденции haute bourgeoisie. Нижний этаж этих домов составляли сводчатые галереи, через которые любой прохожий мог выйти к центральной площади. Это пространство разделялось на четверти зелеными лужайками, в центре которых высились одинаковые фонтаны. В свежей и душистой мгле вода музыкальными нотами падала из пастей львов. На траве, окруженной по периметру подстриженными липами, отбрасывающими длинные лунные тени, группками сидели друзья. В галереях тоже были люди: красиво стареющие мужчины и женщины в шарфах от «Эрмес», которые театрально ужинали и потягивали напитки под освещением барочных фонарей.

Я прогулялась по площади в поисках места, где можно было бы посидеть. Спрятанные в галереях рестораны казались как нельзя лучше подходящими для Лорана, который, предположила я, жил в одном из hôtels. Я решила уйти с площади и поискать улицу потише. Прямо за южным входом на Вогезов обнаружился милый непритязательный бар, заведение, которое не подходило ни для первого свидания, ни для уставших друг от друга пар, но было будто создано для тех людей, которые все еще заботливо стирают вещи друг друга и временами называют друг друга «любимыми».

Я зашла, села за барную стойку из белого мрамора и заказала пастис. Несколькими минутами позже бармен поставил передо мной напиток и спросил:

– Ссора с молодым человеком?

– Как вы догадались? – отозвалась я.

– В такое позднее время вы заказываете выпивку одна, в шикарном платье, – ответил он. – Французский у вас приличный, но вы не местная.

Я рассказала ему, что французский выучила в русской балетной академии, а теперь работаю балериной в Парижской опере.

– Хотел бы я поглядеть балет. Я – фотограф. Люблю делать портреты, а танцовщики – отличные герои, – заметил бармен. – Так что случилось с вашим mec?

Я пригляделась к нему. Он относился к той категории мужчин, которые некрасивы, но производят сильное впечатление, подобно борзой в бандане. Его черные волосы прорезала широкая полоса серебра, а руки покрывали татуировки. Он был чужестранцем для меня и моего мира. А потому я все ему рассказала. О бессердечии и лицемерии многих, с кем я вращалась в одних кругах. О том, как я притворялась, что мне нравилось находиться в их компании. О том, как Саша прекрасно вписывался в новое окружение, ничего дурного не видел в таком раскладе и называл меня придирчивой и заносчивой, когда я остро реагировала на неискренность. О том, как я встретилась с бывшей подругой, которая стала еще краше и очаровательнее, чем прежде, и которую я целенаправленно избегала многие годы.

– И как вы чувствуете себя после всего этого? – спросил бармен.

– Не знаю. Не могу объяснить, – проговорила я. – Французского не хватает.

– Вложите это все в танец на сцене. Вот что бы сделал я, – заявил он, наливая мне еще пастиса. Поставив передо мной стакан, он сказал: – Подарок от заведения.

– Меня зовут Наталья. Для друзей – Наташа, – сказала я. Я не флиртовала, но мне хотелось ему понравиться. Я давно не хотела кому-то нравиться, и это желание приободрило меня. К тому же казалось, что бармен ответил на мое странное чувство взаимностью. Он не соблазнял меня, но в его поведении тоже ощущалось определенное желание.

– Леон. Enchanté. Я здесь по вечерам со среды по субботу, – ответил он и записал на салфетке телефонный номер. – И можете позвонить мне, если вам когда-либо станет одиноко.

На следующее утро общий класс прошел тревожно. Последние несколько лет у меня на правой стопе росла шишка, и наконец боль оказалось невозможно игнорировать. Спектакли проходили в штатном порядке благодаря приливу адреналина и ведерку со льдом, которое дожидалось меня в гримерке по окончании поклонов. Однако на занятиях я всевозможными способами берегла стопы до вечера. Я внезапно поняла, что больше не могу произвольно разбрасываться телом, как я это делала в семнадцать, восемнадцать, девятнадцать лет. Припомнился вечер в Варне, когда я танцевала Гамзатти. Казалось, что при желании я могла бы и до неба дотянуться. Законов физики для меня не существовало – или тогда они действовали иначе. Чистейшая свобода – так бы я описала это ощущение. Я не берегла себя даже первые несколько сезонов в Большом театре. Когда Саша придумывал новое движение, я считала себя обязанной выполнить его – и сделать даже лучше. Теперь же при одной мысли о fouetté нога разбухала. Я все еще уносилась выше на grand jeté, чем любая другая балерина, но понимала, что не могу сразу расходовать всю энергию или растрачивать свою способность терпеть боль. Я сознавала цену безрассудства: падение на сцене, неспособность станцевать второй акт или, возможно, рвущееся, как перетянутая струна виолончели, ахиллово сухожилие.

После занятий я должна была репетировать появление Жизели во втором акте – одну из самых знаменитых сцен в балете. За полночь. Поляна в лесу, где похоронена Жизель. Мирта, повелительница виллис, с помощью своей магии поднимает Жизель из могилы. Жизель становится одной из виллис – девушек-призраков, которых предали любимые. Палочкой из ветви асфоделуса Мирта призывает к танцу Жизель, и та повинуется: героиня крутится на месте в attitude derrière, перепрыгивая на demi-pointe на восемь счетов. А затем выходит из позы, обычно через bourrées или chaînés на полупальцах.

В этом и заключалась сложность. Я просмотрела все видео с лучшими балеринами в этой сцене. Сильви Гиллем крутилась на восемь счетов в attitude derrière с высоко поднятой ногой. Затем она переходила в bourrée на пуантах, что позволяло ей замедлиться. Получалось очень по-французски, хрестоматийный образ из репертуара Парижской оперы, слишком тщательно отработанный для наивной и эмоционально несдержанной девушки-призрака. Другие артистки крутились на девять или десять счетов, прежде чем перейти в chaînés на полупальцах – менее рискованный и резкий выход из движения. Я же вознамерилась выполнить attitude derrière на двенадцать счетов, не сбавляя темпа перед chaînés, все время стоя на пуантах. Так я себе представляла исступление не знающей покоя, прыткой, зачарованной души под луной. И это также было бы чистой бравадой – в роли, обычно ассоциирующейся с лиризмом, а никак не с показным хвастовством. Такого никто раньше не делал, и стремление добиться нужного эффекта породило во мне знакомое, непреодолимое желание превзойти все ожидания. Я думала, что смогу исполнить движение, но до спектакля оставалось шесть дней, а я все никак не могла с ним справиться. Головокружение на поворотах, боль в уязвимой ноге – все сводило меня с ума. После часа борьбы с собой от усталости я просто легла на пол.

Зашел Саша. Он тоже выглядел утомленным и измотанным. Он вернулся после вечеринки, когда я уже спала, а я ушла рано утром, когда он еще спал. Не попив из бутылки, не поправив разогревочные штаны и не подходя к аудиосистеме, он направился прямо ко мне и сел рядом.

– Я не думаю, что справлюсь, – сказала я, прижимая запястья к глазам. – Не могу станцевать так, как хочу. Со мной такое впервые, Саша. Почти сразу, как я получила все, что мне нужно, я потеряла то единственное, что у меня всегда было.

– Где болит? – спросил он. Я вытянула правую ногу. Саша положил ее к себе на колени и принялся мягко массировать. Мы посидели в молчании, нарушаемом лишь смехом артистов кордебалета, которые выходили из репетиционного зала по соседству. Проходя мимо открытой двери, они вдруг затихли в страхе и восторге. Я почти что слышала их перешептывания: «Саша и Наташа». Скоро их болтовня возобновилась, а потом сошла на нет.

– Не так давно я сама чуть ли не на цыпочках ходила перед Катей Резниковой, будто она не балерина на репетиции, а спящая львица, – сказала я с улыбкой. – Я уже не на пике. Мое тело не такое, как раньше, и я боюсь того момента, когда не смогу повторить то, что делала накануне.

– Наташа, до тебя только что это дошло? Вспомни: я же тебя на год старше. Я живу с этим ощущением по крайней мере уже год. А если честно – дольше, – заявил Саша, продолжая растирать мне ногу, чтобы расслабить мышцы. – Мне приходится сдерживать себя. Я уже не в той форме, что в девятнадцать лет. Я не могу повторить некоторые движения, которые раньше мы с тобой, в наш первый сезон в Большом, исполняли даже не для публики, а для себя, чтобы проверить свои способности, для смеха, шутки ради.

– Это не так, ты преувеличиваешь, – сказала я, но я понимала, о чем он. Саша все еще был восхитительным танцовщиком, которого большинство девятнадцатилетних солистов даже не мечтают превзойти. Однако я видела, что он танцевал до своего предела и отступал, не достигнув цели, чтобы уберечь себя от катастрофы. Он стал более прозаичным.

– Но старение – это не так уж плохо, – продолжил Саша. – В некотором смысле мне помогает, что меня что-то сдерживает – теперь для того, чтобы прыгнуть, нужно твердо стоять на ногах. С возрастом я понял, где проходят те границы, которые мне не следует пересекать. Страх, что ты не тот артист, которым хочешь быть, и позволяет вдохнуть в танец больше жизни. Теперь для дополнительного поворота или двойного тура мне требуется гораздо больше силы воли, и потому я тем более доволен, когда все выходит так, как мне хотелось. И я больше не стыжусь этого. – Он ослабил хватку. – Посмотри на меня, Наташа.

Я не отреагировала. Я почувствовала, как он осторожно убрал мою ногу с колен, а затем потянулся, чтобы отнять мои руки с лица. Я не открывала глаз.

– Ты плачешь гораздо чаще, чем люди думают, – тихо сказал он. – И я тебя люблю. Люблю тебя всю.

Тогда я на него посмотрела. Саша утром не побрился, и его щеки покрывала едва заметная щетина. Он был в черных нейлоновых тренировочных трико с дырками на коленках – он носил их чаще всего и отказывался выбрасывать. Я любила его в то мгновение больше, чем когда-либо, – больше, чем когда он в танце напоминал мне бессмертного бога, больше, чем когда мы в первый раз вместе поужинали дома, больше, чем когда тем длинным летним днем мы сблизились и его кожа касалась моей на горячих камнях под небом в кружеве сосен.

– Ты останешься со мной, когда я состарюсь и не смогу танцевать? – спросила я.

– Обещаю. Всегда. Вечно, – ответил он.

Дни на квартире у Нины мирно перетекают из одного в другой, я веду им отсчет по репетициям, чаепитиям и ужинам дома. После шоколадного торта мы съедаем яблочный пай, потом торт с грецкими орехами, затем «Прагу». Наконец я не выдерживаю:

– Прекрати покупать сладкое, а то я скоро в костюм не влезу.

– Я ничего не покупаю. – Нина прикладывает ладони к вискам. – Он все это оставляет у нас на входе.

– Тот парень? Пекарь? Ты точно с ним спала только один раз? – спрашиваю я. Ни подтверждая, ни опровергая мою мысль, Нина, пошатываясь, как пьяная, поднимается со стула и ковыляет к дивану. Она забивается в уголок, обхватывает себя руками и поджимает ноги. Ее лицо покраснело, но она дрожит. Я пристраиваюсь рядом и укрываю нас пледом. – Ты сказала ему, что ты замужем и все такое?

– Конечно. А он говорит, что ему без разницы. Утверждает, что Андрюша меня не любит так, как я заслуживаю. Что для Андрюши я – одна из множества вещей, а вот его заботит только мое счастье и ничего больше.

– Думаешь, хорошо быть с человеком, у которого в жизни нет ничего, кроме любви к тебе?

Нина мрачно глядит на меня, всем видом показывая: сарказм сейчас ни к чему. И я понимаю, что ситуация, вероятно, сложнее, чем она сама осознает. Сдвинутые брови Нины расходятся, и она вздыхает:

– Наверное, нет. Только я не понимаю почему.

– Здесь нет правильного и неправильного ответа. Я не пытаюсь тебя пристыдить. Мне-то все равно, что ты решишь. – Я прижимаюсь к ней, и диван скрипит под нашим весом. – Выбирай, чувствуй то, что чувствуешь, люби так, как получается, и будь готова к последствиям. Вот в чем жизнь.

– Я не люблю его, – трезво заявляет Нина. – Все кончено.

– Точно? – спрашиваю я. – Стой, а с кем?

Нина мученически глядит на меня и убегает в свою комнату без ответа. Ее выбор становится очевиден утром, когда я обнаруживаю нетронутый торт «Москва» у входной двери, рядом с пакетами мусора. После этого торты, выпечка и булочки пропадают. А Нина, вместо того чтобы сидеть со мной допоздна за десертами и разговорами, рано ложится и поздно поднимается, иногда уже после того, как я уезжаю на репетиции.

Как-то вечером за ужином телефон Нины вибрирует на столе, и она сразу подхватывает его.

– Как вы? Да, очень скучаю по всем. Скорее возвращайтесь. Люда там? Дай ей трубку, – говорит Нина, оставляя еду на тарелке почти нетронутой. Прежде чем дверь в спальню закрывается, я слышу, как она говорит: – Люблю тебя.

После успешного дебюта в «Жизели» Лоран рекомендовал мне взять передышку из-за травмы. И заявил, что я ее более чем заслужила. Моя интерпретация роли поразила весь мир любителей балета, Лорана, Сашу – да и, по правде, даже меня саму. В ту ночь на сцене была не я, а какая-то иная, гораздо более всеобъемлющая сила. Я даже не считала прыжки в головокружительных attitudes, но поняла еще до их окончания по аплодисментам и воплям «brava!» из зрительного зала, что они сработали так, как я хотела. Я не чувствовала боли в ногах, потому что мое тело казалось невесомым, оно было соткано из одной музыки. А на следующий день я сходила к врачу, который сообщил мне о пяти стрессовых переломах в правой ступне и двух в левой, заодно предупредив: еще одно выступление – и я могла бы навсегда лишиться возможности танцевать.

Так я впервые прекратила танцевать и не знала, когда состоится мое возвращение на сцену. Все – артисты, сотрудники театра, Лоран и, разумеется, Саша – были очень ласковы со мной. Я всю жизнь прожила в страхе натолкнуться именно на эту кирпичную стену, но теперь, когда столкновение произошло, в глубине души я почувствовала облегчение. Наконец-то я была освобождена от танца по сорок часов в неделю, по пятьдесят недель в год. Я была измотана, причем не только физически. «Жизель» что-то надломила во мне. Разумеется, я привыкла, что в искусстве претворялась человеческая природа – только так оно становилось реальностью. Я с самого начала раздирала себя на мелкие кусочки и воплощала их в танце. Но я не понимала, что это работало в обе стороны, что искусство – если оно настоящее – может поселиться внутри тебя и стать неотъемлемой частью твоего «я». И эта новая частичка причиняла мне глубочайший дискомфорт. Я больше не признавала в себе просто «Наташу». В зеркале я видела кого-то, кто был похож на меня, но не был мной. Я уже не была человеком на сто процентов. Все это привело меня – настоящую меня – к решению, что лучше всего было заняться чем-то, кроме танца, пока я не восстановлю свою целостность.

Первые несколько месяцев по утрам я лежала в кровати, пока Саша собирался и готовил завтрак. Когда он уезжал на класс с труппой, я делала себе кофе и возвращалась в постель. Оставаясь в пижаме, я читала книги и открывала для себя музыку. Я могла два раза подряд прослушать фортепианный концерт Моцарта или симфонию Чайковского и считала это отлично проведенным утром. К тому моменту уже было два или три часа дня. Я принимала душ и, как положено, выходила в город на обед. Искусство подавляло во мне человеческую сущность, которая, помимо прочего, предполагала желание поесть. Я практически не ощущала голода, и мне стоило больших усилий не забывать, что есть надо – хотя бы повинуясь социальному этикету. Потом я сидела в парке и смотрела вокруг – например, на четырехугольник лазурного неба над каруселью, – пока он не приобретал чистую форму и цвет. Я проделывала это снова и снова, пока мир наконец не наполнялся предметами исключительной красоты. Домой я возвращалась несколькими часами позже, когда птицы уже сбивались в стаи, а люди спешили с работы и встречались с друзьями в барах. В одиночестве я жгла свечи и ложилась в ванну, слушая музыку.

Спустя пару сонат Саша возвращался домой с репетиций или фотосессий. Оказывается, Соня познакомила его со своим другом, самым прославленным молодым кутюрье Парижа, который сделал Сашу лицом новой рекламной кампании. Бывают люди, которые обворожительны в жизни, но на фотографиях выглядят посредственно; и наоборот, есть те, кто пленяет нас на снимках и разочаровывает в реальности. Саша не относился ни к тем, ни к другим – он всегда представал таким же лучезарным, каким и был в жизни. Ему поступали все новые и новые предложения из модельного мира, и не успевал Саша вернуться домой, как убегал на очередной проект или вечеринку. И вскоре мы уже следовали заведенному порядку: я лежала на кровати в пижаме, Саша готовился к выходу в ванной, его тень скользила по стене спальни. Он спрашивал:

– Уверена, что не хочешь поехать со мной?

А я отвечала:

– Уверена.

Он целовал меня, и, как только дверь закрывалась, меня окутывала кромешная темнота ночи.

В один из поздних февральских вечеров я лежала в кровати и читала. Саша уехал на ужин с друзьями. На улице было холодно, даже в Маре никто не гулял. Огни кафе напротив растекались розовыми и желтыми пятнами по мокрой мостовой. Это напомнило мне о старых друзьях, людях, с которыми я больше не общалась, но по которым время от времени страшно скучала. И вдруг я ощутила, что устала от одиночества. Неожиданно мне захотелось поговорить с кем-то и поесть чего-то горяченького. Во мне проснулась жажда жизни.

Я натянула куртку и ботинки и направилась к площади Вогезов. Когда Леон увидел меня на входе, он сказал:

– Bonsoir, Natalia, un pastis? – Будто мы познакомились только накануне вечером.