– Ну, и что говорят люди за моей спиной? – спросила я, когда мы заказали пельмени, сацебели, пхали из свеклы и фаршированные рулеты из баклажанов.

Глаза Саши заблестели, он сделал глоток воды.

– Что ты «девчонка из Петербурга».

Я улыбнулась.

– Само собой. А что еще?

– Ты правда хочешь знать? – Лицо Саши помрачнело.

Я кивнула.

– Мариинку я прошла. Знаю, какими бывают люди театра, ты меня ничем не удивишь.

– Ты не знаешь, какими бывают люди в Большом, – заявил Саша. – Когда я еще учился, некоторые из артистов труппы платили публике за аплодисменты…

– Это не новости, все знают про московских клакеров, – отозвалась я. Клакеры, как и станок по центру для ведущих артистов, были уникальной особенностью Большого, в Питере такого не было. – Слышала, руководство платит за поддержку некоторых солистов.

– Это еще не все. Некоторые платят за аплодисменты соперникам, чтобы те сбивались прямо на замысловатых вариациях. – Саша прервался. Вернулась официантка. Неизменно улыбаясь Саше, она выставляла на стол блюдо за блюдом. – В последние годы я подобного не замечал. Но теперь-то ты понимаешь: Большой – другой уровень. Лучше прикидываться, будто ничего не видишь и ничего не слышишь. Какая разница, что все думают, верно?

– Я просто должна все узнать, – сказала я, когда официантка, глядя на Сашу, тяжело вздохнула и наконец оставила нас.

Саша скривился, начиная что-то бормотать и то и дело обрывая самого себя.

– Говорят, ты о себе очень высокого мнения. Надменная. Амбициозная, – наконец выдал он.

– Значит, я на своем месте. – Я ухмыльнулась и стала накладывать себе пхали. – Так говорят обо всех людях со стержнем внутри. Особенно о женщинах.

– Еще прошел слух, что ты не одними личными достижениями продвинулась. – Саша не сводил глаз с рулетика из баклажанов, который нарезал на мелкие кусочки. – Некоторые думают, что ты спишь с Алыповым. Или кем-то покруче.

Я почувствовала, как кровь горячей волной прилила к голове. Саша с тревогой посмотрел на меня.

– Я выиграла Международный конкурс артистов балета – вот как я здесь оказалась, – с запинкой заявила я, и его лицо стало грустным. – Ах, так они думают, что и там все подстроено? – спросила я, ощущая, как тошнота подступает к горлу.

– Я-то знаю, что ты выиграла, потому что была лучшей, – сказал Саша.

– А тебе откуда это знать? Ты же не смотрел, как я танцую.

– Естественно. Я понимал, что ты бы меня сбила, если бы я на тебя засматривался. И в конце концов это все равно мне не помогло. – Он оторвал глаза от тарелки, и мы на мгновение встретились взглядами.

Я откашлялась.

– И кто разносит сплетни?

– А какая разница? Я уже жалею, что вообще обо всем этом рассказал. Наташа, это белый шум. Сконцентрируйся на танце, будь лучшей версией себя. Вот и все. Теперь ты знаешь, что Большой о тебе невысокого мнения. Как, впрочем, и обо всех нас. Будет не так больно, когда научишься плевать на слухи.

Я постаралась, чтоб в голосе прозвучал металлический холод, но вместо этого глаза наполнились влагой, и я поспешила прикрыть их рукой.

– В сущности, ты мне предлагаешь предать себя.

Саша поднялся, и я подумала, что он собрался в уборную. Но он подсел ко мне и положил руку на плечо. Это касание другого человека стало для меня первым за прошедшие несколько недель. И теперь это не был Базиль, дотрагивающийся до Китри. Это был Саша, дотронувшийся до меня. Мне хотелось ответить ему тем же, но я замерла: все нервы в теле сошлись в том месте, где его правая рука коснулась моего правого плеча.

– Оставайся собой, Наталья Леонова, – сказал Саша, чуть-чуть поглаживая меня взад-вперед большим пальцем, подобно щеточке стеклоочистителя. Мне хотелось ощутить в этом движении нечто интимное, как и во всем нашем общении, но я была не настолько глупа, чтобы тешить себя мыслью, будто он мне подходит. Мы растерзали бы друг друга, словно дикие звери в клетке, это было понятно невооруженным глазом. – Никогда не изменяй себе.

Утром в день нашего спектакля я пришла в театр задолго до общего класса. Когда я заворачивала за угол к служебному входу, то увидела огибавшую здание очередь людей. На подходе к кассам некоторые даже лежали в спальных мешках. Ярко-красные и синие стеганые куртки сияли под падающими почти горизонтально лучами утреннего солнца. В такие золотые, но прохладные дни, как этот, на грани между летом и осенью, удивительно наблюдать за тем, как все обыденное – люди, деревья, дома – отбрасывает на свету длинные тени. Все кажется гармоничным и взаимосвязанным, словно кто-то бесконечно долго гладит нас всех заботливой рукой.

Я поднялась в репетиционный зал и весь следующий час разогревалась. Остальные артисты приходили один за другим. Саша явился за пять минут до начала класса с термосом. Положив термос рядом со мной, он стал вращать головой: сначала в одну сторону, потом – в другую.

– Видела толпу снаружи? – спросил он, отклоняясь от станка, пока его спина не вытянулась параллельно полу. Балетмейстер закончил беседовать с концертмейстером, и все танцовщики как по команде встали на ноги, поправляя трико.

– Да, а из-за чего такой ажиотаж? – спросила я.

Саша засмеялся, выпрямляясь.

– Ждут билеты на сегодняшний спектакль. Меня-то они уже знают. Они провели ночь в очереди ради тебя, новой петербуржской звезды. Вся Москва придет на тебя посмотреть.

Я ничего не сказала, укрывшись занавесом безразличия. Саша, явно раздосадованный моей бесчувственностью, оперся рукой о станок, разминая таз. Чего он ожидал? Что я буду в восторге? Или испугаюсь и занервничаю?

– Знаешь, танцовщики бывают двух типов, – тихо проговорила я. – Одни отлично репетируют, а потом у них нервы сдают на сцене, и они выступают хуже, чем танцевали в предшествующие недели. Другие всегда выступают лучше на сцене, когда волнуются, чем на репетициях. Догадаешься, к какому типу отношусь я? – Не дожидаясь ответа, я схватила его термос и сделала глоток. Я думала, что там будет чай или кофе, но в нем оказался горячий шоколад.

– Я люблю сладкое, пытаюсь, по крайней мере, утром баловать себя, – шепотом сообщил Саша, и я не удержалась от смешка. Остальные артисты косо поглядели на нас. Даже балетмейстер прервал рассказ о комбинации на plié и смерил нас суровым взглядом.

Я понимала, что мы оба, с равным чувством осторожности и неизбежности, освободились от личин. Между Сашей и мной теперь было что-то настоящее, манящее и опасное, как пролитая жидкая ртуть. Это ощущали не только мы, но и все окружающие, поэтому были во всеоружии – подобно тому как при выходе из дома подхватываешь зонт, потому что чувствуешь запах молнии во влажном летнем воздухе. Саша избавился в общении со мной от ужимок enfant terrible, той непроницаемой маски, с которой выступал на конкурсах. В отличие от меня он не был сволочным перфекционистом. Он был сверхъестественно красивым парнем, который, вместо того чтобы прикидываться высокомерным снобом и исключительным человеком, дружил со всеми в классе. На нашей завершающей репетиции Саша дурачился, настолько точно подражая другим танцовщикам, что даже Юсупов позволил себе кривую ухмылку.

Когда наступило время разойтись по гримеркам, Саша поцеловал меня в щеку и задержался на мгновение дольше, чем того предполагает обычная формальность. В глубине души я понимала, что он просто настраивался на роль Базиля, безумно влюбленного молодого испанца. В то же время я старалась убедить себя, что это и есть Саша, такой, какой он был в реальности. В балете грань между тобой и ролью стирается настолько, что ты рискуешь утратить понимание, что по-настоящему, а что понарошку. Более того, всякое искусство возможно только в том случае, если творец верит, что оно правдивее реальности. В этом и заключается разница между искусством и чем-то просто красивым.

Поэтому, когда мы стояли за кулисами в ожидании нашего выхода и он обнял и притянул меня к себе, шепнув мне на ухо «merde», я сделала то, чего сама бы никогда не сделала, но что точно сделала бы Китри: поцеловала его и выбежала на сцену. Последнее, что помню, прежде чем я стала Китри, – соленый привкус моря на губах.

После того как Наталью Леонову недавно произвели в прима-балерины, вся Москва ожидала возможности убедиться, как проявит себя на сцене Большого приехавшая из Мариинского театра танцовщица. Сможет ли петербурженка справиться с «Дон Кихотом», самым «московским» из всех балетов? Вердикт таков: двадцатидвухлетняя артистка более чем оправдала резкий взлет на премьерном показе в роли Китри в паре с суперзвездой Александром Никулиным. Уже при первом выходе на бросающем вызов закону притяжения grand jeté стало понятно, что Леонова пришла завоевывать зрителя – и не войском и оружием, а изумительной техникой и неудержимой живостью.

Коллеги по театру характеризуют Леонову как замкнутую, даже несколько таинственную личность. Вне сцены она скорее современна, чем сказочно красива: высокие скулы, темные дуги бровей, волосы до плеч, губы цвета ракушек. Ее практически не узнать в свете софитов в невероятно пылкой, страстной и неотразимой Китри. Предложите этой Китри лук и стрелы Купидона – она скажет вам: «Лук и стрелы – для трусов, подавайте мне меч». Испанка всегда берет от мира то, что пожелает. Главным испытанием возможностей артистки стала кода в третьем акте, когда она головокружительно быстрыми тридцатью двумя fouettés привела зрительный зал в неистовство. Воздух прорезали многочисленные «браво» и звонкий свист. Услышав овации, Леонова поступила в соответствии с освященной историей традицией Большого: кивком попросила дирижера повторить коду на бис и в новь идеально исполнила все тридцать два fouettés. На этот раз возникло впечатление, будто почти двухсотлетняя крыша театра от оглушительного рева зала слегка воспарила над опорами. Разумеется, московская публика всегда ценила артисток, рискующих исполнять на сцене смертельные трюки и выходящих из них живыми. Вот где подлинный героизм. И именно за то мы любим балет: в своих лучших проявлениях он – чудо.

Партнерство Леоновой с Никулиным, которого в зарубежных СМИ теперь называют не иначе как «Александром Великим», по всей видимости, большая удача. Никулин – не шаблонный принц или немецкий кавалер, от него исходит сияние необработанного золотого самородка, обликом он напоминает героя скандинавских мифов. Она же смуглая, чувственная и величественная. И Леонова и Никулин – феерические артисты балета, продолжатели лучших традиций Большого, и они подстегивают друг друга, демонстрируя пределы человеческих возможностей – как эмоциональных, так и физических. Никулин заботливо, даже почтительно поддерживает партнершу, что несвойственно танцовщикам-виртуозам. Спектакль положил конец слухам о якобы расколе в труппе, вызванном слишком стремительным взлетом Леоновой. В недавнем интервью Le Figaro Дмитрий Островский, на протяжении многих лет ведущий артист Большого, назвал решение администрации скандальным. «В последнее время некоторые исполнители добиваются карьерного роста исключительно тем, что делят постели с начальством», – заявил Островский, не называя имен. На вопрос интервьюера, имелась ли в виду Леонова, Островский ответил в своей фирменной двусмысленной манере: «Люди готовы выкладывать деньги ради того, чтобы понаблюдать за летающей свинкой. Но что произойдет, если зверюшка устроит себе передышку? Ее съедят».

В бар, выбранный Дмитрием, ведет дверь без вывески у подножия длинной лестницы со стороны улицы. Я толкаю ее, и мимо меня протискивается высокая рыжеволосая женщина в бархатных туфлях на платформе.

– Простите, – говорит она, слегка задевая меня широкими плечами пловчихи. Под мягкой, липкой кожей ощущаются мощные мышцы.

Моим глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть к купающемуся с наступлением ночи в медном сиянии лавовых ламп интерьеру. Звучит мрачноватый джаз. Я оглядываю немногочисленную молодежь и замечаю у барной стойки цвета оникса потягивающего напиток Дмитрия. Увидев меня, он жестом подзывает бармена.

– Что ты будешь? – Дмитрий смотрит на меня. Я разглядываю выстроившиеся вдоль стены бутылки, излучающие соблазнительное сияние. Я готова к любому искушению.

После паузы я качаю головой.

– Я больше не пью.

– Наташа, – медленно начинает он, – ты в России. Мы бросаем пить, только когда прощаемся с жизнью.

Я ничего не говорю, и он показывает бармену два пальца.

Вскоре перед нами появляются две рюмки.

– Будем, – провозглашает Дмитрий, поднимая стопку. Когда я отвечаю ему выразительным взглядом, Дмитрий хмыкает и опрокидывает рюмку. – Люблю пить, когда на меня смотрят с ненавистью. Так вкуснее. – Он причмокивает губами. – Почему ты сердишься, Наташа?

– После всего того, что ты сделал со мной? Как тут не злиться? – Я фыркаю. – Ответь мне: за что? Чем я так тебе насолила?

Дмитрий вздыхает.

– Вот почему женщины такие. Они лелеют обиды до скончания дней, а потом вечно призывают тебя к ответу. – Он глядит куда-то вдаль. При таком освещении его зеленые глаза кажутся рубинами. – Задавалась ли ты когда-нибудь вопросом, какой бывает любовь без этих двух крайностей? Любовь должна быть как прыжок в море с обрыва. – Он снова жестом заказывает себе еще выпивки. – В двух словах: без раскаяния.

– Скорее уж любовь бездумная и роковая, – отзываюсь я, и он вновь ухмыляется.

– А настоящая любовь просто обязана быть бездумной и роковой! – Он выпивает. – Помню, какую ночь Мишель и я подарили друг другу в Ницце. На следующее утро я проснулся в постели один с запиской: «J'ai passé une nuit délicieuse». Несколько слов, никаких объяснений. По-прежнему лучшая история любви за всю мою жизнь.

– Рада за тебя, – говорю я.

– Внутри тебя чувствуется сталь. Ладно. Скажу тебе за что. – Он выдерживает паузу, заглядывая мне в глаза. – На первых порах в Большом я как-то спросил Алыпова про клакеров. – Я вспоминаю восседающих на дешевых местах завсегдатаев театра, некоторые из которых за десятилетия посещений приобрели повадки полуофициальных сотрудников. – Подошел и спрашиваю, – продолжает Дмитрий, – «зачем вы платите этим гопникам за аплодисменты? Нашего мастерства не хватает?» И знаешь, что он мне ответил? – Он останавливается и задирает черные брови. – Он на полном серьезе заявил: «Дмитрий, это же традиция. Когда балерина делает fouetté, зал обязан поприветствовать ее хотя бы тремя „браво“ во весь голос!» – Дмитрий хмыкает, припоминая театр и клакеров, прилежно выкрикивавших хвалу небожителям на сцене.

– Какое отношение это имеет к нам? – спрашиваю я, теряя нить разговора. С Дмитрием всегда блуждаешь в потемках, а тем более теперь, когда я так долго обхожусь без таблеток и алкоголя. В горле пересохло, а верхние веки подрагивают.

– Наташа, я даю тебе подсказку, – заявляет Дмитрий. – Традиция. Все, что я делал с тобой, – по традиции. Мы оба прекрасно понимаем, что, когда покоряешь вершину, все хотят, чтобы ты сорвался вниз, и единственная возможность отстоять территорию – нападать первым. Травля от артиста такого уровня, как я, – высшая форма лести.

– У меня голова разболелась, – говорю я.

– Это оттого, что ты живешь прошлым.

В медном свете его голос отдается мутным эхо. Я качаю головой и поворачиваюсь, чтобы попросить воды – но бармена и след простыл. В баре вообще никого нет. Музыка стихла. Мы одни. Сердце снова колотится.

Дмитрий улыбается.

– Наташа, – начинает он, и его голос оборачивается чем-то мягким и черным. Что-то мягкое и черное падает с потолка, подобно снегу. Перья.

– Это сон, – говорю я. – Ты ненастоящий.

– Если я ненастоящий, то все это не будет иметь никакого значения. – Дмитрий протягивает руку и касается моей щеки. Я обнимаю его. Когда наши губы встречаются, тысячи черных перьев скрывают нас во тьме.

Мне всегда нравилась эта серая фаза перехода, отделяющая сон от яви. Нравилась потому, что в ней нет углов. Что бы про меня ни говорили, я не жестокий человек. Мне далеко до Аттилы. Люди воображают, будто я каждое утро, едва выпрыгнув из постели, начинаю муштровать себя, однако мое любимое занятие – плыть как можно дольше на плоту посреди этого подернутого туманом озера. Веслом я поддеваю частички сновидений и мыслей и сортирую их на воспоминания и фантазии, важное и незначительное. Перешивка горы пуантов – воспоминание, незначительное. Мама куда-то едет, а я сижу на пассажирском сиденье – фантазия, незначительная: мама так и не научилась водить, и никуда мы вместе не съездили. Дух захватывает, когда понимаешь, сколько в твоей личности и жизни чистой выдумки, событий, которых никогда не было и никогда уже не будет. И тем не менее все, определяющее наше сознание, – настоящее, оно имеет вес и собственную силу притяжения. Точь-в-точь как Вселенная, которая, как утверждают, содержит в себе больше темной материи, чем бытия.

Иногда в сновидениях я разбираю сложные математические задачи или пишу целое либретто на французском – тогда я понимаю, что мой разум готов решать проблемы, хотя, конечно, результаты этого процесса ни к чему не применишь. Однако есть и золотая середина, где бессознательное при всей своей скорости и смелости создает новые возможности для моей жизни наяву. Интервьюеры часто спрашивали меня: «В чем секрет ваших прыжков и вращений?» И я всегда отвечала, что этой способностью меня наделила матушка-природа, и по большей части так оно и есть. Но именно в грезах я додумалась до того, как выкручивать спину и плечи, чтобы делать лишний поворот, и как вытягивать руки, чтобы продлить ballon и увеличить амплитуду прыжка еще на треть метра. И потом я, удерживая новую идею камешком в руке, плыву по озеру, пока туман не рассеивается, а я не сталкиваюсь с острыми углами реальности.

Еще не открывая глаз, я припоминаю прошлый вечер. Я ясно помню ужин у Нины, а вот все, что было после, – покрыто тайной. Отвратительной тайной, если начистоту. Я делаю глубокий вдох и возвращаюсь в реальность. К моему облегчению, я в постели гостиничного номера одна. Голая, что немного странно, но паниковать еще рано. Я осматриваюсь в поисках мобильника, но нигде его не вижу. Исчезла и моя вчерашняя одежда. В конце концов телефон я все-таки нахожу – он лежит на полу балкона экраном вниз, словно и у него выдалась достойная сожалений ночь. Я пригибаюсь и стараюсь дотянуться до него рукой, чтобы меня не заметили прохожие внизу. Возвращаюсь в кровать и проверяю нашу переписку с Дмитрием, и мое сердце замирает, когда я вижу последнее сообщение – адрес того залитого медным светом бара. Отправлено в 21:40. Я почти поверила, что это был сон.

Я бросаю телефон в одеяло, которое от ночной возни свернулось раковиной улитки в тумане. Пью воду, прежде чем залезть под душ. Поток горячей воды сразу меня успокаивает. Я с удивлением отмечаю, что, хотя мое сознание и кажется клубком пряжи, слишком уж растрепанным, чтобы когда-нибудь вернуться к прежней форме, тело мое стало сильнее, стройнее и здоровее, чем накануне. Ступни и щиколотки – устойчивее и не так воспалены. Это открытие наполняет меня смутными надеждами, что моя аскеза была правильным решением. Пусть даже при этом обрушатся ветхие застенки моего разума.

В лобби Игорь Владимирович машет мне рукой и бросается навстречу с фирменным пакетом.

– Добрый день, Игорь Владимирович, – приветствую его я с некоторой долей высокомерия. Все мои наваждения заставляют меня инстинктивно заковаться в броню и попытаться сохранить последние остатки разума.

– Добрый день, Наталья Николаевна, – отвечает с дружеской улыбкой управляющий, передавая мне пакет. – У меня для вас кое-что есть.

Я сую руку в пакет, ожидая вытащить оттуда новый тренировочный комплект от Дмитрия. Вместо этого у меня в руке оказывается моя вчерашняя одежда: вязаный хлопковый топ, трико и штаны для разогрева.

– Мы нашли их утром на тротуаре под окнами, и я узнал ваши вещи. – Управляющий говорит почти извиняющимся тоном. Я благодарю его со всем достоинством, на которое только способна, одновременно стараясь принять тот факт, что, по всей видимости, в какой-то момент, который я не помню, я разделась прямо на балконе. Это не важно, убеждаю я себя. Важно то, что вопреки всему сегодня я чувствую себя лучше впервые за долгое время. Боль в ногах почти утихла, я ощущаю силу в руках и спине. То ли благодаря ужину у Нины, то ли благодаря избавлению от зависимости.

Даже Света замечает изменения. Она с одобрением смотрит на меня во время упражнений у станка. Мы безмолвно обмениваемся полными ожиданий взглядами. Перед тем как выйти в центр зала, я впервые за два года надеваю пуанты. Меня поражает, как быстро ноги вспоминают забытое ощущение, каково это – носить пуанты, даже если пока и не танцуешь в них. Света задает мне комбинацию на battements tendus и добавляет:

– Только один pirouette. Помни: один идеальный pirouette сложнее тройного.

Большую часть жизни pirouettes казались мне самым естественным движением. Только после травмы стало понятно, чего они стоили большинству танцовщиков. Но сегодня я не боюсь pirouettes и без всякого напряжения выполняю комбинацию. Мы со Светой улыбаемся друг другу, боясь сглазить. Занятие мы заканчиваем на высокой ноте: petit allegro, простая комбинация маленьких прыжков, которая в Вагановке показалась бы мне скучной. Впрочем, без разницы. За два с лишним года я наконец снова парю в воздухе.

– Думаю, ты будешь готова репетировать вариации через пару недель. Сегодня ты справляешься с одинарными pirouettes, а через месяц выйдешь на сцену, – говорит Света, поочередно выключая аудиосистему и освещение.

– Ты думаешь, это возможно? – спрашиваю я, пытаясь отдышаться.

– Конечно. Я через месяц после родов была на сцене – и в этом нет ничего особенного, – сухо замечает Света. – Если тебе кажется, что это сложно, представь себе, каково танцевать после того, как у тебя появился ребенок. – Света проводит рукой от талии до бедра, будто изображая жестом саму идею деторождения. Однако Света относится к тому роду миниатюрных и жилистых женщин, которые мало меняются физически с шестнадцати до шестидесяти лет. Ее коренастая и одновременно изящная фигура напоминает хрустящую морковку. Я не могу избавиться от этого образа.

Когда мы выходим из репетиционного зала, Света стукает себя по лбу и бормочет:

– Ой, чуть не забыла. – Она копается в спортивной сумке и вытаскивает коричневый сверток. – Вот, это тебе.

Внутри – две стеклянные банки с домашним супом, роллы, авокадо и пакетики чая.

– Не надо было… – начинаю я, но Света нетерпеливо отмахивается.

– Только так я могу быть уверена, что ты поешь. Помни: тело не окрепнет, если ты не будешь есть.

Я киваю и на прощание обнимаю ее. У меня бурчит в животе при виде супа, и я понимаю, что ничего не ела после ужина у Нины накануне. Я забираюсь в такси, и мы присоединяемся к вечерней пробке на дорогах, обвивающих город, словно клубок змей. Потихоньку включаются неоновые огни, будто дирижер подает им знак исполнить свою партию в симфонии ночи. Как здорово, что я могу быть как вне ее, так и ее частью. Мозг превращается в желе. Спина вжимается в сиденье, а веки начинают слипаться.

– А вы, случаем, не балерина? – спрашивает водитель, и я снова открываю глаза.

– Да, – отвечаю я, даже из вежливости не стараясь звучать дружелюбно.

– Я хотела танцевать, когда была маленькой. – Ничуть не сконфузившись, водитель бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида. В ее глазах отражается отблеск уличных фонарей.

Я молчу, надеясь, что она поймет намек и прекратит беседу.

– Но у меня не то телосложение, – все-таки продолжает женщина. – Мне казалось, что я маленькая девочка внутри большой нескладной раковины. Уверена, вы такого не чувствовали. Словно ваше тело вам не принадлежит. – Она снова ловит мой взгляд в зеркале, и я задаюсь вопросом, почему она кажется мне такой знакомой.

– Я все время это чувствую, – отвечаю я, и водитель хрипло смеется.

– Иногда я настолько отстраняюсь от собственного тела, что вижу себя как бы вне его. Понимаешь, о чем я? – проговаривает она, машинально поглаживая руль вытянутым большим пальцем. Я качаю головой. – Я как-то наблюдала за тем, как я проснулась, позавтракала, сходила на работу, вернулась домой и легла спать. Целый день смотрела на себя со стороны, будто призрак. – Она снова смеется. Длинные прямые волосы отливают красным у подголовника. У меня по спине бегут мурашки, когда я понимаю, где ее видела. Покачиваясь на бархатных туфлях, она выходила из подпольного бара прошлой ночью. За мной следят. Или у меня галлюцинации?

Мы на Адмиралтейском проспекте. Оживленная, ярко освещенная улица.

– Я передумала. Можете меня высадить на углу? – бормочу я.

Женщина продолжает молча вести машину. И снова по спине пробегает холодок.

– Остановите машину, – произношу я громче, избегая взгляда в зеркале. – Остановитесь!

Прежде чем я срываюсь на крик, движение замедляется, и я вырываюсь из едва плетущегося такси и бегу прочь. Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь в безопасности, за дверью своего номера в «Гранд Корсакове». Только вот кровать, диван и балкон исчезли – я в одной из студий Большого.

В снопе белого солнечного света стоит Саша в черных майке и трениках. Он поворачивается ко мне и спрашивает:

– А вот и ты. Где была?