Саша одной рукой держится за станок, а большой палец другой руки завел за пояс. Не дожидаясь от меня ответа, он говорит:

– Просто кошмар. Слышала?

Я помню этот день. Каждый миг нашей жизни в какой-то мере – начало конца. Каждое принимаемое нами решение – крах всех остальных возможностей. Именно это мгновение, разлом, от которого бриллиант легко раскалывается на две части, разделяет мою жизнь на до и после. К этому моменту выстроились, готовясь упасть, все косточки домино моей жизни.

Саша продолжает вполголоса:

– Ольга пропала с концами.

Ольга Зеленко – королева балета, народная артистка, главная прима-балерина Большого, чаще остальных танцевавшая с Дмитрием. Она исчезла после того, как объявили роли на «Лебединое озеро»: нас с Сашей поставили на премьеру, которая на протяжении семи сезонов оставалась прерогативой Ольги и Дмитрия. Все ожидали истерики от Дмитрия, но никто не предполагал, что Ольга – дама сдержанная и обычно вежливая – позволит себе такую выходку.

– Знаю, – отвечаю я Саше.

Он задирает брови.

– От кого? Я сам только что узнал.

Сложно ему объяснить, что я уже переживала все это прежде и что он – фантом из моих воспоминаний. А потому я только передергиваю плечами.

– Наверное, я не единственный твой друг? – Он ухмыляется.

– А кто сказал, что мы – друзья? – говорю я с едва уловимой улыбкой. Мы снимаем одежду для разогрева и начинаем репетировать.

Танцевать с Сашей – это значит раскрывать друг другу свою подлинную сущность. Невозможно скрыть или солгать о себе в танце. В движении мы говорим друг другу гораздо больше, чем можем сказать на словах. После «Дон Кихота» нас ставили вместе на «Pas de deux на музыку Чайковского», «Щелкунчика», «Коппелию», «Эсмеральду» и «Корсара». Мы ни разу больше не ужинали вместе, и Саша продолжает крутить интрижки с артистками кордебалета. Я ни о чем его не спрашиваю, мне в целом все равно.

И все же перед каждым спектаклем во мраке – но не в уединении – кулис мы обмениваемся поцелуем. Руки держат лица, словно чашечки – бутоны. Губы, горячие и голодные, соприкасаются осторожно, чтобы не смазать грим. А после спектакля мы продолжаем держать профессиональную дистанцию, будто у нас обоих амнезия насчет того, что произошло за кулисами.

За сценой есть и другие люди. И, разумеется, языки неустанно болтают о нашем странном поведении. Не знаю, что Саша отвечает на вопросы любопытствующих, но никто еще не набрался смелости, чтобы затронуть эту тему в разговоре со мной. Если честно, я и сама не понимаю, что происходит. Поначалу мне было достаточно безумной интерлюдии. Саша может быть мил в малых дозах, но он не из тех, на кого я могла бы положиться. И дело не в том, что он из легкомысленных подлецов, которыми иногда оказываются даже величайшие танцовщики. Саша вполне мог увлечься кем-то, но невозможно сказать точно, кем и когда. За внешним очарованием скрываются наичернейшие морские глубины, которые он никому не открывает. И поэтому я опасаюсь его даже больше, чем Дмитрия, – в Саше меньше злобы, но больше угрозы. Возьмите персик, достаточно спелый, чтобы на его поверхности остался отпечаток вашего пальца. Верхний слой – амброзия. А проглотив косточку, вы себя погубите.

И все же со временем я отпускаю свою фантазию. Я хочу взять его руку и пососать его большой палец. Я хочу почувствовать, как он касается моей обнаженной кожи всюду. За кулисами. В репетиционном зале. На все еще валяющемся у меня на полу матрасе.

Обвив руками мою талию и поддерживая меня в позиции, Саша встречается со мной взглядом в зеркале. Музыка продолжает играть, а мы замираем. Это объятие – хореография или желание? Его руки влажные и тяжелые. Теплое дыхание щекочет мне мочку уха.

– Наташа, – говорит он. Не так расслабленно, как обычно. Осторожно и с намеком.

– Саша, – отвечает голос, который мне не принадлежит.

Руки Саши ослабевают и опадают, когда мы оба замечаем в открытых дверях высокую фигуру Дмитрия в сопровождении нескольких молодых людей. Саша как-то обмолвился, что Дмитрий предпочитает отбирать себе протеже из тех, кто только выпустился из академии. В свободное время он натаскивает их, помогает им с вариациями, пользуется своим влиянием для того, чтобы выбить им роли получше и зарплаты побольше. Из всех них Саша – самая успешная звезда, однако отношения между ними стали напряженными после «Дон Кихота» – с момента, когда мы с Сашей начали вместе танцевать. После публикации в Le Figaro плохо завуалированного выпада в мой адрес Саша осознанно отдалился от Дмитрия. Уже несколько месяцев я не видела, как они беседуют, шутят или отрабатывают двойные туры. Опершись о дверной проем и скрестив руки на груди, Дмитрий сухо окликает Сашу, при этом решительно отводя от меня взгляд.

– Саша, ты мне нужен, – говорит Дмитрий. Свита позади него затихает. – Я знаю, где Ольга.

– И где же? – Саша направляется к Дмитрию, оставляя меня одну посреди зала.

– На даче. Я там пару раз бывал. – Даже при напускном безразличии губы Дмитрия слегка задираются кверху – ему нравится подчеркивать свое привилегированное положение в качестве любимого партнера и доверенного лица Ольги.

– Ты с ней поговорил? – Саша скрещивает руки на груди. В его голосе звучит скорее настороженность, чем облегчение. Он танцевал с Ольгой несколько раз и считает ее требовательной и надменной – такими обычно и бывают балерины высшего звена.

– У нее телефон отключен. Но я знаю ее. Съезди за ней со мной.

– А я тебе зачем? Без меня не обойдешься? – интересуется Саша, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

– Да, ты мне нужен, иначе я бы не спрашивал. Откажешься – пеняй на себя, – предупреждает Дмитрий. Затем его зеленые глаза впиваются в меня, и он впервые обращается ко мне напрямую: – И ты тоже, Наташа.

Я смотрю на Сашу, тот хмурится и мотает головой. Пока мы молча обдумываем «просьбу», один из спутников Дмитрия, прочистив горло, спрашивает:

– Можно и мне поехать с вами, Дима? – Он откидывает упавшие на лоб пряди волос. Я смутно припоминаю, что видела этого парня на репетициях. Уголки его широко расставленных серых глаз опущены, кожа бледная, беспористая и сухая, по фактуре напоминающая редьку. Большой нос нависает над губами, на которых играет плутовская улыбка, которая делает его похожим на проказливого домового.

– Тебе, Федя? Разве у тебя нет репетиций? – Дмитрий поворачивается к подопечному, черная бровь задрана до линии роста волос. – Хватит прыгать выше головы. Сначала танцевать научись. Ты еще никто, чтобы показывать тебя Ольге. Ей незачем запоминать твое имя, пока оно ничего не значит.

Федя замолкает и отступает в задний ряд. Дмитрий поворачивается ко мне лицом и продолжает в обвинительном тоне:

– Труппа – это не только я и ты. Покажи, что тебе есть дело до кого-то, кроме себя, что тебе есть дело до Большого. Я буду ждать вас на улице. – Он разворачивается на каблуках и уходит в сопровождении свиты и посрамленного Феди.

– Это не моя проблема, Саша, – говорю я и скрещиваю руки, словно готовясь дать отпор.

– Да, не твоя, а администрации. – Он кивает. – Это проблема театра.

– Я понимаю, что вы пытаетесь сделать, но уловки наподобие «священный Большой важнее нас всех, вместе взятых», не пройдут. – Я сажусь на пол, широко развожу ноги и делаю растяжку.

– Выслушай меня. Это может быть твоим единственным шансом поладить с Дмитрием. – Саша садится рядом со мной. – Разве не стоит им воспользоваться и попробовать помириться с Димой и Ольгой? К тому же… – Он ухмыляется. – …разве тебе не интересно увидеть ее дачу?

– А что там?

– Да я и сам там никогда не был. Ольга… замкнутая. Но думаю, что там чуть ли не дворец. Московскую квартиру ей оплачивает влиятельный поклонник. Как и квартиру Дмитрия, где я бывал. – Саша улыбается. – Дмитрий – в фаворитах у вдовы-миллиардерши, которая обычно сидит в царской ложе в изумрудах от Bulgari. Она предоставила ему машину с водителем, чтобы он ничем не утруждал свои ноги, кроме танца. Я к чему, Наташа: Дима и Ольга – это другой уровень. – Саша встает и протягивает мне руку. Я ее принимаю, и он безо всяких усилий поднимает меня на ноги.

– Соглашайся, нам всем это может пойти на пользу.

Когда мы приходим на место встречи в нескольких домах от театра, я ожидаю увидеть водителя Дмитрия. Но нас встречает он сам, прислонившись к черному спортивному автомобилю, украшенному логотипом со вздыбленной черной лошадью на желтом щите – символ, который как нельзя лучше описывает Дмитрия. На нем черная рубашка поло, приталенные белые льняные брюки и лоферы для вождения, которые в сочетании со смуглой кожей и волнистой черной гривой делают его похожим на богатого римлянина, готовящегося к посещению своих виноградников. Дмитрий без приветствия бросает ключи от «феррари» Саше, тот ловит их одной рукой.

– Ты за рулем, – говорит Дмитрий.

– Я давно не ездил, – возражает Саша. – Где твой водитель?

– Я его отпустил. Сзади не поместятся три человека, когда мы поедем обратно, – отвечает Дмитрий, уже забираясь на заднее сиденье. Саша вздыхает, убирает сумку в багажник и предлагает мне последовать его примеру. Саша садится за руль, а я – рядом с ним.

Пока мы проезжаем по Бульварному кольцу, рассекающему Москву, как годовые кольца дерево, в салоне стоит тишина, периодически прерываемая указаниями Дмитрия. Хотя он не ведет машину и, кажется, почти не обращает внимания на дорогу, он в точности знает, как выехать из города. Единственное, что он говорит, кроме «налево, прямо, направо», – это «уродство сродни болезни», когда мы проезжаем мимо толпы туристов в шлепках. Когда мы оказываемся за МКАД, Дмитрий бормочет:

– До свидания, город ночных птиц и мечтателей. – Затем он надвигает на глаза солнечные очки, затыкает уши наушниками от айпада и быстро проваливается в сон.

– Жарко? Я могу включить кондиционер, – говорит Саша, кидая взгляд на Дмитрия.

– Нет, все в порядке. Но свежий воздух мне не помешает.

Я опускаю стекло и вдыхаю запах солнца, влажной травы и диких ягод. Настырная зелень пышет со всех сторон. Пурпурные и белые фиалки машут нам с обочин. По небу проносятся плотные, яркие буханки облаков, отчего синева кажется еще более выразительной.

– Как в детстве, – тихо замечает Саша. – У нас был небольшой фруктовый сад, мы разводили пчел. Простая жизнь. У меня ни игрушек, ни книг не было. Летом я любил купаться в речке и ловил светлячков.

– Звучит лучше, чем мои ранние годы. – Я выдерживаю паузу, ожидая, что он спросит, каким было мое детство. В основном я помнила блеклую обстановку, плотные занавески и окно на север с видом на промозглый двор.

Однако Саша продолжает вспоминать:

– Я все ругался на свою жизнь, а теперь, оглядываясь назад, понимаю – как же много всего у меня было.

– Но ты не смог бы вернуться к той жизни, даже если бы у тебя была такая возможность, – вдруг вклинивается Дмитрий, и мы с Сашей переглядываемся – мы-то были уверены, что он крепко спит. – Не ностальгируй попусту, Саша. Прошлое никогда не бывает таким прекрасным, как мы думаем.

– Я у тебя совета не просил, Дима.

– Просто мысли вслух. Вырос ты в лачуге у черта на куличках – и что с того? Никто в этой машине не хочет вернуться к истокам, потому что такие люди, как мы в прошлом, ничего не добиваются в жизни. – Дмитрий смеется из-под очков.

– Знаешь, Дима, иногда ты такая сука, – говорит Саша. Голос его звучит низко, но в нем чувствуется резкость, которую я никогда раньше не слышала. До сих пор я видела только доброго Сашу. Отчасти потому, что человеку, у которого есть все, легко быть щедрым, отчасти – из-за его врожденной мягкости. Большинство людей преклоняется перед ним, а в тех редких случаях, когда этого не происходит, когда люди ссорятся с ним или игнорируют его, Саша просто разводит руками и не придает этому особого значения. Одна из замечательных черт Саши – он никогда не говорит гадости за спиной у других. Поэтому мне и Дмитрию становится очевидно, что он разозлился – и что никто из нас еще не знает пределов его гнева.

– Как ты меня назвал? – Дмитрий стаскивает очки. На его лице больше нет привычно презрительной насмешки, лишь злость.

– Говорю же: сука, – без колебаний выплевывает Саша, сильнее вдавливая педаль газа на первом слоге этого слова. «Феррари» рычит и подрагивает от ярости, устремляясь вперед с бешеным норовом дикого вороного коня. Белая стрелочка спидометра подскакивает до 120 километров в час.

– Пошел на хер из моей машины, – говорит Дмитрий. Саша не останавливается, и Дмитрий с оглушительной силой бьет в подголовник. Саша отклоняется в сторону, я вскрикиваю, и машину заносит – она останавливается в считаных сантиметрах от кювета. В то же самое мгновение голова Дмитрия бьется о спинку моего сиденья. Саша придерживает руль левой рукой, а правой заслоняет меня. Салон автомобиля разрывается от адреналина. Мы словно внутри металлического сердца. Осмотревшись, Саша выдыхает и глушит двигатель.

– Никто никуда не выходит, – говорю я. – Вы оба – больные на голову. Не знали? Дмитрий, ты и так понимаешь, что с тобой не все в порядке. Ты ненавидишь все, что не ты. С тобой любой яд слаще меда. А вот ты, Саша! Ты даже не представляешь, какой ты гад. Изображаешь из себя милашку, дружишь со всеми, рассказываешь, как тебя бабушка с дедушкой воспитывали в деревне, – и трахаешь каждую девчушку из кордебалета, которая ведется на твои дешевые трюки!

Ни тот, ни другой не отзываются. Они никогда не слышали от меня разом столько слов. Сашины глаза нервно бегают из стороны в сторону, и даже Дмитрий на короткий миг сбит с толку моим всплеском. И, хотя минуту назад меня чуть не убили, меня до кончиков волос переполняет приятное чувство, что я поставила на место сразу двух сильных и надменных мужчин. Так я узнала, что столкновение со смертью усиливает живость восприятия.

Саша вновь запускает двигатель, и остаток пути мы едем в тишине.

С последними лучами солнца мы въезжаем на длинную дорожку, вдоль которой посажены красивые тополя, будто подпирающие небо заостренными кронами. За этими торжественными стражами виднеется двухэтажный дом, стены которого окрашены кобальтовой синевой, а отделка – белым. Фасад плотно обсажен кустиками сирени, из-за чего здание напоминает надевшую по случаю праздника тесный кружевной воротник императрицу. Дальше на лужайке растут розы желтого, оранжевого, красного, розового, белого и лилового цветов, между ними с садовыми ножницами прогуливается мужчина лет шестидесяти. Заметив машину, он несколько раз моргает, пока на его лице не появляется радость узнавания, он мягко нам улыбается.

– Дмитрий, мы не обсудили, о чем будем говорить с Ольгой, – шепчу я, пока Саша паркует машину, но Дмитрий не обращает на меня внимания: он выпрыгивает из салона и приветствует мужчину, крепко целуя его в обе щеки.

– Алексей Аркадьевич, с каждым разом вы выглядите все лучше и лучше, – говорит Дмитрий. – Как наша королевна?

– Мрачнее тучи. Только ты можешь поднять ей настроение, – отвечает Алексей, переводя взгляд на нас с Сашей. – Друзей привез?

– Коллег, Алексей Аркадьевич. Вероятно, вы видели на сцене Сашу Никулина. А это Наталья Леонова.

– Рад знакомству, Наташа. – Алексей приветливо здоровается со мной рукопожатием, которое поражает сильной хваткой. Он невысокого роста и стройного телосложения, с ссутулившимися плечами человека, который провел жизнь, скорее, за чтением, а не за физическими упражнениями, не говоря уже о танце. Однако из-под закатанных рукавов льняной рубашки выглядывают мускулистые и загорелые предплечья. Затем Алексей сжимает руку Саши и несколько раз потрясает ею в удивлении от столь нежданной новой встречи.

– А Ольга где? – спрашивает Дмитрий, хмурясь в предвечернем свете. Алексей глазами показывает, что она наверху, в доме.

– Предлагаю подождать на террасе. Ольга – как кошка, – заявляет Дмитрий. – Она не любит сюрпризов. Она должна сама захотеть к нам выйти.

Алексей ухмыляется.

– Твоя правда, Дима. Идите на террасу, там приятный тенек. Принесу вам чего-нибудь холодненького. – Он быстрым шагом направляется к дому. Белые штаны, подобно корабельным парусам, отражают солнце.

Мы втроем неторопливо доходим до террасы на другой стороне дома. Дмитрий привычно устраивается за большим деревянным столом в тени навеса и рябины. Саша и я с детской застенчивостью занимаем места рядом с ним.

– А Алексей… – шепчу я.

– Ее муж, – обрывает Дмитрий, лениво поигрывая дужками очков. – Алексей Белосельский-Белозерский. Самый выдающийся толстовед в мире. Потомок княжеского рода, который уходит корнями в глубокую старину. Готовит изумительный домашний квас. Я многих недолюбливаю – он в их число не входит.

Я и не думала, что Ольга замужем за человеком, который гораздо старше ее. Я все еще пытаюсь придать лицу свое обычное выражение, когда из боковой двери появляется Алексей с уставленными напитками подносом. Его сопровождает гибкая фигурка жены. Ольга спрятала верхнюю половину лица-сердечка за черными солнечными очками и шляпой с широкими полями. Ее невероятно длинное и худощавое тело скрыто объемным платьем-рубашкой из хлопка, застегнутым на пуговицы у шеи. И в классе и на сцене телесность Ольги поражает воображение – это не магнетизм и чувственность Кати Резниковой, а более вытянутая, гибкая, всеобъемлющая и изогнутая сила, которая может показаться сверхчеловеческой. В сочетании с загадочным взглядом сфинкса, заостренным носиком и будто созданными, чтобы их недовольно поджимали, губками Ольга кажется инопланетянкой. И в то же время на террасе, в таком одеянии и с босыми ногами, она выглядит хрупкой и бледной, как сидящая на пляже под зонтиком бабушка, наотрез отказывающаяся идти в воду. Ольга подходит поприветствовать Дмитрия, который поднимается ей навстречу – редкое проявление уважения с его стороны. Видя, как они шепчутся и целуют друг друга, я думаю, что вплоть до этого момента никогда с Ольгой не разговаривала. Я не конфликтовала с ней, как с Катей, но и дружелюбия ко мне Ольга никогда не проявляла.

– Наташа, Саша, вы еще не пробовали мой знаменитый вишневый квас, – говорит Алексей, расставляя перед всеми охлажденные стаканы. На мгновение кажется, Ольга будто разрывается между двумя противоречивыми желаниями: не обращать на нас внимания и не показаться страшно невежливой. Для Ольги хозяйское негостеприимство сродни неидеальному саду роз. В итоге она идет на компромисс: легко кивает нам с Сашей, сжав губы в тонкую линию. Саша в ответ машет ей рукой, а я беззвучно говорю «привет».

– Алексей, вкус совершенно потрясающий. В чем ваш секрет? – спрашивает Саша, пробуя напиток. Я следую его примеру, и прохладный кисло-сладкий квас наполняет мой рот.

– Вишни из нашего сада, Саша. Если хотите – могу вам его показать, – отвечает Алексей успокаивающим голосом, в котором чувствуются умеренные древесные нотки – лиственного, a не вечнозеленого дерева. – Хотя вам, скорее всего, такие вещи не очень интересны, – добавляет он, кладя переплетенные руки на стол. Он напоминает педагога, смирившегося со скучающими учениками.

– Напротив, я бы с радостью поглядел на деревья, – заявляет Саша. Подстраиваясь под ритм ветерка, зеленая тень рябиновых листьев падает ему на лицо.

– Тогда пойдемте на экскурсию. Вы же с Наташей впервые у нас в имении, – предлагает Алексей. Я раньше не слышала, чтобы кто-то называл свой дом этим словом, которое скорее ожидаешь услышать от средневекового аристократа, но Алексею, по всей видимости, оно кажется подходящим и незамысловатым.

– Я с вашими деревьями уже перезнакомился, Алексей Аркадьевич. Я останусь с Ольгой. – Дмитрий ставит локоть на стол, упирает подбородок в кулак и прищуривает глаза в подобии улыбки. Затем Алексей с явно врожденным предельным тактом разделяет нашу группу надвое и дает Ольге время посидеть наедине с задушевным другом.

Широкими энергичными шагами, столь нетипичными для человека академического склада, Алексей спускается с террасы и кружит по розарию. Саша и я следуем за ним, и вскоре мы уже гуляем по полю близ имения. Каждый жест Алексея обращает в паническое бегство перепуганных кузнечиков, которые прорезают заросшую траву зелеными дугами. Через поле течет узкий ручей, глубиной всего в несколько пальцев, но с чистой водой, которая дарует моим облаченным в сандалии ногам прохладу. На другой стороне ручья растет около десятка довольно невзрачных фруктовых деревьев с пыльными листьями и узловатыми стволами. Приближаясь к ним, мы сбавляем скорость, как аэропланы, заходящие на посадку. В недвижимом воздухе чувствуется сладкий запах спелой вишни. Алексей поворачивается и воодушевленно заявляет:

– Да, они с нами говорят!

Мы собираемся под сенью деревьев. Опираясь рукой о ствол, Алексей устраивает нам краткий экскурс о принципах садоводства. Во время «лекции» Саша кивает и нетерпеливо мычит, демонстрируя, что ему известна бо́льшая часть сказанного, если не все. Алексея это вроде бы не смущает, хотя он и позволяет себе многозначительный вопрос о том, имелись ли там, где Саша вырос, вишневые деревья.

– У нас были абрикосовые деревья, Донбасс ими знаменит, – признает Саша. – За вишней надо ехать на юг, в Мелитополь.

Алексей предпочитает объяснять жизненный цикл деревьев тем, что они «разговаривают». Чтобы плодоносить, вишне, как и многим другим фруктовым деревьям, нужно «общаться» с вишнями других разновидностей. Например, красная вишня может заговаривать с черешней. Однако бывает и так, что некоторые виды вишен наотрез отказываются «договариваться», и их не надо сажать рядом.

– Значит, хорошим садовником вас делает умение разговаривать с деревьями? – слегка лукаво спрашиваю я.

Алексей покачивает величавой головой.

– Нет, умение слушать их, – сдержанно отвечает он.

И вновь Саша кивает и бормочет:

– Разумеется.

На обратном пути к дому Алексей идет между Сашей и мной.

– Мне кажется, что деревья похожи на людей, – замечает он. – Мы едва ли можем вырасти, когда нам в пару ставят таких же людей, как мы сами. Лучшие компаньоны – и по жизни и в танце – возникают из единения двух разных сил.

– Согласна. Но как понять: вы слишком разные или достаточно разные? – интересуюсь я, придавая голосу нейтральное звучание и старательно отводя взгляд от Саши.

Быстрый темп Алексея на миг замедляется, и он устремляет глаза поверх некошеной травы, через которую проглядывают рисинки бледно-белых цветочков.

– В жизни встречаешь много людей. Друзей, родных, любимых, – говорит Алексей. – Но больше всего я любил тех, кто обращал мои недостатки в достоинства.

В поле нашего зрения вновь возвращается терраса. Ольги и Дмитрия там уже нет. Алексей проводит нас внутрь дома через кухню. В ней много вещей, но каждый предмет занимает отведенное ему место, так что в результате создается впечатление не беспорядка, а гармонии и изобилия. Островок из бархатистого на ощупь цельного дерева заставлен польскими подставками под ложки и банками с мукой, сахаром и морской солью. Над головой висят покрытые легкой патиной медные кастрюли и сковородки, а на подоконнике разлеглась длинношерстная серая кошка, которая осуждающе смотрит на меня и Сашу глазами цвета незабудок. Из кухни через арку мы попадаем в столовую, где доминируют громадный отполированный деревянный стол со скругленными углами и словно позаимствованные из библиотеки, обитые тканью широкие кресла с низкими спинками. Здесь Алексей ускоряет шаг – из гостиной доносятся приглушенные голоса. Это просторная, уютная зала, официозная по размерам и изяществу меблировки, неформальная по пестроте цветов и беззаботному износу и непритязательности обстановки. Ольга и Дмитрий устроились на диване с бутылкой охлажденного белого вина и теперь предаются той эйфории, которая естественным образом настигает даже самые безразличные души в летнем полумраке.

– Вижу, что эти двое нас не дождались. – Алексей улыбается. – Садитесь, я схожу за бокалами. – Он уходит на кухню и скоро возвращается с посудой, еще одной бутылкой вина и блюдом с фаршированными оливками, маринованными помидорами и нарезанным хлебом. Напоминая рядового горожанина в исполнении артиста кордебалета, Алексей осторожно подливает всем вина, не отвлекая внимания от Дмитрия, который притянул взгляды остальных.

– Знаете, кто самый красивый мужчина, которого я когда-либо видел? – спрашивает он. Ольга утвердительно хмыкает, а Саша пожимает плечами. – Саша, расслабься, это точно не ты! – замечает Дмитрий, ухмыляясь из-за бокала. Все смеются.

Алексей, подмигивая, заявляет:

– А для меня – именно ты, Саша. – И, извинившись, уходит на кухню готовить ужин.

– Ив Сен-Лоран, – продолжает Дмитрий. – Я с ним встретился лет тринадцать назад за кулисами на показе мод в Париже. Тогда ему было за пятьдесят, но он был по-прежнему роскошно красив. Волосы, как у Маленького принца. Серовато-голубые глаза за очками в роговой оправе. Загар, аккуратная темно-русая борода. Выглядел он как печальный, припорошенной пылью пустынь египтолог, которого заставили приехать в Париж на конференцию. Он спросил, не хотел бы я заглянуть к нему и Пьеру домой.

– Ну а ты? – Ольга, совсем позабыв о дурном настроении и присутствии нежелательных гостей, прикрывает рот рукой.

– Я почти что забрался к ним в лимузин и вдруг понял, что вокруг тусовалось с десяток моделей, и парней и девушек, у которых в голове не было ничего, кроме секса. И как-то я потерял ко всему вкус. Ушел не простившись. Когда имеешь дело с le beau monde вроде Ива, только так и надо уходить. Если увидите такого человека на вечеринке, не здоровайтесь и не прощайтесь с ним – скажите между прочим то, что хотите, и исчезайте.

– Ты обожаешь вечеринки, Дима, – вставляет Саша, будто Дмитрий позабыл важную черту своего характера.

– А скопления идиотов я терпеть не могу. Вот почему я никогда не танцевал в кордебалете.

– Одежду с того показа мод себе оставил? – интересуется Ольга, подливая всем еще вина.

– Да, она так и висит в шкафу рядом с моим первым костюмом: чесоточным ужасом из полиэстера, который мама купила мне, чтоб было в чем сходить на первый спектакль в Большом. Мне было пятнадцать лет. Мама сохранила ценник, чтобы вернуть костюм после представления. Давали «Ромео и Джульетту», и я не видел более прекрасного Ромео с той поры. Я так ерзал в кресле, что продрал брюки…

– Боже! – выдыхает Ольга, поднося руку ко рту.

– Брюки были безнадежно испорчены. Самый ужасный момент наступил, когда мама узнала, что мы не можем вернуть костюм. Она зверски отдубасила меня тогда.

– Что ж ты его не выкинул? – спрашиваю я. Это первый раз, когда я расспрашиваю его о нем самом. – Зачем хранить вещь, вызывающую болезненные воспоминания?

Дмитрий передергивает плечами и подливает еще вина.

– Нет более очевидного свидетельства тому, насколько высоко я забрался, – говорит он, поднимая бокал к губам. – Хватит говорить о моих прошлых позорах. Алексей приглашает нас за стол.

Я думала, что Алексей лично готовил ужин. А он, оказывается, просто давал распоряжения повару, которая перед тем, как покинуть нас, накрывает стол ажурными льняными салфетками и расставляет блестящее столовое серебро. Мы беседуем, пьем и едим, пока наши тарелки не покрываются пурпурными и зелеными лужицами свекольного сока и оливкового масла, а хлебные корочки полумесяцами не усыпают скатерть. Вечерний воздух мягкий и плотный, как и отполированная луна, поднимающаяся за открытым окном. Алексей предлагает нам переночевать у них, никто не возражает. Дмитрий уходит в спальню на первом этаже, где он останавливался раньше. Алексей размещает нас с Сашей в гостевых спальнях на втором этаже.

Выходя из спальни с зубной щеткой и полотенцем, я сталкиваюсь с Сашей, который вооружен тем же набором. Он изображает, будто наперегонки со мной бросается в ванную комнату, и я смеюсь. Затем он подходит поближе, пока мы не оказываемся на расстоянии вытянутой ладони. Мне инстинктивно хочется прикрыть глаза, но я заставляю себя не отрывать от него взгляда. Он склоняется так близко ко мне, что я ощущаю на щеке его дыхание. И сипло говорит:

– Тебе точно надо первой в душ.

– Врун. – Я со смехом отталкиваю его. Не знаю почему, но я втайне гордилась, что мой пот никогда не был едким, у него был нейтральный запах. И все же, когда Саша хватает меня за запястье и задирает руку, изображая, что нюхает мою подмышку, я выворачиваюсь и шиплю:

– Прекрати!

– Да, ты права, – говорит он, ослабляя хватку, но не отпуская меня. Его рука теплым браслетом обхватывает мое запястье. – Ты сладко пахнешь. Вроде… кедра и зеленого винограда.

– Ну, я бы так не сказала. – Я улыбаюсь, всеми силами сопротивляясь желанию прижаться к нему. – Иди ты первым.

– А может, вместе? – Рука Саши скользит по моей руке, он обхватывает мои плечи и притягивает к себе. Я хорошо знакома с его телом, с той формой, которую оно принимает, когда он прыгает или крутится, с рельефными мускулами его торса, изгибом его ягодиц, миндальной плотностью его упругой плоти, лишенной каких-либо недостатков. Все это доступно взгляду любого человека, наблюдающему за Сашей в танце, точно так же как тело любого танцовщика – предмет публичный. Однако в такой приватной обстановке тело Саши для меня в новинку, и у меня из горла вырывается легкий стон, когда его грудь соприкасается с моей. Он целует меня. Его руки лезут под топ и неустанно ласкают мою спину, а потом и грудь. Моя кожа тает и возрождается под его касаниями. Я поднимаю глаза, чтобы убедиться, что он чувствует то же самое, но что-то в выражении его лица – немного обращенном в себя – напоминает мне, что, скорее всего, для него это легкая победа. С женщинами у него наверняка все всегда складывалось слишком просто. По выражению Дмитрия, я «потеряла к этому вкус». Я отстраняюсь от него.

– Ты слишком много выпил, – бросаю я, направляясь к себе в комнату. Я ожидаю чего-то – мольбы, лести, возражений, – но он слишком горд, и в этом мы схожи. Оказавшись в постели, я ласкаю себя под звуки падающей воды в ванной комнате. Через десять минут душ затихает, и я слышу, как он топает по коридору и как со щелчком захлопывается дверь его комнаты. Я засыпаю, частично надеясь, частично мечтая, что Саша подходит к моей спальне, открывает дверь и ложится ко мне. Я так остро желаю этого, что это кажется почти реальным.

На следующее утро я не спускаюсь вниз до тех пор, пока не слышу, что вся компания собралась в столовой. Ольга подливает чай Дмитрию, который занял место за столом. Из кухни доносятся голоса Саши и Алексея.

– Чаю, Наташа? – спрашивает Ольга. Я киваю и сажусь рядом с Дмитрием. Ольга угощает меня чаем. С кашей и свежими ягодами в белых мисках из гжельского фарфора заходят Алексей и Саша.

– Алексей Аркадьевич, вы – самая щедрая душа из всех, кого я встречал. – Дмитрий вздыхает, обхватывая руками миску. – Но мы скоро уже поедем.

– Уверены, что не хотите остаться? – спрашивает Алексей, вовсе не ожидая, что мы задержимся.

– Нам надо поторопиться, если мы хотим успеть на репетиции. – Дмитрий ложкой топит ягоды в каше, одну за другой. – И Ольге тоже. – Ольга застывает, слыша это, но, прежде чем она успевает сказать хоть слово, Дмитрий продолжает: – Оля, ты уже подняла достаточно шумихи и только еще больше себя унизишь, если вернешься и примешь решение начальства. И оставаться здесь ты не можешь, если только ты не решила и в самом деле оставить сцену. Я все обдумал, и из этой невозможной ситуации есть только один красивый выход. Ольга и Саша станцуют премьеру. А Наташа и я – следующий спектакль. Если руководство воспротивится этому предложению, то мы вчетвером откажемся танцевать «Лебединое озеро».

Вот она, еще одна сторона гения Дмитрия. Любой, хоть раз видевший, как он танцует, признал бы, что Дмитрий чрезвычайно умен, по аналогии с тем, как умен физик в области космологии или гроссмейстер в шахматах, – это взрывной ум человека, рожденного задаваться вопросами, находить на них ответы и осмыслять тайны, о которых другие даже не задумываются. К тому же ему известен мир за пределами танца: история, культура, музыка, литература. Более того, Дмитрий владеет исключительным навыком манипулировать людьми, чтобы достичь своих целей. Даже этот план, будто бы рассчитанный на помощь Ольге, в действительности выгоден Дмитрию, поскольку тем самым он расширяет границы своего влияния в труппе. Понимание этого вызывает у него восторг – а то, что другие догадываются обо всем, что происходит, и ничего с этим поделать не могут, радует его еще больше. Дмитрий поднимает чашку, пряча красивое лицо, искажающееся молниеносной вспышкой оскала гиены.

– Я не против, но, судя по всему, не я здесь принимаю решения, – тихо бурчит в свою кашу Саша. – Ольга, Наташа?

– Думаю, это вопрос к Наташе, – говорит Ольга, опуская глаза. Ее четко очерченные черты прекрасно видны на расстоянии всей тысяче семистам зрителей, на которых рассчитан зал Большого. Однако вблизи, за обеденным столом, в бликах утреннего солнца, впалости на лице выглядят не столь гламурными и скорее говорят об усталости. Ей тридцать семь лет, и последние двадцать из них она была звездой. Я представляю себя на месте Ольги. В ее будущем меньше выходов на сцену, чем в прошлом, а привычные почести вскоре перейдут балеринам значительно моложе ее. Настанет день, и это неизбежно произойдет и со мной. Все мы сбавим скорость, ни одна птица не умирает в полете. Лучшее, на что остается надеяться, – что коллеги по сцене уберегут тебя от неминуемого позора.

– Хорошо, – отвечаю я. – Поехали, пока я не передумала.

Лица окружающих заметно расслабляются. Ольга кивает, Алексей потирает бедра и поднимается со стула, бросая что-то по поводу того, что соберет нам попить в дорогу, а Саша впервые с прошлой ночи встречается со мной взглядом.

Сегодня жарче, чем накануне. Солнце придает «феррари» ослепительный блеск, и, забираясь в машину, все тянутся за солнечными очками. Мы машем Алексею. Саша – за рулем, Ольга – рядом с ним, мы с Дмитрием – на заднем сиденье. Алексей тепло машет нам в ответ и еще до того, как мы съезжаем с дорожки, направляется к кустам роз.

– Вот настоящий здравомыслящий человек, – говорит мне Дмитрий, пока Ольга и Саша пытаются разобраться, как сложить крышу автомобиля. – Ученый, а не художник.

Верх опускается, и внезапный порыв ветра подхватывает и развевает наши волосы. Шум ветра в ушах позволяет сидеть в приятном молчании. После часа езды Ольга предлагает остановиться и передохнуть в ее любимом живописном месте у реки.

– Здесь негде бросить машину, Ольга, – жалуется Саша, сбрасывая скорость. – И реки я тоже не вижу. Уверена, что она здесь?

– Конечно, уверена. Остановись на обочине. Река – на другой стороне.

Мы паркуемся на узеньком участке и пересекаем пустую дорогу, нас всех, кроме Ольги, одолевают сомнения. Вниз ведет отвесный каменный склон – но за ним, каким-то образом укрывшись от проезжающих машин, течет река, бесстыдно-голубая под необъятным небом. Ее берега покрыты многоцветной галькой размером с мелкую пасту, а деревья, прежде чем перейти в подлесок, местами отбрасывают тени, уподобляясь зонтикам на пляже. Скользя и шурша, мы движемся к воде, отправляя ногами в полет маленькие камушки. Дмитрий, который идет впереди, начинает на ходу стаскивать рубашку. Он скидывает с себя лоферы, сдергивает брюки и трусы, комкает их и отбрасывает в сторону. Мгновение Дмитрий стоит к нам спиной, простирая руки к солнцу. Затем поворачивается и жестом предлагает нам последовать его примеру. На его равномерно золотистой, даже на коленях и локтях, и необычайно гладкой коже не видно ни одного шрама – он словно родился в это утро. Дмитрий молча разворачивается лицом к реке и медленно заходит в нее, пока его бедра не скрываются под водой. Ольга также раздевается без всякого стеснения. Как и многие танцовщики, она никогда не относилась с особым пиететом к своему телу и дважды оголяла грудь, когда танцевала в современных постановках. Река кажется ледяной, но Ольга безропотно ступает в воду, напоминая Нефертити, которая собирается искупаться в Ниле. Окунувшись по грудь, она поворачивается и улыбается нам с Сашей. Саша не поспевает за мной – я уже разделась и бегу к реке. Солнечный зной на коже враз сменяется великолепной прохладной лазурью.

– Давай, Саша, – кричу я, и Дмитрий с Ольгой хором присоединяются ко мне. – Что, страшно?

Саша улыбается и стаскивает сначала рубашку и обувь, а потом и брюки. Наконец он – чуточку смущенно – снимает и трусы. У меня уже была возможность убедиться, что большинство людей лучше выглядят в одежде, чем без нее. Саша – один из тех редких счастливчиков, которые так прекрасны, что нагими кажутся еще более совершенными. Он идет, и солнце, отражающееся на поверхности воды, рисует закорючки на его теле. Саша делает несколько глубоких вдохов и ныряет с головой, появляясь на поверхности метрах в шести от нас. Он продолжает плыть баттерфляем, пока не становится точкой на фоне волн. Я плаваю сама по себе и чувствую одновременно разочарование и облегчение от того, что Саша исчез из виду, – видимо, поплыл на другой берег.

Ольга и Дмитрий выходят на берег и вытираются одеждой. Ольга говорит, что они хотят поискать грибы в лесу, и я остаюсь одна. Брассом я проплываю еще несколько кругов и, устав, ступаю на отмель. Я расстилаю одежду на гальке и, согнув колени, ложусь прямо поверх нее, прикрывая глаза локтями. Кожу покалывает от освежающего перехода из холодной воды под жаркое солнце.

– Вот и я. – Это голос Саши. Я слышу, как он присаживается рядом. От того, что он здесь, со мной, да к тому же обнаженный, по телу бегут мурашки. Я отвожу локти в стороны и вижу, что он тоже уселся на свою одежду и подтянул колени к себе. Мокрые золотистые волосы волнами падают ему на плечи.

– Прости за вчера, – продолжает он. – Ты была права. Я был бухой.

– Зачем это тебе? – спрашиваю я, переворачиваясь на живот и опираясь на предплечья.

– Не понимаю, о чем ты, – отвечает Саша.

– Ты целуешь меня до выхода на сцену. И когда пьяный. Но ничего не делаешь, когда мы остаемся наедине. Это нормально?

– Не знал, что тебе хочется большего.

– Конечно, я хочу большего. Или ты думаешь, что женщины готовы довольствоваться закулисьем и коридором в чужом доме? Даже ты этого не стоишь. – Я глубоко вздыхаю. – Повторюсь: зачем это тебе?

– Ты правда хочешь знать?

– Просвети меня, Саша. Порази мое воображение полетом твоей мысли. – Я сверлю его взглядом, и он смеется.

– Ты меня пугаешь, Наташа. Ты – самая талантливая, умная и красивая из всех людей, с которыми я знаком. Я боюсь вот чего: когда-нибудь ты поймешь, что я недостаточно хорош для тебя. И тогда ты сделаешь больно мне, а я – тебе.

– Не узнаешь, пока не попробуешь. – Я тянусь и глажу его по руке. Он толкает меня в плечо так, что я переворачиваюсь на спину, курком пистолета прикладывает к моим губам два пальца и заводит их внутрь. Я приветствую их языком. Когда он вытаскивает пальцы изо рта и начинает поигрывать ими с моими вторыми губами, у меня захватывает дыхание. Я тянусь к его члену. Но Саша перехватывает меня за запястье и заводит руку мне за голову.

– Без моего разрешения двигаться нельзя, – говорит он, входя и выходя из меня пальцами. – Поняла?

– Да, – отвечаю я.

Он хмурится и еще крепче прижимает меня к земле.

– Скажи: «Да, Саша».

– Да, Саша.

Он отводит руку, накрывает мое тело своим и входит в меня. Предвкушение этого момента настолько велико, что я расстраиваюсь, когда не чувствую кульминации. В основном я ощущаю боль, пока он медленно выдыхает через рот. Затем он начинает двигаться, постепенно ускоряясь, и я позволяю желанию захватить меня. Я оставляю глаза открытыми, чтобы видеть его силуэт на фоне голубого неба и белых лучей солнца. Меня осеняет мысль, что я растворяюсь, становлюсь воздухом и светом, лишенными основательности, но вездесущими, вечными, великими. В момент полного расслабления на меня накатывает теплая дрожь. Он выходит из меня и с громким стоном кончает в сложенную чашечкой руку. А затем Саша приваливается ко мне и целует меня в губы.

– Хочешь посмотреть, как сильно ты меня возбудила? – говорит он, слегка задыхаясь, и я киваю. Он раскрывает ладонь, демонстрируя мне поразительно много полупрозрачной жидкости, и вытирает руку о камень. Саша ложится на спину в паре метров от меня, прикладывая руки к животу, и устремляет глаза в небо. Я вот-вот почувствую себя раздавленной из-за его отчужденности, но тут он слегка поворачивается ко мне.

– У тебя ребристая киска, – с лукавой улыбкой заявляет он.

– Что?

– Ребристая киска. Это редкость… А ты сама не знала?

– Знала, – говорю я. На самом деле не знала, я же спала только с одним человеком до Саши.

– Пора ехать, – говорит он, будто вдруг что-то припомнив. – Наверное, Дима и Оля нас обыскались. – В его голосе нет ни нежности, ни даже шаловливости. Он вскакивает на ноги, засовывает ноги в брюки и протягивает руки через рукава рубашки – избегая встречаться со мной взглядом.

Я встаю и тоже одеваюсь, ощущая, как голова кружится от стыда. Меня обманули – но не Саша, а собственные ожидания. Как я могла быть такой дурой, чтобы поверить, что все это по-настоящему. Он идет впереди меня к машине и кричит:

– Дима! Ольга! – Ни малейшего намека на то, чем мы с ним только что занимались. Но, когда те двое откликаются, Саша смотрит на меня и говорит: – Давай скорее. – И делает то, чего я прежде за ним не замечала: берет меня за руку. И вдруг все становится предельно ясно, подобно первоначалам – теплу, воде и камню, словно вся моя жизнь была прелюдией к этому моменту.